Трэвис делает резкий поворот, и я хватаюсь за боковую ручку на дверце машины, когда пикап начинает подпрыгивать на ухабах грунтовой дороги.
– Извини, – говорит Трэвис и сбавляет скорость.
Слева от меня длинный узкий холм, который я не видела уже десятилетия. Дамба. Отзвуки прошлого заполняют мою память. То, как я появилась возле дома Трэвиса посреди ночи. «Мне нужна твоя помощь». Я ритмично вдыхаю и выдыхаю, пытаясь унять слишком частое сердцебиение, но ничего не получается. Мне не нравится эта поездка. Я чувствую, как меняется обстановка – словно настроение мамы в переломные моменты. Воспоминания. Кассета. Байу. Каждый поворот дороги через этот город ведет к чему-то, что я хотела бы забыть.
Трэвис съезжает с дороги и припарковывает пикап позади еще одной большой машины в конце длинного ряда автомобилей. Я хочу настоять на том, чтобы Трэвис отвез меня обратно в Тенистый Утес, но он уже выключает зажигание и открывает дверцу пикапа со своей стороны.
– Трэвис, что происходит? – спрашиваю я, когда он начинает выбираться наружу. Он поворачивается ко мне и набирает воздух в легкие.
– Водолазы собираются обследовать байу.
Мой пульс, который до этого частил как бешеный, мгновенно замирает.
– Что?
– Уилла, всё будет в порядке.
За завтраком я спросила его, что он помнит, и он ответил, что помнит всё. Конечно, помнит.
– Мне так не кажется, Трэвис.
Он откашливается.
– Возможно, это пустяки, но я хотел бы, чтобы ты увидела это сама, просто на всякий случай.
– Что увидела сама? На случай чего?
Он вылезает из пикапа и наклоняется, просунув голову внутрь.
– Похоже, водолазы нашли машину.
Мой рот приоткрывается сам собой, но я не могу вымолвить ни слова.
– Уилла, это, скорее всего, машина той учительницы, – добавляет Трэвис, всматриваясь в мое лицо. – Но я решил, что тебе следует быть здесь, на тот случай, если это не так, понимаешь?
– О господи… – Я утыкаюсь лицом в ладони и прижимаю пальцы ко лбу. – Почему ты решил, что привезти меня сюда – хорошая идея?
– Потому что лучше будет узнать это сейчас. Это может помочь справиться с последствиями. – Его рация снова что-то хрипит. – Послушай, это наверняка машина учительницы. Не волнуйся, ладно? Но… – Он встряхивает головой. – Просто в любом случае не волнуйся.
Он захлопывает дверцу. Я говорю себе, что не буду кричать. Я не утрачу контроль над собой. Я останусь в здравом рассудке. Это не касается меня. Это касается только пропавшей женщины. Я буду сидеть здесь и ждать, пока не вернется Трэвис, потом он отвезет меня домой, и на этом всё закончится. Но в салоне пикапа царит удушливая жара. Шелковая блузка липнет к моей спине. И мысль о том, что водолазы найдут в байу то, что я утопила там тридцать лет назад, вызывает у меня такое ощущение, будто я дышу через соломинку. Я окидываю взглядом холм, затем натягиваю оранжевые сапоги и распахиваю дверцу. Я иду обратно по направлению к дому моих двоюродных бабушек. До него вряд ли больше мили.
Я заправляю брюки в сапоги, когда слышу негромкий шум мотора и кто-то кричит, чтобы люди отошли подальше. Я смотрю на грунтовую дорогу, ведущую к Бридж-стрит, затем начинаю взбираться на дамбу. «Потому что лучше будет узнать это сейчас».
Я вскарабкиваюсь на гребень дамбы и замираю. Примерно с минуту я пытаюсь осознать, что происходит внизу. Марджи была права. Это настоящий цирк.
Сцена, развернувшаяся возле байу, выглядит сюрреалистично. Толпа словно выстроилась на парад. Оба берега и мост, соединяющий их, заполнены людьми, в руках у большинства из этих людей мобильные телефоны, камеры которых направлены на байу. Два офицера в такой же, как у Трэвиса, форме пытаются проложить в толпе достаточно широкую «просеку», чтобы эвакуатор мог съехать к воде. Воздух потрескивает от электрического напряжения, как будто приближается гроза, однако раскаленное синее небо не сулит никаких неприятностей. А вот дамба, напротив, обещает их вполне определенно.
