Кирилл ведет себя довольно нагло, словно мы с ним настолько близки, что можно запросто гулять по чужому дому. Он входит в коридор первым, затем проходит в зал, совмещенный с кухней. Крутит головой, рассматривая интерьер, и молча направляется к холодильнику. Я неуверенно плетусь следом, пораженная поведением Беркутова. Даже завидую его раскрепощенности.

– Да у тебя тут мышь повесилась, – заявляет Кир, заглядывая в холодильник.

Я подхожу к нему, смущенно завожу руки за спину и тихо отвечаю:

– Просто не было времени готовить.

– Зато продукты есть, – констатирует он.

– Может, заказать тебе пиццу? – я почему-то ощущаю вину.

Денис ненавидит, когда дома нет еды. Он сразу кривится и смотрит так оскорбительно, что мне хочется отвернуться. Дэн не из богатой семьи, но его мать домохозяйка, повернутая на готовке, уборке и всяких бытовых делах. Она приучила своего сына к тому, что он просыпается, а на столе уже стоит тарелка с чем-то вкусным: блины, сырники, запеканка или какой-нибудь салат.

Первое время, когда Денис только начал оставаться у меня, я честно пыталась соответствовать его ожиданиям: вставала раньше часа на два, делала прическу, легкий макияж и готовила. А однажды проспала, потому что валилась с ног после экзамена. Дэну это не понравилось, мы поругались. Тогда я сказала, что согласна готовить, но больше подрываться в пять утра не буду. Ему мой ультиматум не особо понравился, но он все-таки принял его.

– Зачем? Тут куча продуктов, – замечает Кир.

– Это не говорит о том, что я должна превратиться в золушку и… – начинаю заводиться, плечи моментально напрягаются. Понимаю, что веду себя неправильно, однако ничего не могу с собой поделать. Почему все вокруг хотят что-то слепить из меня?..

– Я и сам могу попробовать.

Всего одна фраза, но она будто выбивает весь воздух из легких. Поднимаю голову и не могу поверить своим ушам, глазам, да вообще все происходящее не вяжется с образом бэдбоя и бабника. Кирилл выкладывает продукты на кухонную столешницу с таким важным видом, словно шеф-повар.

– Ты… будешь готовить?

– Не знаю, – весело отвечает он. – Но я попробую, говорю же. Для начала надо раздеться.

– Чего? – ошарашенно шепчу я.

Беркутов не обращает на меня внимания, стягивает толстовку и кидает ее на стул, оставшись в белой майке. Я тайком поглядываю на его подтянутые руки, он вообще весь такой спортивный, но не сильно перекачанный, в меру, как красавчики из соцсетей.

– Так-с, – с умным видом Кирилл берет разделочную доску и нож Сантоку[4]. – Ты иди пока, отдохни. А я тут попробую не спалить кухню.

– Ну ладно… – шепчу и неуверенно ухожу.

Пока переодеваюсь в домашний спортивный костюм, не могу отделаться от странного ощущения: с одной стороны, мне легко, даже хочется улыбаться, с другой – немного тревожно. Я же не совершаю ошибку?..

С кухни доносится песня, до боли знакомая. Я завязываю волосы в хвост и иду на звуки мелодии. Однако возле дивана останавливаюсь, в очередной раз не в силах поверить своим глазам. Кирилл пританцовывает, двигая бедрами под трек Алексея Воробьева. Беркутов подкидывает болгарский перец, затем ловит его и тут же шинкует. Он делает это настолько ловко, что, пожалуй, многие повара бы позавидовали его мастерству.

Я тихонько подхожу ближе, продолжая наблюдать что-то безумно забавное. А Кирилл еще и подпевает:

– Самая красивая, глаза как небо синие[5], – он двигается плавно, будто всю жизнь занимался танцами. В ход идет картошка, затем кабачок. Кир мастерски расправляется с овощами, а я из последних сил сдерживаю смешок.

Беркутов крутится вокруг своей оси и замечает меня. Мне хочется спрятаться, чувствую себя пойманной на подглядывании, но Кирилл продолжает танцевать, словно дурашливый мальчишка, совсем не стесняясь меня. Тогда я, набравшись храбрости, подхожу к столу и усаживаюсь на барный стул.

– Убегает от меня, не зная, что на свете нет красивее, чем она, – поет Кирилл, скидывая овощи в сковородку вок.

Я молча наблюдаю за ним и улыбаюсь. Не могу ничего с собой поделать. Плохое настроение вмиг улетучилось, хотя, кажется, его и не было. Я даже качаю в такт ногой, борясь с желанием тоже потанцевать. Раньше мне нравилось отдаваться ритмам, становиться единым целым с мелодией, отпускать реальность. Раньше…

Кир откладывает нож и выключает музыку.

