Пока я сплю, кто-то дотрагивается до моего плеча. Я ощущаю это прикосновение, но в моем мозгу все еще плавают сонные воспоминания. Какое-то мгновение мне кажется, что Мейбри лежит рядом со мной на односпальной кровати и щекочет мое плечо.

Я резко открываю глаза. Вскакиваю с кровати, хлопаю себя по плечу и ищу пистолет, но обнаруживаю, что нарушителем моего личного пространства оказался паук-сенокосец, который теперь удирает прочь по деревянному полу. Черт.

Я учащенно дышу, растирая руки и стараясь успокоить сердцебиение. Странное ощущение – снова просыпаться в этом доме. С одной стороны, он слишком хорошо мне знаком. С другой – невероятно чужд. Своего рода чистилище.

В ванной я обнаруживаю свежие полотенца и кусок мыла и принимаюсь умываться. Я разглядываю свое отражение в зеркале. Вид у меня усталый, но не настолько ужасный, как можно было бы ожидать, учитывая, что я почти всю ночь ворочалась и просыпалась, не успев заснуть. Я зачесываю волосы назад, собирая их в аккуратный пучок. Одна прядь выбивается из прически, но я заправляю ее за ухо. На мне черная футболка огромного размера с надписью «Форт-Уэрт лайв» на груди. Наверное, это вполне уместно сейчас. Ее дали мне ассистенты режиссера шоу, чтобы мне было в чем уйти из студии. Понятия не имею, что случилось с моей шелковой блузкой. Может, какой-нибудь стажер уже выудил ее из мусорки и продал на «eBay». Хэштег «честная_глупость». Я не должна была брать с собой эту футболку. Это напоминание обо всем, что я поставила под угрозу. Но я постоянно так делаю – храню вещи, которые не следует хранить.

Я роюсь в своей косметичке в поисках увлажняющего крема. Что-то блестит в одном из прозрачных пластиковых кармашков, но я игнорирую этот предмет. Его тоже не следовало брать с собой.

Я наношу увлажняющий крем на лицо, затем достаю из дорожной сумки короткий шелковый халат. Он здесь так же неуместен, как остальное содержимое моей сумки. Слишком парадный. Совершенно не подходящий для этой обстановки. Я туго перехватываю его поясом и бросаю взгляд на дверь спальни. Пора будить спящих собак.

Я снова поднимаюсь по чердачной лестнице, берусь за ручку двери и дергаю туда-сюда. «Давай», – молча приказываю я. Но дверь по-прежнему только дребезжит, не желая поддаваться. Я осматриваю лестничную площадку в неярком свете, проникающем сквозь пыльное окошко. Вчера вечером я всё разглядела верно. Ключа здесь нет. Я снова хватаюсь за ручку и тяну сильнее. Дверь слегка отходит. Эта «уступка» лишь распаляет мое желание попасть на чердак. Я тяну, тяну, тяну, а потом дергаю изо всех сил. Дверная рама издает резкий треск, но дверь не открывается – вместо этого моя рука соскальзывает с ручки. Сила инерции заносит меня назад, я балансирую на верхней ступеньке и каким-то образом ухитряюсь не упасть – иначе мне грозило бы скатиться к подножию лестницы и переломать себе все кости. Я выдыхаю, перевожу дух, собираюсь с мыслями. Мне нужен другой план.

Воздух на кухне теплый и влажный, пение птиц звучит так, как будто они находятся прямо здесь, в помещении. Я обыскиваю шкафчики, но не нахожу ничего, что можно было бы использовать для взлома. Только несколько бумажных тарелок и пластиковые ложки-вилки. Однако в процессе поисков я замечаю кофеварку и пакет цикориевого кофе.

Я наливаю воду в кофеварку и щедро насыпаю туда кофе из пакета. Нахожу кофейную чашку и ставлю ее на столешницу, сделанную из массива дерева, – мой дизайнер интерьеров одобрила бы это, в отличие от столешниц из искусственного мрамора, которые я выбрала для своей домашней кухни. «На них слишком легко остаются царапины», – заметила она. «Ничего страшного, – ответила я. – Мне нравятся царапины».