Стайка пожилых дам, очень похожих на тех, которых мы встретили в закусочной, наблюдают за мной издалека. Я отмечаю их пристальные взгляды, их приглушенные шепотки – несомненно, они обсуждают старшую дочь Кристаль Линн. Яблочко от яблони недалеко падает, и все в этом духе. И я на короткий момент понимаю, каково приходилось Кристаль Линн в этом городе. Длинные ноги и чуждые манеры, неизменно привлекающие внимание. Я опускаю взгляд. Ярко-оранжевые сапоги, конечно же, лишь дополнительно выделяют меня среди всех.
Брокен-Байу извивается внизу, словно написанная грязью буква S. Восемнадцать миль русла, заполненного речной водой, и четыре из них, петляя, пролегают через город с севера на юг. С той стороны, где я стою, вдоль дамбы тут и там виднеется несколько больших дубов, но большинство деревьев и кустарников растут на противоположном берегу. К востоку отсюда Брокен-Байу ответвляется от реки, название которой я не могу вспомнить, и вновь соединяется с той же рекой где-то ниже по течению. Русло байу узкое, но глубокое, как и многие водоемы в этих краях. То есть раньше было глубоким. Засуха, о которой так много говорят, заметно сказалась на нем. Теперь вода стоит на несколько дюймов ниже отметки изначального уровня.
Когда-то я нередко пыталась проплыть от берега до берега на одном дыхании, но у меня никогда не получалось. Всегда требовалось сделать три вдоха. И сейчас, помимо запаха рыбы и разогретого солнцем ила, я почти чувствую ананасовый аромат масла для загара, которым меня мазала Кристаль Линн – она утверждала, что мне следует красиво и ровно загореть, чтобы нравиться мальчикам.
Мама. «Избавься от этого, милая девочка».
Пот катится по моей спине. Я расстегиваю рукава и закатываю их повыше, но жар не только окутывает меня снаружи; он течет и в моих жилах. Мне следовало бы развернуться и уйти, но я мельком замечаю Трэвиса, топчущегося примерно на половине высоты дамбы, и делаю совсем не то, что намеревалась сделать. Я спускаюсь к нему.
– Трэвис! – Когда я окликаю его по имени, высокий мужчина с животом, похожим на комковатую подушку, засунутую в севшую наволочку, поворачивается к нам от воды.
– Здрасьте, шеф, – приветствует его Трэвис.
Мужчина ковыляет к нам.
– Это превращается в какое-то поганое шоу на трех аренах с ослами и собачками! Черт, даже дамочки из ДАР[10] оторвались от своего утреннего бриджа, чтобы поглазеть на это! – Он посасывает переднюю губу и сплевывает на илистый берег коричневую струю слюны с жевательным табаком.
– Шеф, – говорит Трэвис, указывая на меня, – это доктор Уилла Уоттерс. Ее двоюродные бабушки владели Тенистым Утесом. Уилла, это шеф местной полиции Джут Уилсон.
Я киваю и протягиваю руку.
– Рада с вами познакомиться.
Он склоняет голову набок.
– Будь я проклят, ты же дочка Кристаль Линн! – Он перекатывается с носка на каблук своих ковбойских сапог и на несколько секунд погружается мыслями в прошлое. Снова сосет губу, сплевывает и пристально смотрит на меня блестящими глазами, потирая подбородок толстыми, как сардельки, пальцами. – Чертовски жаль насчет Перл и Петунии. Хорошие люди были. Я слыхал, что после того, как Перл умерла, Петуния просто легла и больше не проснулась.
Я киваю. Именно такие слухи ходили о них. Понятия не имею, правда ли это или просто байки маленького городка.
– Когда же ты в последний раз бывала тут, на юге? – спрашивает он.
Я невольно бросаю взгляд на Трэвиса и сглатываю. Это простой вопрос, но в нем чудится подвох, как будто шеф Уилсон пытается из меня что-то выудить.
– Довольно давно, – отвечаю я.
Он похлопывает меня по плечу.
– Скажи своей маме, что Джут передает ей привет. – Он чешет поросшую щетиной щеку. – Она была просто зажигалочка.
К нам подходит еще один мужчина. Он выглядит примерно моим ровесником и, в отличие от Трэвиса, одет в настоящую полицейскую форму – коричневого цвета с отглаженными складками, ее дополняет такая же коричневая шляпа и полицейский значок. Оглядевшись по сторонам, я замечаю других полицейских, одетых в синюю форму.
