Толпа неспешно рассеивается, и я вслед за Трэвисом возвращаюсь на другую сторону дамбы. Представление окончено. Эвакуатор, волоча за собой огромный проржавевший кусок моего прошлого, выползает на дорогу у дамбы и направляется в сторону города.

Мы с Трэвисом садимся в его пикап. Я практически не чувствую своего тела – как будто оно парализовано. Трэвис включает кондиционер на полную мощность и бросает на меня понимающий взгляд, глаза его широко раскрыты, во всей позе чувствуется нервное напряжение. Он всматривается в мое лицо, и складка между его бровями становится глубже. По его лицу я вижу, что он беспокоится – беспокоится за меня. Быстрым движением протянув руку, он сжимает мою ладонь, точно пытаясь уверить меня, что всё будет хорошо. Мне бы сейчас побольше этой уверенности! Но у меня такое ощущение, будто ее – эту уверенность – уволокли прочь вместе с машиной, извлеченной со дна байу.

Пока Трэвис ведет пикап прочь от дамбы, никто из нас не произносит ни слова. Меня душат вопросы, которые я никак не могу выбросить из головы. Насколько глубоко я влипла? Как сильно мне следует тревожиться? Но я молчу, будучи не в состоянии озвучить эти вопросы.

Струйки пота стекают по моей спине между лопатками. Но я понимаю, что настоящая причина этого – отнюдь не жара. Эта причина возникла много лет назад, в последнее наше лето в Брокен-Байу. Жаркие, ленивые дни убаюкали меня, погрузив в состояние «пусть всё идет как идет» – так это называли местные. И так тянулось до того дня, когда мама влетела на подъездную дорожку Тенистого Утеса, крича во весь голос:

– Девочки! – Мы с Мейбри выскочили на крыльцо и увидели, что мама лежит на капоте ярко-красного кабриолета и размахивает руками, словно модель из шоу «Правильная цена». Заливаясь гортанным смехом, она сообщила: – Смотрите, что я приобрела!

– Что это, черт возьми, такое? – осведомилась я.

– Это машина, Уилла.

– А где автофургон?

– Я сдала этот хлам на обмен. Он все равно был на последнем издыхании.

– У этой машины вообще есть заднее сиденье?

– Конечно, есть. – Мама заглянула в салон. – Ну, вроде как есть.

– У тебя не хватает денег на цветные карандаши для Мейбри, но хватило денег вот на это?

– Послушай, родная, цветные карандаши не могут отвезти нас в магазин за продуктами, верно?

Мама неторопливо поднялась на крыльцо, обмахиваясь сложенной газетой, и произнесла с тягучим акцентом, с которым обычно никогда не говорила:

– Х'чу лимонаду, детки.

Когда она проходила мимо нас, я заметила красноватое пятнышко на ее щеке. Сначала я подумала, что это помада, но Кристаль Линн никогда не промахивалась, нанося на губы помаду, – никогда.

– Что это? – спросила Мейбри, указывая на пятнышко.

Мама коснулась щеки длинными ногтями.

– Ничего, малышка. Мама просто врезалась в дверь на работе, вот и все. – И она вошла в двери Тенистого Утеса с таким видом, словно ничто в мире не могло ее обеспокоить.

Я чувствую, как неровно бьется мое сердце. Трэвис сворачивает с Мэйн-стрит на дорогу, ведущую к Тенистому Утесу.

– Трэвис, – начинаю я. – Думаю, нам нужно поговорить.

Он выруливает на подъездную дорожку и тормозит перед крыльцом. У меня такое впечатление, словно мы отъехали отсюда несколько дней назад.

Наконец он поднимает взгляд на меня.

– Не тревожься насчет машины.

За стеклами очков я не могу разглядеть его глаза, но голос звучит серьезно и ровно.

– Я все-таки не могу не тревожиться.

Я делаю глубокий вдох, потом медленно выдыхаю. Руки у меня начинают дрожать. Трэвис снимает очки. Его лицо в точности отображает мои чувства. Он тоже нервничает.

– Я разберусь.

– Нет. Я заварила эту кашу. – «И не только эту», – думаю я. – И расхлебывать ее должна я. Я поговорю с шефом Уилсоном. Это ведь я много лет назад утопила эту хреновину в байу.