В вене на внутренней стороне моего предплечья, возле самого сгиба локтя, начинает пульсировать боль. Рядом с маленькой татуировкой – пять лет назад мне показалось отличной идеей набить этот рисунок. Эми сделала себе такой же. Это спонтанное решение пришло нам в голову, когда мы проходили мимо тату-салона в Дип Эллуме[8] после концерта. Мы выбрали сердечки. Символ любви к нашим родным и близким… которых иногда невероятно трудно любить. Я осторожно тру татуировку. Эми не знала, что скрывается под этим сердечком. Шрамы, оставшиеся от того времени, когда я не любила себя.

Я не жду, пока кофе закончит капать, – нажав кнопку, я наливаю порцию в чашку, а затем сажусь за стол с телефоном. Перед сном я отключила уведомления и теперь вижу сообщение от Эми, отправленное час назад. Я смотрю на время отправки. Что же такого важного она могла написать в шесть утра? Я открываю сообщение.

Не заходи в «Твиттер», пока я не позвоню тебе.

Она это серьезно? Мне казалось, она должна знать меня лучше. Я открываю «Твиттер», просматриваю все упоминания обо мне и сразу нахожу это. Первая жена Кристофера перепостила вчерашний твит моей бывшей соученицы, а также ролик из «Форт-Уэрт лайв». Под ним она написала: «Вот как выглядит разлучница». Под постом сотни комментариев.

ГОРЯЧАЯ ШТУЧКА!

Я бы в любой момент позволил ей излечить меня!

Вот же хренова идиотка!

Ей нужно увеличить сиськи.

ЧОКНУТАЯ!

Смущенный смайлик, смеющийся смайлик, смайлик с изображением пламени. Люди могут говорить всё, что им в голову взбредет, скрывая свое лицо по ту сторону экрана.

Детство, проведенное с такой матерью, как Кристаль Линн, и те девять лет, пока я вкалывала, чтобы получить высшее образование без поддержки со стороны родных, позволили мне нарастить толстую кожу, но эти комментарии находят способ пробить мою броню. И в некотором смысле это даже приятно. Боль – это нечто понятное. Но не слово «разлучница».

Я продолжаю листать ленту и вижу ее второй твит, в котором она заявляет, будто мы с Кристофером состояли в незаконной связи, пока он был еще женат на ней.

– Чушь собачья! – кричу я, и голос мой отдается в пустой кухне. И тут я вижу ее последний твит. У меня так дрожат руки, что я чуть не роняю телефон.

Это не тот образец для подражания, который мы хотим продемонстрировать нашим детям. Она – эксперт только по изменам. Что позволило тебе так успешно пройти клиническую практику? Будь честной, доктор Уилла!

В желудке у меня бурлит кислота. Дыхание становится частым и поверхностным. Я нахожу в списке контактов номер Эми и пытаюсь на него позвонить. Звонок переходит прямо на автоответчик. Тогда я отправляю ей сообщение:

Позвони мне!

Я допиваю кофе, уговаривая себя не отвечать на этот безумный твит, твержу себе, что такая реакция лишь привлечет внимание к тому, от чего я хочу уйти. Но все же в какой-то момент мне придется отреагировать. Я не могу учить людей тому, как бороться с травлей, и при этом не справляться с собственными проблемами.

И есть кое-что, с чем я должна справиться. Пусть я практически ничего не могу поделать с нынешней ситуацией, но я могу отыскать кассету с той записью. Могу сделать так, чтобы она попала ко мне в руки. После этого я выжду пару дней, дабы убедиться, что шумиха в социальных сетях улеглась. Убедиться, что стервятники не найдут никакой другой поживы. Тогда я смогу вернуться домой, ответить на обвинения бывшей жены Кристофера, наладить отношения с нужными людьми в «Добром утре, Америка», успешно выступить на передаче и возобновить свою карьеру.

Напуганная пронзительным криком вороны, я вскакиваю со стула. Этот крик звучит так, будто птица залетела в дом, – но кухня пуста. У меня разыгрались нервы. Возможно, мне все-таки не следовало пить кофе. И тут я замечаю какой-то посторонний звук. Какой-то скрип доносится от двери, ведущей на улицу, и я поднимаю кофейную чашку, готовая бросить ее, если нечто попытается войти через дверь. Но в дом проникает только ветер. Я ставлю чашку на стол и внимательно осматриваю дверь. Она приоткрыта. Я подхожу к ней и пытаюсь закрыть, но горячий ветер опять приотворяет ее. Я налегаю на нее снова. И снова. Каждый раз она открывается сама; ветер достаточно силен, чтобы сместить ее. Дерево возле засова покоробилось и подгнило. Только спустя несколько попыток мне наконец удается закрыть дверь. Но даже будучи закрытой, она пропускает ветер. Вот бы дверь чердака была такой же гнилой! Затем мой взгляд падает на что-то находящееся по другую сторону дверного оконца. Мое сердце снова начинает биться чаще.