– А почему у всех разная форма? – спрашиваю я Трэвиса.
– В синем – полиция штата. В коричневом – люди шерифа. А в рубашках поло – лучшие офицеры Брокен-Байу. – Он ухмыляется, но в его тоне я различаю желчные нотки. Что-то подсказывает мне, что Трэвис мечтал о большем, нежели должность местного копа. Или, возможно, из-за того, кем был его отец, у Трэвиса проблемы с любым, кто имеет больше власти, чем он. Это вполне логично. Конечно, и еще его мать… Я приказываю себе перестать ставить Трэвису диагнозы. В конце концов, он не ребенок. А я уж точно не его врач.
Офицер в коричневой форме что-то шепчет на ухо шефу Уилсону. Тот снова высасывает через губу струю коричневой жижи и сплевывает на землю.
– Черт возьми. – Он смотрит на Трэвиса, затем на меня. – Прошу прощения, милочка, я отойду по делам.
Я отступаю назад, проглотив резкий ответ вместе с комментарием насчет «милочки».
Офицер окидывает меня пристальным взглядом – как будто знает меня. Я улыбаюсь ему, однако никак не могу его вспомнить. Он – его внешность и имя – словно маячит где-то на самой границе моей памяти, как и многие другие люди, виденные мною после приезда в этот город. Интересно, помнит ли он меня по тем давним годам или же просто зависает в социальных сетях? Затем его взгляд смещается на мою грудь – и в этом заключается ответ на мой вопрос. К его чести, он хотя бы краснеет, когда я ловлю его на этом. Я ничего ему не говорю, просто смотрю на него. Он откашливается, приподнимает шляпу в знак прощания и уходит.
Трэвис бросает на меня короткий взгляд.
– С тобой все в порядке?
– Не совсем. – Я смотрю на мутную воду, потом опускаю взгляд на свои оранжевые сапоги – и, вскинув голову, вопросительно гляжу на Трэвиса. – Ты за этим пригласил меня на завтрак, верно? Чтобы привезти меня сюда.
Он переминается с ноги на ногу, вздыхает.
– Я хотел просто посидеть, вспомнить прошлое, но… да. Я подумал, что будет лучше, если мы приедем сюда вместе. Ты все равно уже оказалась в городе. Из-за этой засухи обнаружилось столько всякого… Потом я узнал о машине и решил, что ты должна при этом присутствовать. Но теперь, когда мы здесь, я понимаю, что, возможно, это была ошибка. Эта безумная ситуация еще хуже, чем я ожидал. – Его лицо мрачнеет, когда он смотрит куда-то поверх моего плеча. – Черт…
– Что такое, братан? – вопрошает у меня за спиной какой-то мужчина. Я сразу узнаю этот голос, хотя в последний раз слышала его много лет назад.
Я оборачиваюсь и вижу, что мне приветственно ухмыляется Дойл, один из старших братьев Трэвиса. Он тощий и высокий, как богомол. Такое впечатление, что джинсы и заляпанная футболка велики ему на пару размеров. Мне знакомо его лицо, испещренное шрамами от акне. Не только по прошлому – я видела его на углу Мэйн-стрит и Бридж-стрит не далее чем вчера. Это он сигналил мне, когда я говорила по телефону с мамой. Это он сообщил Трэвису, что видел шикарную женщину за рулем машины. Я делаю шаг прочь от него.
Рядом с Дойлом стоит еще один брат Трэвиса – Эдди. Он мощный и грузный, как медведь гризли, на нем шорты-карго и пурпурная с золотом футболка Университета штата Луизиана. Его существование – еще одна причина, по которой мы в свое время сошлись с Трэвисом. У него был брат, по отношению к которому Трэвису приходилось выполнять родительские обязанности, у меня – такая же сестра.
Годы были беспощадны к этим двоим, и я гадаю, какие истории могут рассказать глубокие морщины на их загрубевших лицах. А еще я думаю о других братьях Арсено. Тех, о которых Трэвис сказал, что они уехали из города – или же он использовал слово «сбежали»?
Эдди, почти не поднимая ног, шаркает по земле своими грязными ботинками, а когда останавливается, то принимается раскачиваться туда-сюда, словно на палубе корабля в неспокойную погоду. Эдди я помню лучше всего. Он повсюду таскался за Трэвисом – как Мейбри за мной. А еще у него была задержка речевого развития и манера не смотреть людям в глаза. Тоже как у Мейбри.