Трэвис слегка склоняет голову, словно общается с капризным ребенком.

– Никто не узнает, что ты был со мной, – поспешно добавляю я. Вот и все. Больше не нужно ходить вокруг да около.

– Меня не было с тобой, – замечает он.

– Верно, но ты был рядом. И ты знал, что я делаю.

– Потому что ты пришла ко мне домой и попросила о помощи.

Его тон… теперь он звучит по-другому. В нем чувствуется разочарование. Интересно, направлено ли оно на меня или на него самого? Вероятно, на нас обоих. И я его не виню. Я была молода. И наивна, хотя тогда мне казалось иначе.

– Прости, Трэвис.

Рация на приборной панели пищит, и Трэвис снова надевает солнцезащитные очки.

– Мне нужно ехать. Послушай, Уилла, я помогу тебе разобраться с этим. – Я открываю дверцу машины. Он добавляет: – Только ничего пока не говори никому. Моя работа – это все, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ей что-либо угрожало. Или кто-либо.

– Понимаю. – И я действительно понимаю это. Уязвимость начинается там, где тебе есть что терять. И мне тоже есть что терять. Но я понятия не имею, что с этим поделать. Поведать полиции ту историю, которую мама рассказывала мне много лет назад? О том, что она хотела, чтобы я ради страховки избавилась от этой машины?

В те времена мне, наверное, удалось убедить себя, что причиной этого поступка были деньги. Да, это все равно было преступление, но в конечном итоге я могла выкрутиться, оправдавшись тем, что я была еще несовершеннолетней. Но теперь, вернувшись сюда и увидев эту машину, я начинаю понимать, что мошенничество со страховкой, вполне вероятно, было просто очередной маминой ложью. Я не припоминаю, чтобы мы когда-либо получали чек от страховой компании. Зато помню большую пачку наличных в бардачке нашей старой машины в тот день, когда мы уезжали из города. Страховые компании не работают так быстро и не платят наличными.

Я обрываю цепочку своих размышлений. Мне нужно сохранять присутствие духа и контроль над ситуацией.

Взглянув на Трэвиса, я снова говорю:

– Прости. – Осознание того, что моя карьера висит на волоске из-за моих глупых поступков, вызывает у меня тошноту. Если бы Трэвис много лет назад совершил нечто способное поставить эту карьеру под угрозу, я бы пришла в ярость. Но все мои достижения оказались под угрозой сугубо из-за моих собственных действий – и больше ничьих.

Он кивает, но взгляд его устремлен в пространство.

– Я постараюсь как-нибудь еще заехать сюда. И, Уилла, – добавляет он, – не уезжай пока никуда.

Я вылезаю из пикапа и смотрю, как Трэвис трогает машину с места и та скрывается в облаке пыли.

Проходя мимо своего автомобиля, я замечаю под «дворником» листок бумаги. Это записка от адвоката: он извиняется за то, что не застал меня сегодня утром, и сообщает, что хотел бы заехать еще раз и познакомиться лично. Я вздыхаю. Круто.

Что теперь? Я смотрю на свою машину. Я могла бы погрузить в нее эти коробки и уехать отсюда – и на этом все. Но Трэвис только что попросил меня никуда не уезжать. И мне, наверное, следует все-таки решить эту проблему, а не бежать от нее. То, что я когда-то утопила машину моей матери в байу, можно представить как глупую подростковую выходку, от которой никому не было вреда. По крайней мере, именно так я твержу себе сейчас, чтобы унять тревогу, от которой мои нервы искрят, точно оборванный электрический провод.

Под птичий свист в кронах дубов я поднимаюсь на крыльцо и открываю входную дверь. Дом встречает меня очередным порывом пыльного сквозняка. Я останавливаюсь в прихожей. Рассеянный солнечный свет, проникающий сквозь немытые окна, освещает белую мебель. Я уже поднимаюсь на второй этаж, когда откуда-то из коридора доносится звук глухого удара. Это где-то рядом с кухней. Возможно, ничего особенного не происходит, но я не намерена рисковать, учитывая все, что творится в этом городе.