Задний двор застроен загонами из проржавевшей проволочной сетки. Когда-то в них обитали козы, куры и даже павлины. Я любила кричать им «красавцы, красавцы!» и смотреть, как они распускают яркие хвосты. Сейчас в загонах не осталось ничего яркого – лишь коричневые и тускло-зеленые цвета. И бурый покосившийся сарай, примостившийся чуть в стороне. Тетки хранили там свои садовые инструменты. Нам с Мейбри было запрещено играть в нем – как и на чердаке. Слишком много острых предметов там хранилось. Интересно, остались ли еще в сарае эти острые предметы – в частности, те, которые помогут мне открыть запертую дверь?

* * *

Я стою перед дверью чердака с молотком в одной руке и отверткой в другой. Мой визит в старый сарай оказался весьма плодотворным. Сначала я наношу удары с осторожностью. Не хочу слишком сильно повредить замок. Но чем дольше я стою на верхней ступеньке, безрезультатно колотя молотком по торцу отвертки, тем больше психую. Может, следует ударить посильнее? Я вставляю отвертку в щель рядом с ручкой и с силой ударяю по ней молотком. Внутри деревянной рамы что-то хрустит и трескается. Один кусок дерева откалывается, и дверная ручка подается. Дверь повреждена далеко не так сильно, как можно было бы предположить, судя по треску, но мне все равно придется вложить в ее починку некоторую сумму денег.

Когда я открываю дверь, в лицо мне ударяет запах нафталина и плесени. Солнечный свет вливается в помещение через два мансардных окна, выходящих на фасад дома. Это больше не чердак в традиционном смысле слова – это спальня. Необычная спальня с покатым потолком, но все же спальня. Когда-то тетушки планировали сделать здесь мини-гостиницу типа «постель и завтрак». Возможно, им это даже удалось. Мое сердце ноет от осознания того, что незнакомые люди могли останавливаться здесь, жить некоторое время, оставлять в своей памяти приятные впечатления от этого места – в то время как мне было запрещено делать то же самое. Еще один пункт в длинном списке того, что мне следовало бы простить. Но прощение в семье Уоттерс – как конечная точка в зеркальном лабиринте. Как только мне кажется, будто я нашла дорогу, открывается какое-нибудь очередное воспоминание – или, как в данном случае, комната – и я обнаруживаю, что заблудилась еще сильнее, чем прежде.

Мой взгляд останавливается на стопке картонных коробок, сложенных у стены. У меня подрагивают пальцы. Во рту становится сухо. Три коробки стоят отдельно от прочих, в дальнем углу. Я подхожу к ним неверной походкой. На каждой из них каллиграфическим почерком Петунии – или Перл – начертано имя: Кристаль Линн. Мой желудок судорожно сжимается, когда я перетаскиваю одну из коробок на середину комнаты и устремляю на нее пристальный взгляд. Прикидываю ее на вес. Затем проверяю остальные две коробки. Я могу без проблем спустить их по лестнице и загрузить в машину. Но действительно ли я хочу везти их с собой? А что потом? Сейчас, когда я смотрю на них, я не уверена, что это хорошая идея. Не нужно превращать в привычку перетаскивание своего прошлого с места на место. Мне следует выбросить их. Покончить с ними навсегда. Я могла бы взять их и кинуть в мусорный контейнер в каком-нибудь маленьком городке по дороге домой. Но сначала я хочу убедиться – то, что я ищу, находится здесь.