– Ты умеешь шинковать? – решаюсь завести разговор. На моей кухне реально готовит парень? Такое вообще возможно? Парни не из телика умеют готовить?

– Нет, – пожимает он плечами, двигая сковородку, и овощи сами переворачиваются в воздухе.

– Тогда что это?

– Соблазняю тебя. Как такой вариант? – объявляет Кирилл возвышенным тоном, будто передо мной не обычный парень, а самый настоящий король или рыцарь. Потом, правда, Беркутов начинает смеяться, и его игривость ненароком передается мне.

– Ну… на троечку, – я и сама толком не понимаю, почему решаю подыграть. Читая романы о любви, мне много раз хотелось оказаться на месте главных героинь: побыть веселой, сексуально-роковой красоткой, которая знает себе цену. Но рядом с Денисом я не могу ни шутить, ни тем более кидать такого рода намеки. У нас все по-другому.

– Может, мне надо было снять майку? – Кирилл поворачивается и играет бровями.

– Оставь этот прием для своих подружек.

– А какой прием нравится тебе? Постой, только не быстро, я должен записать, – он берет телефон, открывает заметки и поворачивает ко мне экран.

С моих губ срывается смешок, Кирилл тоже улыбается. И я опять невольно заостряю внимание на его улыбке, такой открытой и дружелюбной…

Прекрати, Диана. Не сохраняй этот кадр в своей памяти.

– Не знаю, – пожимаю плечами.

– Совсем не знаешь? – он наклоняет голову набок.

– Совсем, – признаюсь я. – А ты?

– А что я? – Кирилл возвращается к готовке: солит, перчит, затем мешает. Мне нравится наблюдать, как Беркутов готовит. Но еще больше нравится осознавать, что он готовит для нас двоих. Для меня никто, кроме поваров, не готовил, даже мать.

– Что должна сделать девушка, чтобы ты влюбился в нее? – рискую задать вопрос.

– Ничего, – с ходу выдает Кир.

– Совсем? Почему?

– Потому что я не планирую влюбляться. Зачем такие сложности?

– Значит, – делаю разочарованный вдох, мне почему-то хотелось услышать другое, – ты вроде волка-одиночки?

– Я вроде льва, у которого бесчисленное количество львиц, – самоуверенно заявляет этот умник.

Он берет тарелки и раскладывает рагу, крутит их, рассматривает, потом салфеткой убирает всякие крапинки.

– Прошу, угощайся, принцесса.

Я беру вилку и по одному запаху понимаю – будет вкусно. И хотя до этого у меня не было аппетита, сейчас желудок урчит. Да и блюдо выглядит привлекательно: все ломтики аккуратно нарезаны, ничего не разваливается, не пригорело. Едва сдерживаюсь, чтобы не сказать «вау».

Кирилл садится напротив, но не притрагивается к еде, только склоняется над тарелкой. Ждет, пока попробую я и оценю.

– Что ж, приятного аппетита. – Я накалываю на вилку кабачок с картошкой и кладу в рот. Овощи тают, невероятно вкусно.

Беркутов тайком поглядывает на меня, скорее всего, думая, что это останется незамеченным.

– Вкусно очень, – с улыбкой говорю ему.

– Ты не подумай! Я не ждал твоей реакции, вообще первый раз готовлю, – тут же отмахивается он и пробует сам. – Просто… а вдруг несъедобно?

На короткое мгновение мы пересекаемся взглядами. Я ловлю себя на мысли, что в этой квартире еще ни разу не пахло так вкусно. И дело, кажется, вовсе не в еде.

– Не переживай, если что – я умру первой.

– Да ладно, – к нему возвращается былой вид весельчака. – Я тебя откачаю. Скажу по секрету: я неплохо делаю искусственное дыхание.

– Поверю на слово, – чувствую, как щеки краснеют, и тут же ругаю себя: это глупо, неправильно. У меня есть… Денис. А у Кирилла целый фан-клуб поклонниц. Матвей говорил, после игр девчонки поджидают их у входа с плакатами.

– Ты, наверное, каждой вот так готовишь? – слетает с моих губ. Я прикусываю язык, поражаясь тому, зачем вообще это говорю. Денис! Настойчиво напоминаю себе. У меня есть Денис!

– Нет. Я никому не готовлю, просто решил спасти от голода тебя и себя.

– Геройствуешь, значит?

Мы уплетаем ужин, не замечая, как быстро пустеют тарелки. Рагу получилось настолько отменным, что я готова попросить добавки.

– Доказываю тебе, что лучше меня нет никого.

