В сентябре 1941 года Москва уже мало напоминала полную жизни столицу. Зенитные пушки, смотрящие в небо. Серые аэростаты.
Баррикады и противотанковые ежи на улицах. Оконные стекла, заклеенные полосками бумаги крест-накрест, угрожающе дребезжащие во время бомбежки. А ночью город погружался во тьму. «Свет в окне – помощь врагу» предупреждали жителей плакаты ПВО (противовоздушной обороны). Проводилась подготовка к обороне.
В то время Сталинград еще был глубоким тылом. В цехах и на полигонах Сталинградского танкового завода шла напряженная работа – строились танки, готовилось пополнение. В летних сражениях 1941 года Красная армия терпела поражения, но приобретала опыт.
Частью его стало обучение танкистов прямо на заводах. Если раньше даже мелкие неисправности приводили к тому, что экипаж на марше просто бросал танк, то теперь бойцы могли устранить поломку сами. Они получали Т-34, за сборкой которого следили с первого дня.
Командиром одной из формировавшихся в Сталинграде танковых бригад был 40-летний полковник Михаил Катуков.
Катуков Михаил Ефимович (1900–1976) – маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. Начал войну командиром 20-й танковой дивизии, учебно-боевой парк которой состоял из старых машин. В августе 1941-го сумел вывести остатки дивизии из окружения. Первым предложил и отработал тактику танковых засад.
23 сентября 1941 года новенькие тридцатьчетверки погрузили на платформы. 4-я танковая бригада Михаила Катукова направлялась защищать столицу.
Москва чувствовала дыхание войны. Первый налет немецких бомбардировщиков на город состоялся ровно через месяц после начала боев, в ночь на 22 июля 1941 года. Немецким пилотам говорили:
«Вы бомбили Англию. Над Москвой будет намного легче. Если русские и имеют зенитные орудия, то немногочисленные. Они не располагают прожекторами, аэростатами и ночными истребителями».
Однако вскоре от иллюзий не осталось и следа. Небо Москвы защищало более тысячи зенитных орудий всех калибров. Советские ночные истребители атаковали немецкие самолеты при свете прожекторов. Одиночные аэростаты поднимали на высоту до двух с половиной километров, а тандемы – до четырех с половиной, то есть выше, чем в небе над Лондоном.
Из-за опасности столкновения со стальными тросами аэростатов вражеским бомбардировщикам приходилось набирать высоту, таким образом, жертвуя точностью бомбометания.
Бомбы все же достигали цели. Горели вагоны товарной станции Белорусского вокзала, телефонная станция, военные склады. На территорию Кремля упало шесть зажигательных и одна фугасная бомба весом 250 килограммов. Она пробила крышу Большого Кремлевского дворца и потолочные перекрытия Георгиевского зала, но не взорвалась.
К сентябрю налеты сошли на нет. Потери немецких самолетов явно не соответствовали ожидаемому результату.
За весь период войны на Москву было совершено 134 налета, сброшено 1526 фугасных и 45 000 зажигательных бомб. Самый массированный налет произошел 29 октября 1941 года. В нем участвовало более трехсот бомбардировщиков. Взрывы бомб повредили Большой театр, здание МГУ на Моховой улице и один из корпусов ЦК партии на Старой площади.
План нападения на СССР предполагал взятие Москвы в течение первых трех-четырех месяцев войны. Однако бои за Смоленск задержали германское наступление на два месяца. Затем последовали сражения за Ленинград и Киев, и возобновить захват столицы немцы смогли только 30 сентября.
Советское командование предполагало, что враг ударит вдоль шоссе Смоленск – Ярцево – Вязьма. На этом направлении заняли оборону самые сильные войска Красной армии во главе с генерал-лейтенантом Константином Рокоссовским. Немцы действительно любили наступать вдоль крупных магистралей, поскольку это облегчало движение тысяч автомашин моторизованных корпусов. Однако в сражении за Москву решили отступить от этого принципа, променяв удобство на внезапность, и скрытно перебросили из-под Ленинграда 4-ю танковую группу Гепнера. Чтобы скрыть маневр, под Ленинградом оставили только радиста штаба.