Я бегом преодолеваю оставшуюся часть лестницы и хватаю свой пистолет, лежащий на тумбочке в спальне. Начинаю искать в телефоне номер Трэвиса, но потом соображаю, что я его не записывала – это он спросил мой номер. Набираю 911, но кнопку вызова так и не нажимаю – мне почему-то кажется, что это будет глупо. Я перевожу дыхание. На дворе ясный день. В этом доме нечего воровать. Никто не станет вламываться сюда и поднимать такой шум. Я крадучись возвращаюсь на лестничную площадку и прислушиваюсь. Тихо. Но как только я начинаю спускаться по лестнице, из столовой доносится новый звук удара, и у меня невольно вырывается панический крик. Из-за угла вылетает птица и стрелой проносится мимо лестницы, в гостиную. Черт! Я хватаюсь за перила и резко выдыхаю. Посмотрев вниз, я вижу, как птица бешено хлопает крыльями, колотясь об окно гостиной.

Открыв входную дверь, я снимаю чехол с одного из стульев в гостиной и прогоняю птицу обратно на свободу. В доме снова становится тихо. Никаких злоумышленников. И слава богу. Я стреляла только по бумажным мишеням. Я даже не уверена, что смогла бы нажать на спуск, если бы на меня кто-то бросился, – вопреки всему, что говорила моя инструкторша на курсах по скрытому ношению оружия. «Не покупай оружие, если неспособна выстрелить в человека. И, – добавляла она, – если всё же будешь стрелять в незваного визитера, лучше убей его наповал, чтобы некому было подавать на тебя в суд».

Я иду на кухню и проверяю покоробленную дверь. Конечно же, она открыта. Я захлопываю ее и налегаю на нее плечом и бедром, вынуждая закрыться поплотнее. На миг перед моим внутренним взором предстает картина: мама танцует на этой самой кухне в ночь моего семнадцатилетия, окутанная клубами дыма и запахом духов «Киноварь». На ней тогда был обтягивающий комбинезон из эластичной джинсовой ткани с широкой золотой «молнией», тянущейся от паха и до шеи – теоретически до самой шеи. Однако ползунок «молнии» находился далеко от верхней точки – чуть ли не у пупка.

Мейбри подняла взгляд от альбома и удивленно приоткрыла ротик.

– Сиськи.

Мама встряхнула кудрявыми волосами и улыбнулась.

– Да, черт побери, сиськи. – Она взмахом руки указала на нас с сестрой. – И если вы, девочки, в ближайшее время не отрастите себе по паре таких же, настоятельно рекомендую найти способ их купить. Эти штучки откроют вам двери, о существовании которых вы даже не подозревали.

Тетушки таращились на маму поверх своих очков, линзы которых напоминали бутылочные донышки.

Мама ухмыльнулась, потом заново подвела губы красной помадой.

– Мейбри, сладкая моя, тебе все-таки лучше поехать со мной. Пусть твоя сестра проведет вечер своего дня рождения так, как хочет. – Голос мамы сделался тягучим, когда она перевела взгляд на меня. – Ты же ясно дала понять, что не хочешь видеть там никого из нас. А мы не хотим портить тебе день рождения, ага? – Она сделала неверный шаг назад.

Мейбри грызла ногти и смотрела на меня. Мне хотелось сказать маме: «Нет, Мейбри пойдет со мной». Но мысль о свидании с Трэвисом и о том, что я могу провести эту ночь так, как захочу, заставила меня заткнуться прежде, чем я успела произнести хоть слово. Ничего с Мейбри не случится. Ради всего святого, я же оставляю ее с родной матерью! Но этот аргумент казался мне таким же зыбким, как лифчик Кристаль Линн.

– Ждать не буду! – крикнула она, подтащила Мейбри к сверкающему красному кабриолету и на скорости вырулила с подъездной дорожки, оглашая жаркую августовскую ночь песней дуэта «The Judds».

Мысли о красной машине, Трэвисе и маме вертятся у меня в голове. О чем же мама просила меня тогда?

Когда мне было под тридцать и я думала, что годы учебы сделали меня мудрее, я сказала маме, что прощаю ее. Она спросила: «За что? Я делала для вас все, что могла». С этим было не поспорить. Она действительно делала для нас все, что могла. К сожалению, это «все» было весьма посредственным, порой приближаясь к границам жестокости.