Скотч на коробке, стоящей передо мной, отклеился с обеих сторон, и это мне на руку. После секундного колебания я присаживаюсь на корточки рядом с коробкой и срываю скотч. Откидываю верхние клапаны и опускаюсь на колени. Внутри коробки лежит старая одежда, книги и странные украшения. Я делаю выдох, чувствуя, как обмякают мои напряженные плечи. Это не та коробка. Я беру в руки старую детскую книжку, и мое сердце замирает. П. Д. Истман, «Не ты ли моя мама?». Любимая книга Мейбри. Потом вытаскиваю из коробки выцветшее, подпорченное сухой плесенью желтое платье – оно напоминает мне о том, как мама решила, будто Мейбри может стать победительницей в «Поиске звезд», но для начала должна поучаствовать в детских конкурсах красоты, чтобы привыкнуть к сцене. Мейбри была в ужасе от этой идеи. Я тоже была в ужасе. Но мама пошла в «Гудвилл» и купила самую уродливую и самую желтую шмотку, какую я когда-либо видела, а затем уселась за швейную машинку. Она сказала, что к тому времени, когда она дошьет платье, все девочки в северо-западной Луизиане будут завидовать Мейбри. Мама была вне себя от радости, и никто не мог ее переспорить.

Мейбри, похожая на Большую Птицу из «Улицы Сезам», приняла участие в конкурсе красоты «Маленькая мисс Кукуруза» и заняла последнее место. Все девочки, даже та, у которой было сильное косоглазие, выиграли какие-то призы. Но не Мейбри. Она стояла на сцене в этом ужасном платье, с оттопыренными ушами, с раскрасневшимися щеками, усыпанными крошечными веснушками, и с карими глазами, полными слез. Мама вышла из себя. Как смели эти судьи унизить ее дочь? Кем они себя возомнили? Она устроила такую сцену, что ее вывели из конференц-центра и сказали, что никто из ее детей больше никогда не будет участвовать в конкурсах красоты в штате Луизиана. По возвращении домой мама схватила швейную машинку и с невероятной силой швырнула ее через окно, та упала в кусты и разлетелась на куски. Затем мама вытащила из морозилки бутылку водки, забралась в постель и пролежала там несколько дней. На четвертый день она позвала Мейбри к себе и заставила ее улечься в постель рядом с собой, прижимая к себе еще крепче, чем бутылку водки. На пятый день я решила, что Мейбри нужно слово для безопасности.

Я роюсь в коробке под платьем, пока не замечаю то, что действительно заставляет мой пульс участиться. Рисовальный альбом Мейбри. Я вытаскиваю его из коробки и откидываю потертую обложку. Наброски Мейбри выглядят еще более впечатляюще, чем отложилось у меня в памяти. Возможно, моя младшая сестренка отставала в учебе, писала все слова неправильно и к тому же задом наперед, но она умела рисовать. То, как она зорко подмечала детали, почти пугало меня. На первых нескольких рисунках изображена я. На одном – Трэвис и я, сидящие возле байу. На следующем – мост. Потом нарисованы мама и незнакомый мне мужчина, сидящие в ресторанной выгородке – по крайней мере, в чем-то похожем. Интересно, было ли такое в действительности или же Мейбри это придумала? Затем я вижу портрет старого мистера Билли Тейлора и его жены Эрмины. Очень похоже на то, что Мейбри видела этот момент собственными глазами. На рисунке они сидят за столом и смотрят друг на друга. Возможно, Мейбри рисовала это с натуры. Хотя она редко бывала где-либо без меня. И я не помню, чтобы во время моей работы у Тейлоров я видела ее там с альбомом для рисования. Но Мейбри могла быть хитрой и ловкой. Я помню, как несколько раз тетушки звонили в «Напитки и закуски у Тейлора», чтобы сообщить мне, что Мейбри сбежала, и попросить меня найти ее. Обычно она пряталась в самом поместье – под кроватью в доме или за дубами, – скрываясь от мамы. Но, возможно, иногда она действительно сбегала куда-то без нашего ведома, взяв с собой альбом для рисования и запечатлевая в нем увиденное. Судя по всему, ей нравилось рисовать моменты, в которых присутствовали мужчина и женщина. Я чувствую, как сжимается мое сердце. Мейбри знала о нашем отце еще меньше, чем я. Я, по крайней мере, помню, как он выглядел.