Каждый радист, работающий азбукой Морзе «на ключе», обладает неповторимой манерой передачи сообщений, называемой «почерком». Специалисты по радиоперехвату могут без труда определить, кто именно передает радиограмму. Как и отпечатки пальцев, «почерки» не бывают одинаковыми.
Перехватывая радиограммы со знакомым «почерком», советская разведка полагала, что под Ленинградом находятся и войска Гёпнера. Однако там оставались только рация и радист.
Эрих Курт Рихард Гёпнер (1886–1944) – генерал-полковник. Солдаты называли его Старый кавалерист. Однако он был одним из первых, кто понял потенциальные возможности механизированных войск. Перед началом войны назначен командиром 4-й танковой группы.
Впервые на одной линии действовали сразу три танковые группы: Гёпнера, Гудериана и Гота, которого в октябре сменил генерал-полковник Георг Рейнгардт.
По замыслу немецкого командования сосредоточенные удары танковых групп должны привести к окружению и уничтожению основных сил Красной армии, оборонявших Москву. Операцию назвали «Тайфун».
Первый удар враги нанесли под Брянском. Командующий Брянским фронтом генерал-полковник Еременко считал, что немцы будут наступать прямо на Брянск – крупный узел дорог. Однако утром 30 сентября танки Гудериана атаковали гораздо южнее, в районе Шостки и Новгорода-Северского.
Хайнц Вильгельм Гудериан (1888–1954) – генерал-полковник, командующий 2-й танковой группой, главный теоретик блицкрига с широким применением танков, «отец» немецких танковых войск. Именно он задал стиль командования войсками с передовой. Ключевые решения принимал, самостоятельно наблюдая за происходящим на поле боя.
Уже через три дня немецкие танковые клинья вышли в тыл войск Брянского фронта, окружив главные силы генерала Еременко. Еще через два дня противник подошел к Орлу.
Чтобы задержать генерала, советское командование приняло необычное решение: в Орле, где практически не было войск, выбросить десант. На опустевший аэродром на посадку зашли гиганты бомбардировщики ТБ-3 и транспортники Ли-2. Немцы открыли шквальный огонь, и последним самолетам пришлось уходить на другой аэродром. Но более шести тысяч солдат с вооружением и техникой удалось перебросить.
Перерезав шоссе Орел – Мценск, десантники вступили в бой с немецкими передовыми частями, рвавшимися к Туле. А вскоре на выручку подошли и новенькие тридцатьчетверки из Сталинграда – 4-я танковая бригада полковника Катукова.
Танковые бригады пришли на смену разгромленным механизированным корпусам. Механизированный корпус имел в распоряжении 36 000 человек, 1031 танк, артиллерию и другую технику. Управлять такой массой было довольно сложно. Новые танковые бригады насчитывали всего 3000 человек, 91 танк и артиллерию и оказались гораздо мобильнее.
Под Мценском Михаилу Ефимовичу предстояло опробовать тактику танковых засад, продуманную им на полигоне под Сталинградом. Суть состояла в выборе укрытия для танка. В складках местности, за скирдами, кустарником или строениями готовилось несколько позиций, чтобы техника во время сражения могла их менять. Кроме того, готовились ложные позиции, на уничтожение которых противник расходовал бомбы и снаряды.
Осенью 1941-го пушки Т-34 поражали любой немецкий танк с километра. Но ключ к успеху заключался в хладнокровии танкистов. Катуков приказывал:
«Только тогда, когда вражеские машины подходят на 200–300 метров, засады открывают огонь по атакующим в упор наверняка».
Действуя против колонны немецких танков, огонь открывался сначала по головной машине, а затем – по замыкающей. Создав таким образом затор, солдаты расстреливали всю колонну.
Именно в бригаде Катукова служил советский танковый ас Дмитрий Лавриненко. Всего за два с половиной месяца он провел двадцать восемь боев и уничтожил 52 танка, став самым результативным танкистом Красной армии за всю войну.
Тактика танковых засад оправдала себя полностью. Выигранное время позволило укрепить оборону Тулы, и наступление Гудериана южнее Москвы остановили.