Однажды, сразу после заключения контракта на издание книги, я навестила ее в клинике «Техасская роза», и она сказала мне: «Тебе ужасно повезло, что у тебя была сумасшедшая мать и умственно отсталая сестра, – только благодаря этому ты добилась такой славы». Мне пришлось приложить немало внутренних усилий, чтобы не дать ей пощечину. Я и раньше била ее по лицу. А она била меня и Мейбри. Во времена моего детства подобный токсичный способ общения был для нас вполне обычным. Еще одна плохая привычка, от которой мне пришлось избавляться.

Я годами размышляла о действиях, словах и реакциях мамы, пытаясь понять ее, убеждая себя, что прощение – единственный выход. А еще я тратила на нее деньги. На врачей, консультантов, лекарства для нее. Лишь бы она сумела обрести равновесие в жизни. Но равновесие никогда не было сильной стороной мамы. Я даже сосчитать не могу, от скольких способов лечения она отказалась. Поэтому я убедила себя, что не нуждаюсь в том, чтобы она признала мои заслуги, – я и так могу простить ее. Но сейчас, оказавшись лицом к лицу со своим прошлым, я понимаю, насколько была глупа. Как я могу простить маму за ту ночь, если не простила даже саму себя?

* * *

Я разыскиваю зерновой батончик с гранолой, купленный в «Sack and Save», и снова поднимаюсь на чердак. Каждый скрип лестничных ступенек заставляет меня вздрагивать. Я говорю себе, что мы с Трэвисом что-нибудь придумаем, поговорим с шефом и все наладится. Но при мысли о кассетах, лежащих на чердаке, у меня по коже бегут мурашки, как и от воспоминаний, приходящих ко мне с каждым шагом по узкой лестнице. Вот Трэвис сидит на крыльце, играет в карты со мной и с Мейбри и смеется. Его правый глаз заплыл после потасовки с кем-то из родственников, вероятно с отцом или с одним из братьев. Вот мы с Трэвисом идем за мороженым в «Dairy King», рыбачим на берегу байу, мчимся по ночному лесу с пивными бутылками и пледом в руках. Потом я вижу в темноте его встревоженный взгляд, он берет меня за руки и пытается успокоить. «Все в порядке, Уилла. Я здесь».

Коробки с мамиными вещами стоят там же, где я их оставила, – посреди чердака. Ларцы с хаосом внутри. Кристаль Линн, безусловно, была настоящей создательницей хаоса. Этот термин я усвоила еще в университете. Но, хотя я понимала значение этого термина и видела его в действии, я тоже творила вокруг себя собственный хаос. Когда растешь в доме, где безумие – привычное явление, во взрослом возрасте сложно задать себе какой-то иной курс. Ты постоянно принимаешь решения, которые превращают твой мир в зону катастрофы. Например, встречаешься с мужчиной, который руководит твоими клиническими исследованиями, и выходишь за него замуж. Выставляешь себя идиоткой в прямом эфире. Разыскиваешь видеокассету, которую следовало бы уничтожить.

Одну за другой я отношу коробки вниз, в спальню, и расставляю их по полу в том порядке, в каком они стояли наверху. Глядя на коробку со старыми видеокассетами, я ощущаю во рту кислый привкус. «Путеводный свет» и «Как вращается мир»[12] были для мамы такой же жизненной необходимостью, как воздух и вода. Она записывала их каждый день и смотрела по ночам, сидя со стаканом водки в руке и сигаретой в зубах. Но сейчас эти кассеты не имеют значения. Мне требуется только та, которую я спрятала среди них много лет назад. Сейчас – сильнее, чем когда-либо прежде, – мне нужно понять, что произошло в ту ночь.

Я сглатываю, вытаскиваю черную прямоугольную кассету, рассматриваю ее и засовываю обратно.

Неужели я действительно считала, будто кто-то найдет эту запись и использует ее против меня? Неужели я думала, что мне необходимо вернуться в этот богом забытый город, чтобы ее забрать? Когда я читала письмо от адвоката, я действительно так думала. В моей памяти эта запись зафиксировалась как нечто противозаконное – и с моей точки зрения, и с точки зрения других. Мне казалось, будто эта кассета даже зримо выделяется среди остальных, кричит на весь мир о неприятностях – потому что она была способна доставить неприятности мне. На самом же деле это просто хлам.