На третьем году обучения в аспирантуре темой моего исследования стали проблемы детей, над которыми ровесники издеваются на игровых площадках. Тогда я намеренно приехала в материнскую квартиру, где по-прежнему жила Мейбри, и обняла сестру так крепко, что та с трудом могла дышать. Большинству детей, чьи проблемы я исследовала, требовалась генетическая проверка, но Мейбри ее никогда не предлагали пройти. Каким-то образом, возможно из-за невнимательности со стороны сотрудников школы, она смогла получить справку о наличии у нее среднего образования, а вот водительские права так и не сумела получить. Потом я узнала о том, что такое ФАС, и поняла, что Мейбри вообще не требуется генетическая проверка. Фетальный алкогольный синдром (или же алкогольный синдром плода) проявляется в семьях случайным образом – и он проявился у Мейбри. Проявился в тяжелой форме. Когнитивные расстройства, такие особенности лица, как большие, слишком низко посаженные уши и сглаженный желобок над верхней губой. Тем не менее я уверена, что мама не воздерживалась от выпивки, когда вынашивала меня, но мне хватило умственных способностей, чтобы окончить с отличием Университет Бэйлора – даже не прилагая особых усилий. Я много лет старалась справиться со своим гневом – на такую несправедливую судьбу и на маму, лишившую Мейбри возможности стать полноценной.
– Не знаю, зачем этим техасцам понадобилось приезжать, – произносит Дойл с тягучим южнолуизианским акцентом, прерывая мои размышления. – Ви́ишь ли, мы могли бы сделать это задарма.
Дойл запомнился мне долговязым прыщавым пареньком. В те ленивые летние дни он постоянно шнырял вокруг, застенчивый и в то же время пронырливый; он все время наблюдал за нами.
Трэвис машет рукой в сторону воды.
– Эти техасцы и работают задарма. Они добровольцы.
– Ха. И все равно не следовало звать никого со стороны, братан. Эти парни могут раскопать то, что не следует.
– Она не хочет быть одна! – горестный крик Эдди сотрясает жаркий воздух, пугая меня и нескольких человек, стоящих рядом с нами. Эдди продолжает раскачиваться туда-сюда, обхватив себя руками.
Дойл искоса бросает на меня взгляд.
– Не обращайте внимания на моего брата, мэм. Он идиот. – Потом он склоняет голову набок. – Погоди-ка… Ты та девчонка, которая когда-то гостила у чокнутых старых близнях в том большом старом доме?
– Привет, Дойл, – отзываюсь я, расправляя плечи и выпрямляя спину. Готовясь к тому, что он скажет дальше.
Он протяжно свистит.
– В блузке ты выглядишь совсем по-другому. – К этому я не готова, и пока я путаюсь в словах, пытаясь придумать подходящий ответ, он добавляет, указывая на мою грудь и смеясь: – Похоже, телик и впрямь прибавляет десяток фунтов!
Трэвис ударяет брата в грудь тыльной стороной кисти.
– Что, черт возьми, ты несешь? – Потом, понизив голос, цедит сквозь сжатые зубы: – Убирайся отсюда к черту.
– Ага, ага, уже ухожу.
Когда Дойл направляется прочь, я сверлю глазами его спину, досадуя, что не додумалась указать на его промежность и заявить, что ему даже телеэкран не поможет.
Эдди на какое-то время затихает. Я перевожу взгляд на него, но он не смотрит мне в глаза. Вместо этого он лезет в обширный передний карман своих штанов и достает какой-то металлический предмет, а затем протягивает его мне на широкой ладони. Я смотрю на Трэвиса, затем беру у Эдди то, что он мне предложил. Это металлическая кукла – маленькие руки и ноги припаяны к круглому туловищу, что делает ее похожей на крошечного уродливого младенца-Франкенштейна.
– Спасибо, – говорю я, хотя при виде этой куколки у меня по коже бегут мурашки.
Эдди улыбается, глядя в землю, затем быстро ковыляет прочь, догоняя Дойла.
Трэвис обращается ко мне:
– Извини, что так вышло. Это Дойл идиот. – Он указывает на металлический предмет. – Эдди все еще почти не разговаривает. Мне кажется, эти куклы – его способ общения в некотором роде. Хотя обычно он их не раздает. Должно быть, ты ему понравилась.