Но когда в Орле высаживался советский десант, немцы нанесли главный удар. Танки обрушились на Резервный и Западный фронты в тех местах, где не ждали – по обе стороны от шоссе Смоленск – Вязьма. Советская оборона на этих направлениях была слабой, и остановить клинья оказалось невозможно.
Прорыв вражеских танковых групп заставил Ставку Верховного главнокомандования задуматься об отходе на восток. 4 октября Конев доложил Сталину об угрозе выхода противника в тыл его войск. Но команды отступать не последовало.
Через два дня после начала сражения командование Красной армии еще отказывалось поверить в безусловный проигрыш.
Гитлер же подобных сомнений не испытывал. В тот же день с трибуны берлинского Спортпаласа тот выкрикнул толпе:
«В эти часы на Восточном фронте происходят грандиозные события. Уже 48 часов ведется новая операция гигантских масштабов. Она приведет к окончательному уничтожению врага на востоке».
Ставка санкционировала отход войск лишь на следующий день. Было уже поздно – в районе Вязьмы части двух немецких танковых групп встретились, и наши части попали в «кольцо».
Но и те дивизии и полки, которые избежали окружения, не оставались единым организмом. Начался «драп-марш» – таким горьким словом называли солдаты паническое бегство армии. Столкнувшись с превосходящим по силе противником, бойцы оказались деморализованы. Даже в официальные документы просачивались слова о состоянии людей.
Из донесения штаба 43-й армии:
«Особенно свирепствует авиация. Она совершает систематические налеты группами по 20–25 самолетов. Все оставшиеся стали какими-то очумелыми».
Авиаудары выводили из равновесия даже закаленных солдат и командиров.
Юнкерс Ю-87 «Штука» – пикирующий бомбардировщик – один из символов немецкой «молниеносной войны». Самолеты по очереди пикировали на цели, с большой точностью поражая тяжелыми бомбами. Затем техника выстраивалась в круг, сбрасывая легкие бомбы и огнем пулеметов уничтожая второстепенные объекты. «Карусель» могла продолжаться около часа. Случалось, что после такого налета наземные части почти не встречали сопротивления. Передовая была мертва…
Главные силы группы армий «Центр» сдерживали окруженные армии Конева и Буденного. Но несколько танковых и моторизованных дивизий, в том числе эсэсовская «Райх», двинулись на восток. Им предстояло стать теми счастливцами, кто первым войдет в русскую столицу.
На пути к Москве находился лишь один отряд – группа парашютистов-диверсантов под командованием майора Старчака.
О прорыве немцев и беспорядочном отходе войск фронта в батальоне Старчака узнали вечером 4 октября. Вариант с отходом и перебазированием на восток был десантниками сразу отброшен. Впоследствии Старчак вспоминал: «Я показал товарищам сорванную по моему приказу табличку с придорожного столба. На табличке была цифра “двести пять”. Именно столько километров до Москвы. Фашисты рассчитывают добраться туда на танках и автомашинах за несколько часов. Но мы нарушим вражеские планы!»
Парашютисты заняли оборону у моста через Угру. На рассвете следующего дня в хвосте отходящих частей мелькнули немецкие бронетранспортеры. Однако «блицкрига» не получилось. Вооруженные только винтовками, пистолетами и бутылками с зажигательной смесью, советские десантники оборонялись у моста несколько часов. Только в середине дня им пришлось отойти. Так, отходя от рубежа к рубежу, бойцы майора Старчака сражались в течение пяти дней. Когда из тыла им на смену подошла танковая бригада, на придорожном столбе стояла отметка 180 – немцам удалось продвинуться всего на два десятка километров. Однако из 430 десантников в живых остались всего 29 человек.
В тяжелых условиях Ставка приняла решение доверить командование частями Красной армии на Московском направлении яркому полководцу и талантливому стратегу Жукову. Когда стали понятны масштабы катастрофы под Москвой и был отдан приказ на отход, Сталин вызвал Георгия Константиновича из осажденного Ленинграда.
Прибыв в Ставку и бегло ознакомившись с обстановкой, генерал сделал простой, но страшный вывод:
«Фронта обороны на западном направлении фактически уже нет, образовалась ничем не заполненная большая брешь, которую нечем было закрыть, так как никаких резервов нет. Все пути на Москву, по существу, открыты».