Я беру в руки еще одну кассету. Нужно быть осторожнее. Эти кассеты могут превратиться в зыбучие пески и затянуть меня в прошлое, которое я, возможно, не пожелаю вспоминать. И хотя мне хочется верить, что сделанное мною столько лет назад было практически безобидным, некое странное чувство все еще гложет меня. Я смотрю на стопку кассет. Та, которая мне нужна, могла испортиться за эти годы. Вдруг она размагнитилась и я уже никогда не узнаю, что на ней было? Но что, если ее можно посмотреть? В ту ночь я схватила и спрятала ее, повинуясь инстинктивному порыву. Теперь мне нужно выяснить, почему это произошло. Мне нужно понять, почему мама попросила меня утопить ту машину. Мне нужны ответы, а мои родственницы, свидетельницы событий той ночи, либо не хотят, либо не могут говорить со мной об этом. Мама и Мейбри так и не сказали мне ни слова. Может быть, Мейбри в какой-то момент и готова была дать ответы на мои вопросы – но сейчас уже поздно. Бедная Мейбри. Неудивительно, что с возрастом она отдалилась от меня, стала совсем чужой. После окончания аспирантуры я отказалась от опекунства над ней. Я слишком подробно изучила, что такое токсичная созависимость, и решила, будто наши с сестрой отношения улучшатся, если мы будем сохранять дистанцию. Я была молода и глупа. Это дистанцирование только ухудшило ситуацию. Потом я вышла замуж за Кристофера, и мама увезла мою сестру обратно в Луизиану. Мейбри так и не простила меня.

Выцветшее желтое платье, в котором Мейбри была на том позорном конкурсе красоты, привлекает мое внимание. Я смотрю на телефон. Снова на платье. «Да пошло оно все!» Я листаю список контактов и нажимаю на номер Мейбри. Вызов сразу переключается на автоответчик. Записанный смех Мейбри похож на скрип вилки о хрусталь. «Оставьте сообщение после сигнала». Я вешаю трубку. Придется искать ответы другим способом.

Я открываю приложение «Амазона» и начинаю искать в продаже видеомагнитофоны. От меня не ускользает ирония происходящего: я пользуюсь самыми передовыми технологиями, чтобы приобрести образец одной из самых устаревших. Есть несколько вариантов, но большинство из них могут быть доставлены только через неделю. Наконец я нахожу экземпляр, который может прибыть завтра. Доставка стоит столько же, сколько и сам видеомагнитофон, но ничего не поделаешь. Я не могу и не буду ждать неделю. На странице указано, что в наличии остался только один видеомагнитофон. Я читаю технические подробности относительно подключения и спешу на кухню, чтобы проверить телевизор, который стоит там. В толщину он едва ли не больше, чем в ширину и в высоту. Он настолько старый, что экран у него даже не плоский, но я нажимаю кнопку питания, и он оживает. На экране нет ничего, кроме мельтешения белых полос, но он работает. Я отключаю его от сети и проверяю, насколько он тяжелый. Я вполне могу отнести его наверх, в комнату, где лежат кассеты. Там ни этот телевизор, ни видеомагнитофон, который я планирую к нему подключить, не увидит некий излишне назойливый полицейский, который любит заезжать в гости без предупреждения.

Я добавляю видеомагнитофон и все нужные кабели в корзину и уже собираюсь нажать кнопку «Купить с доставкой», когда спохватываюсь, что не знаю адреса. Я достаю из сумки письмо и перебираю страницы, пока не нахожу адрес Тенистого Утеса. Ввожу его в соответствующее поле заказа и нажимаю «Купить». Обновляю экран. На нем высвечивается уведомление, что мой заказ обрабатывается и мне сообщат, когда он будет отправлен.

Я кладу телефон на пол, но он почти сразу же начинает вибрировать. Я беру трубку – это звонит Эми.

– Привет, – говорю я.

Ее голос звучит так, словно она только поднималась по лестнице.

– Извини, что так долго не отвечала, Уилла, но тут творится черт знает что. Я ходила прогуляться. Не могла сидеть без движения.

– Да, тут тоже всякого хватает. – Я медленно выдыхаю воздух. Бывшая жена Кристофера, похоже, скоро окажется в самом конце списка тех вещей, которые меня беспокоят. – Послушай, я сдавала клиническую практику самым честным образом и уж точно не спала с Кристофером, пока он был женат, – заявляю я.