Я вспоминаю об альбоме Мейбри и думаю: а вдруг это был ее способ общения, пусть даже она разговаривала словами чаще, чем Эдди? Удивительно, что я не подумала об этом раньше. Такое часто встречается у травмированных детей. Я хочу поподробнее расспросить Трэвиса об Эдди, но, едва я собираюсь заговорить, сквозь ровный гул толпы пробивается громкий, пронзительный женский крик.
Люди в один голос ахают и подаются вперед, чтобы посмотреть в сторону байу. Эвакуатор задним ходом сдает к краю воды. Водолаз, стоящий на берегу, берет из кузова эвакуатора буксировочную цепь и направляется обратно в воду.
– Ого, ее нашли! – выкрикивает мужской голос в толпе, и я чувствую, как Трэвис нашаривает мою руку и коротко, почти незаметно пожимает ее.
У меня начинает кружиться голова – возможно, от жары. А возможно, и нет.
– Трэвис…
Он прослеживает мой взгляд, направленный к той точке ниже по течению, откуда отплыла лодка водолазов. У кромки воды стоят мужчина и женщина. Женщина плачет. К ним направляется еще одна женщина. Ее я видела в «Кафе у Нэн» сегодня утром – она сидела за тем столом вместе с другими репортерами. На ней дорогой брючный костюм темно-синего цвета. Ее гладкие черные волосы зачесаны назад и собраны в аккуратный хвост, в руке она сжимает микрофон, а за ней по пятам следует оператор. Теперь, когда она пребывает в своей стихии, я узнаю ее. Рита Мид, следственный репортер национальной новостной программы. Она весьма популярна – как в эфире, так и в жизни. Утром, в «Кафе у Нэн», я поймала ее взгляд, направленный на меня.
– О черт, – бросает Трэвис, тоже заметив ее. – Оставайся на месте.
Трэвис направляется наперерез Рите, чтобы помешать ей добраться до той четы у воды. В этот момент вмешивается молодой помощник шерифа; он уводит пару от воды в ту сторону, где стою я, но Рита торопится за ними по пятам. Помощник шерифа говорит Рите оставить этих несчастных людей в покое, но он, очевидно, не знает, с кем имеет дело. Безжалостный стиль репортерской работы Риты Мид печально известен в соответствующих кругах. Она прославилась тем, что помогла раскрыть массовое убийство в Канзас-Сити в 2016 году. Целая семья была убита во сне, и Рита в течение десяти месяцев обошла чуть ли не весь город, опрашивая соседей, коллег, любовников и любовниц погибших. Она даже взяла интервью у священника семьи, у которого, как оказалось, был длительный роман с матерью семейства – и святой отец был немало расстроен из-за того, что та рассталась с ним. Рита использовала эту запись, чтобы помочь полиции собрать достаточно доказательств для его ареста. Освещение этого дела создало Рите немалую известность и вывело ее на новый виток карьеры следственного репортера. И вот она здесь, в нескольких футах от меня, и явно избрала своей целью эту убитую горем супружескую чету.
На камере оператора, идущего позади Риты, зажигается огонек. Репортерша смотрит в мою сторону, вглядывается в мое лицо, затем снова сосредотачивает внимание на тех двоих. Она отводит их в сторону, игнорируя помощника шерифа, который безуспешно пытается помешать ей.
– Что вы надеетесь увидеть и услышать здесь сегодня, миссис Будро? – осведомляется Рита.
Будро. Фамилия из новостного ролика, который я смотрела на телефоне Трэвиса. Это родители пропавшей учительницы, Элис и Кэлвин Будро.
Элис смотрит прямо в объектив камеры. Ее муж опускает голову.
– Я надеюсь, что нам что-нибудь станет известно… так или иначе.
– Вы готовы к тому, что могут сегодня отыскать водолазы?
Я чувствую, как у меня внутри всё сжимается. Я знаю, что не готова к этому.
Элис качает головой.
– Нам просто нужно, чтобы это хоть чем-нибудь закончилось.