Произнесенные Гитлером в берлинском Спортпаласе слова, казалось, воплощались в реальность. Однако окружение советских войск под Вязьмой еще не означало уничтожения. Немецкие танки, стоявшие по периметру Вяземского котла, держали армии в кольце, но на Москву не шли. К столице пока продвигалось только несколько дивизий.
Перед Жуковым стояла задача остановить передовые вражеские части и заново организовать оборону города, пока не обрушилась вся мощь «Центра».
Последним препятствием на пути противника была Можайская линия обороны, в ста двадцати километрах от столицы.
«Можайская линия» – одна из оборонительных линий длиной около 250 км, построенных жителями столицы и близлежащих областей для защиты Москвы. Она состояла из противотанковых рвов, бетонных долговременных огневых точек – ДОТов, где могли устанавливаться как пулеметы, так и противотанковые пушки.
К началу октября там находились только строители. Георгию Константиновичу предстояло заполнить укрепления войсками. Первыми направили курсантов военных училищ. Бросать в бой будущих офицеров командование любой армии решалось только в критические моменты, но ситуация под Москвой становилась отчаянной.
Защитить фронт длиной более двухсот километров одними курсантами, конечно, нельзя. Требовались резервы. Теоретически они имелись – семь формируемых стрелковых дивизий. Но необученные части задержали бы противника в лучшем случае на несколько часов. В столь мучительных условиях советскому командованию пришлось принять одно из самых трудных решений за всю войну.
В сентябре 1941-го в блокадном Ленинграде начинался голод. Доставлять продукты становилось все труднее, и Красная армия накапливала силы для прорыва блокады.
Но спустя несколько часов после катастрофы под Вязьмой операцию отменили. «Ленинградские» дивизии получили приказ грузиться в эшелоны. Поезда пошли под Москву на Можайскую линию обороны.
Солдаты дивизии «Райх», первыми устремившиеся к столице, вскоре пожалели об участи первооткрывателей. На Бородинском поле, где в 1812 году произошло сражение с армией Наполеона, позиции заняла прибывшая с Дальнего Востока 32-я дивизия полковника Виктора Полосухина. Примечательно, что штаб располагался именно там, где в сентябре 1812 года находился командный пункт Кутузова.
Немецкие танки показались на шоссе Москва – Минск. Они шли по магистрали колонной по два. По обеим сторонам дороги располагались советские ДОТы с противотанковыми пушками. У деревни Ельня шоссе спускалось в глубокую лощину к реке. Дождавшись, когда техника спустится в низину, советские артиллеристы открыли огонь. Развернуться танки не могли, и на дороге образовался затор. В результате всю передовую колонну уничтожили.
В составе вермахта находилось несколько батальонов французских добровольцев так называемого Легиона французских добровольцев против большевизма. У Бородина фельдмаршал фон Клюге обратился с речью, напомнив, как во времена Наполеона французы и немцы также вместе сражались против русских.
На следующий день легион ринулся в бой, но не выдержал даже первой советской контратаки и был полностью разгромлен. Уцелевшие солдаты отошли в тыл, а затем отправились на запад.
Приказ Жукова однозначен: «Продолжать упорную оборону на Можайском рубеже». Каждый день, выигранный в битве, давал возможность подтянуть из глубины страны к Москве еще одну боевую часть.
За пять дней гитлеровцам удалось продвинуться всего на 300 метров. Дивизия «Дас Райх» несла огромные потери: большинство командиров были убиты или получили ранения.
Немцы попытались сломить сопротивление защитников Москвы шквалом огня.
Иван Макуха – курсант Подольского артиллерийского училища:
«От прямого попадания в ДОТ нас сбивало с ног взрывной волной, осыпало бетонными осколками, из глаз и ушей выступала кровь».
Получив подкрепление, враг усилил натиск. 12 октября пала Калуга, 15 октября – Боровск. 18 октября с Бородинского поля отступила и дивизия Полосухина. Величайшим напряжением сил удалось остановить противника у рек Протва и Нара. К тому времени Георгий Константинович успел укрепить фронт.