– Я же просила тебя не заходить в «Твиттер», – тяжело дыша, выговаривает она в трубку.

– Я бы не стала заходить, если бы ты не запретила.

– Ну да, конечно…

– Все это ложь от начала до конца. – Эми не отвечает, и я интересуюсь: – В чем дело?

– Ты уверена, что Кристофер на тот момент не был женат?

– Конечно, уверена. – Во рту появляется тошнотворный привкус. Уверена ли я? Мы проводили вместе каждую свободную минуту. Я ночевала у него в квартире. Он никак не мог оставаться женатым. Он много говорил о своей бывшей жене. Об их разводе. Но я ведь никогда не требовала от него показать документы о разводе. Я просто поверила ему. – О боже… – шепчу я в трубку.

– Слушай, я практически уверена, что его бывшая просто мутит воду. Она создала новую линию средств по уходу за кожей и хочет привлечь подписчиков. Не будем давать этим слухам лишних подкреплений, ладно? А то, что ты сдала экзамены обманом, – полная чушь, и все это знают. Скоро шумиха затихнет. Мы постараемся свести ущерб к минимуму. Я тут поработала над идеей для шоу… – Она делает паузу.

– Что ты хочешь сказать, Эми?

– Некоторые особо любопытные личности сомневаются в результатах твоих экзаменов и интересуются, не повлияли ли твои отношения с Кристофером на оценки.

Мне внезапно кажется, что в комнате сделалось жарче на несколько градусов. Лицо мое горит.

– Я пахала как проклятая, чтобы сдать этот экзамен. С тех пор я ежегодно подтверждаю свою лицензию. Не говоря уже о повышении квалификации каждые два года. Как я могу работать, если мне не доверяют?

– Полегче, Уилла. Я все это знаю. Не нужно об этом говорить. Не нужно оправдываться.

– Я и не оправдываюсь. – Я сама понимаю, что отвечаю слишком поспешно. – Ладно, может быть, чуть-чуть.

– Тебе не нужно оправдываться, особенно передо мной. Да, конечно, сейчас все смакуют твою историю, но это не продлится вечно.

Я вспоминаю машину, извлеченную из байу всего несколько часов назад. И взгляд, брошенный на меня Ритой Мид. Черт!

– Когда ты намерена начать съемки шоу, над которым сейчас работаешь?

– Чем раньше, тем лучше.

Я хочу сказать: «Отлично, давай так и сделаем. Я уже выезжаю», но не говорю. Не говорю вообще ничего.

– Послушай, Уилла, я дала тебе небольшую поблажку, потому что ты, похоже, совсем извелась. Но ты должна вернуться. Ты не сможешь вечно бегать от этих сплетен. Это будет выглядеть подозрительно. – Наступает неловкая, тяжелая пауза. – Уилла?

– Дай мне пару дней. Мне нужно кое-что уладить.

– Послушай, так у нас ничего не получится. Вся эта дрянь так и будет сочиться гноем, если ты с ней не разберешься. Хватай то, за чем ты туда ездила, садись в машину и приезжай сюда. А когда мы все это разгребем, то забронируем поездку в Кабо и будем весь день пить «маргариту» с манговым соком. Договорились?

– Да, – рассеянно отвечаю я и вешаю трубку.

На несколько секунд я зажмуриваюсь, потом открываю глаза. Внимательно смотрю на коробку с кассетами. На самом деле я приехала сюда, чтобы обрести контроль над своей жизнью. Но обрела все, что угодно, только не контроль.

Эми всего-навсего пытается помочь мне. И я знаю, что ей требуется мое сотрудничество, но сейчас ее манера делать все как можно быстрее совершенно не к месту. Обстоятельства изменились. Мне нужно взять паузу, обдумать все происходящее, прежде чем снова сорваться с места. Я думала, что отъезд из Форт-Уэрта поможет усмирить поднявшуюся бурю. А возможно, я в глубине души понимала, что сейчас необходимо в кои-то веки заняться чем-то помимо карьеры. Привести в порядок свою карму. Исправить прошлое, чтобы двигаться в будущее.

Как бы я это ни называла, сейчас, когда я нахожусь здесь, я понимаю: возможно, мне потребуется исправить куда больше, чем я полагала.