Им и правда это нужно. Элис пока что сдерживает слезы. Она держится гораздо лучше, чем держалась бы я в подобной ситуации. Она прячет свою душу за прочными стенами, но у меня для нее плохие новости. Не возведена еще стена достаточно прочная, чтобы отгородиться от такого горя. В конце концов оно доберется до нее. И я надеюсь, что, когда это произойдет, рядом с ней будет кто-нибудь кроме этого мужчины – будет человек, который поможет ей пережить это горе. Мое внимание приковано к ее мужу, Кэлвину. Он не произнес еще ни слова, но его поза и движения свидетельствуют о чем-то странном: руки скрещены на груди, взгляд неотрывно устремлен на мутную воду, челюсть двигается из стороны в сторону. Как будто он нервничает. Как будто он что-то скрывает.
Рита переключается на него.
– Мистер Будро, – спрашивает она, – как вы думаете, ваша дочь могла стать жертвой преступления?
Он вскидывает голову, широко раскрывает глаза. Заламывает руки, затем сжимает их в кулаки, злобно глядя на Риту. Возможно, для нее подобная реакция людей уже привычна, но от взгляда Кэлвина Будро, направленного на репортершу, кожа у меня на руках покрывается мурашками. Вид у него такой, словно он собирается ударить ее.
Миссис Будро отвечает:
– Нет! Мы знаем нашего ребенка. Она не наркоманка и не сбежавшая из дома бродяжка, как та, которую нашли в той бочке. Она школьная учительница. С ней просто случилось несчастье. Я это точно знаю!
Мне хочется подойти к ней, обнять ее за плечи и увести подальше от излишне пристального взгляда Риты. Мне хочется утешить ее и сказать, что она переживет это. Но я знаю, как случится на самом деле: ей будет казаться, что она не переживет случившегося, и она будет молиться о смерти, но смерть не придет к ней. Затем медленно наступит осознание того, что ей придется с этим жить. Для нее не существует утешения. И я остаюсь на месте, наблюдая.
Кэлвин Будро стоит неподвижно, совершенно неподвижно. Практически как ребенок, который считает, что если он закроет глаза и не будет двигаться, то его не увидят. Но Риту его неподвижность не вводит в заблуждение, она снова обращается к нему:
– А вы, мистер Будро, хотите что-нибудь сказать?
Он опасно щурит глаза.
– Какое это имеет значение? Ее больше нет.
Рита чуть склоняет голову.
– Может быть, вы хотите прокомментировать информацию, которая недавно стала мне известна, – относительно того, что вас обвинили в домашнем на-силии?
Миссис Будро хрипло возражает:
– Эти обвинения не подтвердились!
Мистер Будро крепче сжимает руку в кулак. Но прежде, чем кто-нибудь успевает сказать что-либо еще, резкий свист прорезает жаркий воздух.
Мы все – Рита, чета Будро и я – поворачиваем голову в сторону эвакуатора. Шеф Уилсон жестом указывает водителю сдать еще ближе к воде. Лебедка начинает разматываться. Я едва успеваю снова повернуться к скорбящей чете, и тут Рита рявкает на своего оператора и мчится обратно к урезу воды. Миссис Будро спешит за ней, снова и снова восклицая:
– Девочка моя!
По толпе на берегу пробегает взволнованный ропот. Местные полицейские громко требуют отойти подальше от воды. Трэвис кричит зрителям: «Назад!» Затем полиция и водолазы собираются у задней части эвакуатора. Большая тяжелая цепь тянется от лебедки эвакуатора в байу. Один из водолазов, стоящих на берегу, тоже направляется в воду, держась за цепь, и вместе со своим товарищем погружается под плавающие на поверхности водоросли.
Я вытягиваю шею, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть. Молодой помощник шерифа пытается оттеснить меня назад, но я не двигаюсь с места. Мои оранжевые сапоги точно приклеились к сухой траве.
Шеф Уилсон подносит рацию к уху, затем сует два пальца в рот и снова дает сигнальный свисток водителю эвакуатора. Цепь прекращает разматываться.
Наступившая тишина оглушительна. Даже Рита теперь молчит. Лягушка-бык квакает басом из своего укрытия в иле, и в толпе испуганно взвизгивает какая-то женщина. Раздается нервный смех.
«Это машина учительницы», – твержу я себе снова и снова. Но внутренности скручиваются в узел так сильно, что мне хочется согнуться пополам.
Барабан эвакуатора начинает вращаться в обратную сторону, наматывая на себя толстую цепь, задние колеса машины зарываются в ил у самой кромки воды, мужчины снова начинают что-то выкрикивать. Эвакуатор скрежещет шестеренками, в воздухе повисает запах дыма. Один из водолазов кричит:
– Это машина, всё так!