Немцам, которые первыми оказались около Москвы, теперь мало кто завидовал. Столица защищалась всеми доступными средствами. В сторону фронта для проведения заградительных работ направили восемь отрядов. Они минировали московские шоссе – Подольское, Старокиевское, Киевское, Можайское, Звенигородское, Ленинградское, Дмитровское и другие.
Были заминированы все мосты, возводились заграждения на железных дорогах. В общей сложности более 150 минных полей преграждали путь.
Вокруг города устраивались лесные завалы. Бригады по пять-семь человек, работая на расстоянии 50–70 метров друг от друга, подпиливали сосны, которые, падая в сторону возможного движения танков противника, образовывали непроходимые препятствия.
Общая площадь лесных завалов вокруг Москвы составила 53 185 гектаров. Это примерно пять на 105 километров.
Тем временем армии, окруженные у Вязьмы и Брянска, не капитулировали, как того ожидали немцы. В «котле» советские части дали последний бой. Для уничтожения окруженной группировки немцам пришлось выделить 24 дивизии из тех, которые должны были уже наступать на Москву.
Командир 7-й танковой дивизии вермахта генерал-майор фон Функ:
«Последовавшие после окружения русских бои относятся к числу самых тяжелых, какие только приходилось вести дивизии. Целые гренадерские взводы уничтожены до последнего человека».
Сломить сопротивление удалось лишь после недели тяжелых боев.
Три советских фронта под Вязьмой и Брянском насчитывали около 1 млн человек. Общие потери фронтов составили около 800 тысяч человек, из них 527 тысяч оказались в плену. Из окружения вышло около 85 тысяч человек.
Командующего Брянским фронтом Еременко, получившего тяжелое ранение, самолетом эвакуировали в Москву.
Погибли: командующий 50-й армией генерал-майор Петров, командующий 24-й армией генерал-майор Ракутин.
Оказались в плену: командующий 20-й армией генерал-лейтенант Ершаков (погиб в немецком концлагере), командующий 32-й армией генерал-майор Вишневский (освобожден из концлагеря в 1945 году, восстановлен в звании с возвращением всех наград). Был ранен и попал в плен командующий 19-й армией генерал-лейтенант Лукин.
Лукин Михаил Федорович (1892–1970). Освобожден из плена в 1945-м. Когда об этом доложили Сталину, тот сказал Коневу: «Передайте Лукину благодарность за Москву». На личном деле Лукина рукой Сталина написано: «Преданный человек. В звании восстановить. По службе не ущемлять».
Стояла середина октября. В то время как основные силы группы армий «Центр» заканчивали ликвидацию окруженных советских армий, Жуков подтягивал все новые части к Москве. Начались проливные дожди. Позднее неудачи осеннего наступления на Москву стали объяснять исключительно погодными условиями.
Однако раскисшими дорогами пользовались обе армии. И если немцам они мешали нападать, то Красной армии – обороняться.
Из воспоминаний Катукова:
«Даже тридцатьчетверки садились днищем на междуколейные бугры. Экипажи прилагали нечеловеческие усилия, чтобы вытащить застрявшие боевые машины из грязи. Штабные автомобили шли на буксире у танков, иначе бы им не пробиться».
Сам генерал-фельдмаршал фон Бок называл причиной неудачи «недооценку способности противника к сопротивлению, а также его резервов». Трудности распутицы он тоже упоминал, но лишь как один из пунктов.
Наступление гитлеровцев приостановилось. В момент, когда казалось, что самое страшное уже позади, в городе началась паника. Еще 15 октября было принято решение о немедленной эвакуации из Москвы в Куйбышев ЦК партии, большинства министерств, посольств иностранных государств.
По распоряжению наркома путей сообщения Кагановича прекратил работу метрополитен, и его начали готовить к взрыву. Из парков не вышли трамваи. Не открылись магазины и парикмахерские. Улицы, ведущие на восток, заполнил автотранспорт. Из разных частей города потянулись толпы людей.
Вражеская авиация усилила налеты. Активизировались шпионы и провокаторы. Началось разграбление магазинов.
Обстановка требовала принятия срочных мер. 17 октября по радио выступил первый секретарь московского горкома Александр Щербаков. Он заверил жителей, что Москву не сдадут. Силами НКВД в течение дня восстановили порядок. В столице объявили осадное положение.