Я переворачиваю страницу и вижу набросок еще одной пары. Какая-то маленькая девочка держит за руку мальчика – его я тоже не узнаю́. Девочка прижимает к губам указательный палец. Что-то в этой девочке кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где я ее могла видеть. Следующий рисунок – попугай. Ральф, одно из вымышленных домашних животных Мейбри. У некоторых детей бывают вымышленные друзья. У Мейбри были вымышленные домашние животные. Мне нравился Ральф. Мейбри всегда протягивала палец и ласково бормотала, предлагая попугаю усесться на этот палец, словно на жердочку.

Я вытаскиваю следующую коробку на середину комнаты и открываю ее, готовясь к тому, что может оказаться внутри, и снова выдыхаю, когда вижу, что ее содержимое представляет собой всего лишь смесь одежды и украшений. Ничего особенного я не обнаруживаю. Я роюсь в куче старомодного тряпья: короткие топы, обрезанные джинсы и цветные пластиковые браслеты. Летняя «форма» Кристаль Линн. Между другими вещами втиснута черная ковбойская шляпа, она резко выделяется на фоне выцветших тряпок неоновых цветов. Я надеваю ее на голову, и она сползает мне едва ли не на глаза. У мамы действительно была «ковбойская эра», но мне почему-то запомнилось, что ее шляпа была красной. Я бросаю шляпу обратно в груду одежды и внимательно рассматриваю третью коробку. Должно быть, это то, что я ищу.

У меня кружится голова, и я опираюсь пальцами о застеленный ковром пол, чтобы обрести опору.

«Открой ее».

Я срываю скотч с коробки и отгибаю картонные клапаны. У меня перехватывает дыхание. Это именно то, за чем я приехала. Внутри беспорядочной грудой свалены видеокассеты. Древние, словно динозавры. В большинстве своем это сделанные мамой записи мыльных опер. К горлу у меня подкатывает тошнота. В большинстве своем…

В памяти моей раздается мамин голос – я навещала ее два дня назад, чтобы сказать, что передумала и все-таки поеду в Брокен-Байу. Она с подозрением смотрела на меня, сидя на твердой кушетке в излишне теплой рекреационной комнате клиники «Техасская роза» – места, где удобные поручни для передвижения сочетаются с прекрасными пейзажами в золотых рамах… и над всем этим царит невероятное чувство вины.

– Я хочу, чтобы ты получила назад свои вещи, – сказала я.

– Конечно, хочешь. – Ее морщинистые губы дрогнули в улыбке под основанием прозрачных трубок, которые тянулись от ее ноздрей к небольшому кислородному баллону, лежащему на диване в тканевом мешке. Пустая инвалидная коляска стояла напротив кушетки. Белый халат, предназначенный для человека в два раза более массивного, чем моя мама, окутывал ее хрупкое тело, а седые волосы спутались и напоминали птичье гнездо. Кристаль Линн Уоттерс всегда была безрассудной и непредсказуемой – и никогда не дружила с расческой. В этом она, безусловно, не изменилась. Скорее это ее качество даже усилилось, несмотря на лекарства. Она выглядела такой же хрупкой и пустой, как сброшенные оболочки цикад, которые мы с сестрой собирали на стволах сосен, когда были детьми. Мама пошевелилась и стала отбивать пальцами ритм по своему бедру. Мое детство проходило под стук маминых накладных ногтей. Она всегда стучала ими по чему-нибудь: по рулю, по зубам, по жестяной банке с напитком. Я научилась улавливать ритм этих щелчков, как искусный вор учится вскрывать замки. Теперь длинные акриловые ногти исчезли, вместо них остались ее собственные ногти, тонкие, как бумага, призрак былого, – но их характерный ритм сохранился. И два дня назад он подсказал мне, что нужно быть начеку.

Я тянусь за первой кассетой, когда слышу, как дребезжит дверной звонок внизу. Я замираю. Выжидаю. Звонок раздается снова, на этот раз он долгий и пронзительный – как будто кто-то нажал на кнопку и не отпускает.

Я бегу вниз по лестнице, ожидая увидеть по ту сторону двери адвоката ЛаСалля. Вместо этого я вижу полицейского в темно-синей рубашке поло с вышитой эмблемой, брюках цвета хаки и зеркальных очках. Высокий, с короткой стрижкой и телосложением бейсболиста. Его оружие висит в кобуре на нейлоновом ремне, стягивающем талию.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы, и я вспоминаю, как одета.

Я одергиваю подол своего короткого шелкового халата и расправляю плечи.