Звучит так самоуверенно, что я не сдерживаю смешок. Нам, оказывается, так легко общаться друг с другом, словно мы давние друзья.

– Кстати, – я поднимаю голову, – хотела спросить…

– Спрашивай.

– Ты ходил на кулинарные курсы?

– Нет, – отмахивается он. – Я в детстве любил наблюдать, как мама… – Кирилл вдруг замолкает, уголки его губ опускаются. Он больше не улыбается, и взгляд становится таким одиноким, пустым. – Как мама готовит.

Беркутов поднимается из-за стола, берет пустую тарелку и отправляет ее в раковину. Он стоит ко мне спиной, поэтому я не могу видеть выражение его лица, но понимаю, что Кирилл сказал что-то личное. И это что-то ранило его. Каждая мышца в его теле напрягается, и теперь Беркутов напоминает скалу. Неприступную. Обросшую сотней слоев. Но если надколоть один, следом за ним посыплются остальные, и рано или поздно вскроется сердцевина.

– А моя мама не готовит, – признаюсь я, подхожу к Кириллу, тоже ставлю тарелку в раковину и включаю чайник. – Она вообще… Будто забыла, что значит быть матерью, – срывается у меня.

Теперь и я мрачнею. Сказать по правде, мне жаль маму, но в то же время чертовски обидно, что она позволила отцу сделать из нас вот таких людей. Если обычные дети, когда их обижали, шли к мамам, то я либо рыдала в подушку в одиночестве, либо делилась с Матвеем.

– Зато она жива, – спустя несколько минут добавляет Кирилл.

Я перевожу взгляд на него и вижу, что мы переступили невидимую черту, сделали шаг навстречу друг к другу. Беркутов явно хочет сказать что-то еще, но у меня начинает вибрировать мобильный. Он лежит на столе, поэтому Кир запросто видит появившееся фото Дениса. Губы Беркутова изгибаются в кривой ухмылке, а мне впервые не хочется поднимать трубку.

– Так любишь его? – неожиданно спрашивает Кирилл. Он смотрит на меня очень пристально, будто взглядом касается моих плеч, рук, талии. Но сейчас его взгляд не отталкивающий и не пошлый, каким был в первые дни нашего знакомства, наоборот, он будто согревает, обещает защитить, подарить надежду на прекрасное будущее. А может, это очередной плод моей фантазии… Ну где я и где Беркутов?

– Мне нужно ответить. – Я отвожу взгляд первой, ощущая ком в горле.

– Да, отвечай. Ромео не может ждать, – недовольно хмыкает Кир.

– Ты… – Мне кажется, воздуха стало меньше, я начинаю задыхаться.

Кирилл делает шаг ко мне, наклоняется так близко, что я могу разглядеть маленькую родинку у него на виске. Его теплое дыхание щекочет кожу щек и губы. Мне так стыдно, что я не отталкиваю Кирилла сейчас, что не требую немедленно уйти. Его внимание пробуждает разные чувства, и я ощущаю себя живой.

– Ты мне нравишься, Ди, – обрушивает признание Кирилл. И говорит это без пафоса, с которым подкатывал ко мне в том же лифте. Его признание простое, легкое. Наверное, именно так Кирилл может вскружить голову любой девушке. Одной фразой забрать ее сердце.

– Тебе… пора уже.

– Уверена? – не дает мне поблажки Беркутов.

А я уже ни в чем не уверена. Сегодня он слишком много для меня сделал, пожалуй, столько за три года не сделал Денис.

– Ладно, – вдруг соглашается Кирилл.

Телефон перестает звонить, а это значит, что потом Минаев устроит допрос: он не любит, когда я не отвечаю на звонки.

– Угу, – киваю я.

Кир отходит, но прежде чем уйти, берет мой мобильный и кликает что-то на экране. Его телефон издает короткий звонок. Видимо, теперь у нас есть номера друг друга.

– Проводишь хоть до дверей?

– Конечно, – я киваю и выхожу в коридор первой. Кирилл идет следом.

Мы останавливаемся у входной двери. Беркутов намеренно долго обувает кроссовки, затем неторопливо натягивает толстовку. Я завожу руки за спину. Внутри меня ломает от противоречий: хочется скорее закончить наше общение и, наоборот, попросить его никуда не уходить. Как же так? Как Кирилл умудрился пробить мою скорлупу и подвинуть Дениса?

Кир дергает дверную ручку, переступает порог, но резко поворачивается и вдруг… целует меня в щеку.

– Небольшая плата, принцесса.

Меня будто накрывает волной летнего моря. А в следующий миг Кирилл покидает квартиру, оставив после себя аромат обалденного парфюма в воздухе и запретное чувство свободы.