Везде выставили посты. Проверялись документы на вывозимые ценности. По приговорам военных трибуналов многих паникеров и расхитителей расстреливали. Всех уволенных вернули на работу.
Действительно, к началу ноября фронт на подступах к Москве уже обрел достаточную устойчивость, хотя говорить об успехе было преждевременно. Лозунгом тех дней стали слова «Ни шагу назад!», и Жуков воплотил фразу в жизнь максимально жесткими мерами.
4 ноября командирам фронта зачитали приказ о наказании командования 133-й стрелковой дивизии. «За невыполнение приказа об обороне города Руза и самовольный отход с занимаемых позиций командира дивизии подполковника Герасимова и комиссара дивизии бригадного комиссара Шабалова расстрелять».
Вместе с тем необходимо отдать должное советскому руководству. «Ни шагу назад!» касалось всех. Сталин остался в Москве и 7 ноября принимал парад в честь Великой Октябрьской социалистической революции на Красной площади.
Торжество готовилось в режиме строжайшей секретности. О нем не сообщили даже командирам частей, которым предстояло участвовать в смотре. Приглашения развозились в ночь на 7 ноября. В последний момент время начала перенесли с привычных 10 утра на два часа раньше.
7 ноября в 8 часов 10 минут все радиостанции Советского Союза передавали речь Иосифа Виссарионовича на Красной площади.
Показательный факт – в течение войны парады больше не проводились. Войска прошли по Красной площади лишь в мае 1945-го. Но смотр 1941-го имел огромное значение. Правительство СССР и Сталин продемонстрировали всему миру решимость сражаться до конца.
Защищали город и сами жители. Они строили укрепления и производили оружие. Заводы «Динамо» и имени Калинина наладили выпуск минометов. Сборку пистолетов-пулеметов наладили на производствах, ранее для этого не приспособленных. Мины и снаряды изготавливались на заводе «Борец».
На 5 ноября добровольные пожертвования москвичей в фонд обороны составили более восьмидесяти миллионов рублей. Около восьми килограммов золота, 377 килограммов серебра и 1410 граммов платины стали весомым вкладом в борьбу с врагом.
Не прошло и недели после парада, как войска группы армий «Центр» получили приказ о возобновлении наступления. К середине ноября земля замерзла, и танки могли двигаться вне дорог.
Из приказа штаба 4-й танковой группы:
«Дни ожидания – позади. Нам осталось уничтожить последний рубеж обороны Москвы. Мы должны остановить биение сердца большевистской империи».
Москва действительно была сердцем Советского Союза. И дело даже не в том, что там находилось правительство. К столице сходилось множество железнодорожных и шоссейных дорог. Если бы немцам удалось захватить город, то транспортная система СССР получила бы сильнейший удар, а крупнейший логистический центр оказался в руках врага.
К началу нового немецкого наступления оборону существенно усилили. Данные разведки, подтверждавшие отсутствие намерений Японии вступить в войну, полученные из различных источников, позволили перебросить дивизии с Дальнего Востока. Сюда же, на западные подступы, к Москве была переброшена танковая бригада отличившегося под Мценском М. Е. Катукова. На новом месте он сразу начал строить оборону по приемам, выработанным в боях с танками Гудериана.
Понимая, какую роль в успехах противника играет воздушная разведка, военачальник писал:
«В связи со снежным покровом отчетливо видны следы пешеходов и машин. В частях это не учитывается, и личный состав ходит по всему району расположения, создавая целую сеть тропинок и дорог, хорошо видимых с воздуха».
Михаил Ефимович предлагал уменьшить количество тропинок и строго следить за важной «мелочью».
Под Москву перебрасывались войска и с других участков, а для передвижения необходимы были дороги.
В ноябре-декабре толщина снега достигала метра. Для прокладки дорог выбирались кратчайшие направления. С помощью простейшей техники – грейдера на конной тяге – расчищали полосы с разъездами. По обеим сторонам возвышались снежные стены высотой в два-три метра. Трассы длиной в 100–150 километров, напоминали ущелья. Выкрасив машины в белый цвет, водители добивались минимальной видимости с воздуха.