– Чем могу быть полезна?

Полицейский пристально смотрит на меня с серьезным выражением лица.

– Можете, мэм. Вы доктор Уилла Уоттерс?

– Да.

Он делает паузу.

– Вы арестованы.

Я стою на пороге босиком и смотрю на него, разинув рот.

– Простите, что? – Я думаю о своей машине, стоящей перед домом, который считается необитаемым. Кто-то, должно быть, вызвал полицию. Но арест? – Я не нарушаю частную собственность. Честное слово. У меня есть письмо…

Полицейский смеется.

– Уилла, я просто шучу. – Он снимает солнцезащитные очки. – Это я. Трэвис Арсено.

Я вижу знакомую ямку у него на щеке, когда он ухмыляется.

Я краснею и откашливаюсь, прежде чем заговорить, – это занимает не менее нескольких секунд.

– О боже, Трэвис.

Его голубые глаза сияют. В целом он такой же, каким запомнился мне. Высокий, широкоплечий, с ямочками на щеках. Но теперь, когда он улыбается, в уголках его глаз видны мелкие морщинки, а между бровями залегает глубокая складка. Интересно, о чем он думает, глядя на меня? Он тоже замечает мои морщины? Не уверена, что мне удалось сохранить свежесть молодости так же успешно, как ему, – даже с помощью косметолога, которого я теперь могу себе позволить. Жаль, что я не почистила зубы, прежде чем приняться за дела. Черт, надо бы одеться! Я пытаюсь вспомнить, воспользовалась ли я дезодорантом сегодня утром.

– Видела бы ты свое лицо, – замечает Трэвис, все еще смеясь. – У тебя был такой вид, словно ты действительно в чем-то виновата.

Мои внутренности стягиваются в небольшой узелок, но я игнорирую это.

– Вид у меня уставший, только и всего.

– Нет. Ты выглядишь великолепно.

Я улыбаюсь, он тоже. Прошло почти двадцать лет с того момента, как я видела эту его улыбку. С того момента, когда мы вместе сидели на дамбе и его ладони шарили по моему телу. С того момента, когда я появилась на пороге его дома посреди ночи, испуганная, охваченная паникой, взывая о помощи. С того момента, как он мне помог. Узелок в животе превращается в твердый камень. А теперь он полицейский.

– Откуда ты узнал, что я здесь? – спрашиваю я, стараясь подавить нервозные нотки в голосе.

Он наклоняет голову.

– Ты серьезно? Полагаешь, ты смогла бы сохранить в секрете то, что вернулась в город? В маленьких городах новости распространяются быстро. К тому же мой брат рассказал, что вчера видел шикарную женщину за рулем машины. И вдобавок Чарли ЛаСалль любит громко разглагольствовать в баре «У Нэн».

Водитель грузовика, который вчера обогнал мою машину на Мэйн-стрит. Значит, это был его брат. Если я правильно помню, у Трэвиса было шесть братьев, но почти все они уехали из города к тому времени, когда я с ним познакомилась. Я думала, что Трэвис тоже уехал, учитывая, какой была его родная семья. Тогда он называл ее «дерьмовой». Мне было известно достаточно, чтобы назвать ее подлинным эпитетом: в лучшем случае токсичной, в худшем – жестокой. Это одна из вещей, которые нас связывали.

Трэвис кивает и смотрит куда-то в сторону. Между нами воцаряется неловкое молчание. Я переминаюсь с ноги на ногу, подумывая о том, чтобы соврать, будто мне нужно куда-то идти, – лишь бы он ушел. Эта встреча совершенно лишняя, с моей точки зрения.

Она не вписывается в мой план «приехать и быстро убраться прочь».

– Ну, спасибо, что зашел.

– Конечно. Я рад, что… – начинает было Трэвис, но я его перебиваю:

– Хочешь выпить кофе? – Вот и весь мой «продуманный» план.

– Конечно. – Войдя в прихожую, он присвистывает. – Давно я здесь не был. Прости, что пришел без предупреждения. И я тебе сочувствую из-за смерти твоих двоюродных бабушек – я слышал об этом.

– Ничего страшного. Спасибо за сочувствие. Я тоже не была здесь несколько лет. – Наши взгляды встречаются, и это длится чуть дольше, чем следовало бы. Я смотрю на свой короткий халат. – Проходи на кухню. Мне нужно переодеться.