Я складываю руки на животе и впиваюсь пальцами в ребра. Миссис Будро с горестным воем проталкивается сквозь толпу к эвакуатору.
– Моя девочка! Я же говорила! Я же говорила, что она здесь!
Я вижу, как Трэвис перехватывает ее, удерживая за плечи, а она колотит его в грудь. Толпа отступает назад – за исключением Риты, чей оператор торчит рядом с миссис Будро. Мистера Будро нигде не видно.
Из воды высовывается край бампера. «Дыши», – велю я себе.
– Полегче, Скутер! – кричит шеф Уилсон водителю эвакуатора, и тот притормаживает лебедку. С чавканьем и бульканьем задняя часть машины появляется из грязи и выползает на сухую землю. С нее капает вода и падают водоросли. Несколько полицейских подходят к машине – осторожно, словно к бомбе с часовым механизмом. Когда-то это был кабриолет, но его матерчатая крыша давным-давно сгнила.
У меня подламываются колени.
Шеф Уилсон проводит двумя пальцами по толстому слою грязи на кузове извлеченного из воды автомобиля, морщится и поворачивается к другому своему помощнику.
– Дональд, какого цвета была машина учительницы?
– Белая! – выкрикивает миссис Будро. Она выскальзывает из рук Трэвиса и без сил сползает наземь.
Уилсон вытирает руку о штанину и пинает носком сапога комок грязи. Трэвис долю секунды пытается поймать мой взгляд, но я неотрывно смотрю на красную полосу – там, где пальцы шефа стерли слой ила с автомобиля.
Уилсон кричит, не обращаясь ни к кому конкретно:
– Это не машина учительницы!
Я делаю вдох и давлюсь воздухом. Он прав. Это не машина учительницы. Это машина моей матери.
Тери Томпсон терпеть не могла уезжать куда-то и покидать своих мальчиков, особенно когда поездка предпринималась ради развлечения, как в эти выходные. Но подруги наперебой уверяли ее, что джазовый фестиваль того стоит. Джимми Баффет, Пол Саймон, Лайонел Ричи. Трудно было отказаться. К тому же Дэн пообещал, что у него все будет под контролем. Она оставила ему письмо на трех страницах через одинарный интервал между строками – просто на всякий случай; указала, по какому расписанию мальчики должны делать задание, когда у них тренировки и что они едят. Но уже через час после отъезда из Билокси сообразила, что забыла указать в письме телефон педиатра. Подруги советовали ей расслабиться, но Тери редко могла позволить себе это.
Разве что, как ни странно, сейчас, когда она шла по Бурбон-стрит и держала в руке большой пластиковый стакан в форме песочных часов, в котором плескалось нечто, на вкус похожее на ягодный «Kool-Aid»[11], растворенный в пшеничной водке. Фильм «Большой кайф» был правдив – это и вправду ощущалось кайфово.
На ходу Тери рассматривала телеса, выставленные напоказ в дверных проемах. Она посмотрела на часы. Два часа ночи. Она не бывала на улице после полуночи со времен учебы в колледже.
Она заметила, что ее подруги, идущие впереди, исчезают среди людской массы, собравшейся в караоке-баре. Тери ускорила шаг, чтобы догнать их, но тут ощутила, как кто-то положил руку ей на плечо.
Когда она обернулась, незнакомый мужчина улыбнулся ей.
– Вам не следует быть одной в такой толпе. Это может быть опасно.
– Я не одна. – Когда Тери попыталась отстраниться от него, в лицо ей ударила вспышка фотокамеры.
– Какого черта?
– Улыбочку! – сказал мужчина.
Вспышка сверкнула снова, щелкнул затвор «Полароида».
– Отвали от меня!
Что-то ужалило в шею, и у Тери все поплыло перед глазами. Внезапно отяжелевшая голова качнулась в сторону. Она ощутила, как ей на талию легла чья-то рука, увлекая в противоположную сторону от бара, куда зашли ее подруги. Тери хотела обернуться и позвать их, но голова не желала поворачиваться, а во рту было так сухо, что язык не ворочался. Она позволила незнакомцу вести ее куда-то сквозь толпу, пока весь окружающий мир не исчез во тьме. Последняя мысль ее мысль была о Дэне и о том, уложил ли он мальчиков спать вовремя.