2-я танковая армия Гудериана возобновила наступление через Тулу в направлении Коломны. 3-я и 4-я немецкие танковые группы перебросили севернее – в район Калинина и Волоколамска. Им предстояло выйти к Москве с северо-запада. Вместо традиционного для немецкой тактики сражения на окружение осуществлялся простой прорыв в направлении Москвы. Существенным недостатком этого плана был выбор направления главного удара, проходившего через изобилующий лесами район к северо-западу от столицы. Это существенно ограничивало маневр немецких танковых соединений. Тем не менее концентрация сразу двух танковых групп на одном направлении сделала свое дело. Оборона Красной армии под Волоколамском была взломана.
Из воспоминаний Михаила Катукова:
«Отходили мы с болью в сердце: каждый километр, отданный врагу, приближал бои к Москве. Уже остались позади километровые столбы с цифрами 60, 55, 53… Легко ли сознавать такое?!»
Теряя танки, Гёпнеру и Рейнгардту удалось обойти Истринское водохранилище и захватить Клин и Солнечногорск.
Южнее Москвы Гудериан обогнул Тулу. Но продвижение техники остановили кавалеристы генерала Белова, действовавшие в пешем строю при поддержке артиллерии.
Шли последние дни ноября. Немецкие командиры уже могли в бинокль видеть столицу. Гёпнер даже бросил вперед мотоциклистов из инженерного батальона, и 30 ноября те прорвались в Химки. До окраины Москвы оставалось всего 8 километров.
По одной версии, мотоциклисты были перебиты, по другой – поспешно отступили. Бросок имел больше пропагандистское значение. Ведь надежд на захват города у врага оставалось все меньше.
Из воспоминаний Гудериана:
«Наступление на Москву провалилось. Все жертвы и усилия наших доблестных войск оказались напрасными. В немецком наступлении наступил кризис, силы и моральный дух немецкой армии были надломлены».
В то время как у немцев резервы закончились, советское командование сумело сохранить основные силы. Резервные стрелковые дивизии и бригады, проходившие обучение с августа-сентября 1941 года, достигли нужного уровня боеспособности и получили необходимое вооружение. В ноябре они были подтянуты к Москве. К началу декабря войска заняли исходные позиции на ключевых направлениях.
Свежие дивизии готовились нанести удар по растянутым флангам танковых групп Рейнгардта в районе Солнечногорска и Гудериана у Сталиногорска.
29 ноября Жуков позвонил Сталину. Командующий фронтом просил Верховного главнокомандующего отдать приказ о начале контрнаступления. Вечером того же дня приказ был отдан.
Сначала противник даже не догадывался о возникшей угрозе. 4 декабря начальство группы армий «Центр», исходя из данных разведки, сделало вывод:
«…боевые возможности противника не столь велики, чтобы он мог этими силами начать большое контрнаступление».
Но следующий день принес немцам много неожиданностей. 5 декабря Красная армия перешла в наступление. Советские войска прорвались к Клину. Перерезав шоссе, идущее на запад, они стремились окружить гитлеровцев и не дать тем отступить. Немецкие танковые дивизии отчаянно отбивались, прикрывая общий отход.
Стремительное отступление тут же сказалось на дисциплине в войсках.
Генерал Шааль:
«Все больше и больше солдат пробивалось на запад без оружия, ведя на веревке теленка или таща за собой санки с мешками картошки. Солдат, погибавших в ходе бомбежек, больше никто не хоронил».
Такая же ситуация сложилась и к югу от Москвы под Тулой.
Хейнц Гудериан:
«Мне с болью в сердце пришлось в ночь на 6 декабря принять решение о прекращении бесперспективных боевых действий и об отходе на заранее избранный рубеж».
Противники поменялись местами.
Михаил Катуков:
«Призыв “Ни шагу назад!” сменился боевым кличем “Вперед! Гнать врага без передышки, не давая ему закрепиться в населенных пунктах!”».
Напротив, в приказах фон Бока чувствовались недавние жуковские нотки:
«Я приказываю, что любой отход может быть произведен с разрешения командующего армией, а отступление соединений от дивизии и выше – только с моего личного разрешения».
5 декабря ударили по-настоящему сильные морозы. Зима выдалась самой холодной за последние 140 лет.
Из дневника немецкого доктора:
«Русский чувствует себя как дома в этих диких местах. Он сделает печь из пары старых банок из-под бензина. А наши люди жалко стоят вокруг костров и сжигают драгоценный бензин, чтобы согреться».
Над вермахтом нависла угроза повторения судьбы армии Наполеона в 1812 году. В результате декабрьского контрнаступления немцев отбросили от Москвы на 120–150 километров. Это было первое крупное поражение Германии во Второй мировой войне. Весь мир увидел фотографии сотен брошенных автомашин, танков, самолетов и колонны пленных.
Стремительный откат «доблестных войск» от столицы привел к тому, что в немецких штабах «полетели головы». Фельдмаршал Браухич сдал обязанности главнокомандующего сухопутными войсками, командование принял сам Гитлер.
Фельдмаршала фон Бока сместили с поста командующего группой армий «Центр», и его место занял Ганс Гюнтер фон Клюге. Гудериан лишился должности и вернется к службе только в феврале 1943-го. Эриха Гёпнера уволили, лишили наград и пенсии. Позднее он примкнет к «июльскому заговору» против фюрера и будет повешен.
Однако неистовые требования рейхсканцлера «держаться» действие возымели. Солдаты сумели организованно выйти из «мешков» и уплотнить фронт. В нем еще зияли бреши, которые латались по мере переброски резервов транспортной авиацией. Ее пришлось задействовать, поскольку железнодорожникам удалось эвакуировать практически весь паровозный парк, и немцам пришлось использовать паровозы из Восточной Пруссии, не способные работать в таких условиях.
А Ставка приняла решение начать наступление по всему фронту – от осажденного Ленинграда до Черного моря. Желание освободить как можно больше оккупированных городов и деревень было очень велико.
Наступление под Москвой продолжалось. Калининский и Западный фронты стремились прорваться к Вязьме и перерезать основную линию снабжения группы армий «Центр». Под Вязьмой даже выбросили воздушный десант из нескольких тысяч человек.
Оказавшееся на краю пропасти немецкое командование без колебаний бросило в бой дивизии из Западной Европы и смогло остановить советское наступление.
Прорвавшиеся к Вязьме части Красной армии – армии генерал-лейтенанта Ефремова, генерал-лейтенанта Масленникова, кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Белова и десантники – оказались в изоляции и фактически перешли к партизанским действиям. Армия Ефремова была разбита, а сам Михаил Григорьевич, не желая оказаться в плену, застрелился. В июле 1942 года такая же судьба постигла армию Масленникова. Генерала ранили и эвакуировали самолетом. И лишь кавалеристы Белова лесами, окружным путем вышли в район Кирова и там пробрались к своим.
Советским войскам все еще не хватало боевого опыта.
Из приказов Жукова:
«Если вы хотите, чтобы вас оставили в занимаемых должностях, я требую: прекратить преступные атаки в лоб населенного пункта; прекратить атаки в лоб на высоты с хорошим обстрелом; наступать только по оврагам, лесам и мало обстреливаемой местности».
Эвакуация промышленных предприятий сказывалась на обеспечении Красной армии: недоставало танков и боеприпасов. Тактические ошибки, переоценка возможностей и недостаток вооружения привели к тому, что в апреле 1942 года советское контрнаступление остановилось. Угрозу столице полностью ликвидировать не удалось и последовавшее продолжительное сражение за Ржевский выступ с целью устранить эту угрозу стало продолжением битвы за Москву.
Но закончилась и пора «блицкригов». «Блицкриг» – война на сокрушение, окончательно перешедшая в войну на истощение, в которой у Германии шансов победить было мало. После месяцев тяжких поражений первая победа под Москвой подняла дух войск, жителей страны в тылу и на оккупированной территории.
В результате оборонительных боев за Москву и контрнаступления немецкие потери составили больше миллиона человек, 1300 танков, 2500 орудий. Для сравнения, потери немцев в Польской кампании составили 44 000, на территории Франции – 154 000 человек.
На Нюрнбергском процессе Кейтелю задали вопрос: когда он начал понимать, что план «Барбаросса» терпит крах. В ответ фельдмаршал произнес только одно слово: «Москва».