Он смотрит на мои ноги.

– Ну, если ты так хочешь… но переодеваться из-за меня не нужно.

Мои щеки вспыхивают еще жарче. Что со мной происходит? Я чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать лет. Я быстро поднимаюсь по лестнице и несколько минут спустя возвращаюсь на кухню. Трэвис смотрит в окно над раковиной.

– По-моему, этот дом и всё, что вокруг, казалось больше, когда мы были детьми, верно?

– Верно.

Он поворачивается и давится кофе, который успел отхлебнуть.

– Что это на тебе?

Я смотрю на свои отутюженные брюки.

– А что не так?

Он смеется.

– Ты собралась в суд или на похороны?

Я наполняю свою чашку горячим кофе.

– Очень смешно.

Он отодвигает для меня стул от кухонного столика, и мы оба садимся. Он поднимает свою чашку.

– Надеюсь, ты не против, что я сам себе налил кофе.

– Конечно, нет.

Похоже, он чувствует себя куда более комфортно, чем я. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не начать постукивать ногой по полу под столом. А Трэвис выглядит совершенно безмятежно, как будто не миновало столько лет.

– Скажу честно, – начинает он, – я краем глаза следил за твоей карьерой. – Он опускает взгляд в свою чашку с кофе. – Я даже купил твою книгу. – Потом снова поднимает глаза. – Ты действительно добилась успеха, Уилла.

Я склоняю голову набок, пристально глядя на него.

– Похоже, ты не смотришь «Ютуб».

Он улыбается.

– Ну, если не считать этого.

– Да. Если не считать этого.

Наступает еще одна неловкая пауза. Взгляд Трэвиса останавливается на большом серебристом термосе, стоящем рядом с раковиной.

– Черт, Уилла. Сколько кофе ты выпиваешь в день?

– Столько, сколько нужно, чтобы справиться с работой.

– Уилла, Уилла, Уилла, – повторяет он мое имя, качая головой и отрешенно глядя на меня.

Каждое лето Трэвис и его братья, еще остававшиеся в городе, наперебой пытались добраться до меня, словно стая волчат – неуклюжих, спотыкающихся, путающихся в собственных лапах. Я была единственной подходящей им по возрасту приезжей девушкой-подростком во всей округе. И я поощряла их рвение. Черт побери, я училась у мастерицы этого дела. Я выросла в женском окружении: Кристаль Линн, Мейбри, тетушки. Как только мальчики Арсено – загорелые, с грязью под ногтями – появились в Тенистом Утесе, я была потеряна. Я почувствовала тестостероновый запах их пота и практически опьянела от него. Трэвис был на пару лет старше меня, и хотя кое-кто из прочих парней пытался привлечь мое внимание, я все равно замечала только Трэвиса. В основном потому, что он меня игнорировал. Но это игнорирование было недолгим.

Вскоре мы стали тайком уезжать по ночам из Тенистого Утеса на его машине, прихватив упаковку из шести банок пива и одеяло. А как-то раз ночью его загрубевшие ладони забрались под мою рубашку, и я не стала его останавливать. Трэвис был моим первым мужчиной. Мне на тот момент было четырнадцать, как и ему. Первый раз был ужасен, но потом мы кое-чему научились. Мы не могли оторваться друг от друга. И после этого каждое лето проходило одинаково. Я приезжала в Брокен-Байу, и между нами все начиналось с того места, на котором мы остановились, как будто не прошло и дня. Это было так легко, так приятно. До того самого последнего лета.

Я откашливаюсь, нарушая тишину. Пытаюсь подумать о чем-нибудь другом, кроме его прикосновений к моему телу. Это было слишком давно.

Но от того, что мы сейчас рядом, воспоминания воскресают так отчетливо, как будто это было вчера. У меня возникает желание взять его за руку. Но теперь его руки – чужие для меня. А мои – чужие, незнакомые для него.

– Знаешь, – я жестом обвожу кухню, – этот дом перейдет к Обществу охраны исторического наследия.

– Правда? – Он все еще смотрит на меня отрешенным, почти прозрачным взглядом.

– Да. Так и есть. – Я отпиваю кофе, ерзаю на стуле. Снова наступает молчание, и я пытаюсь придумать, что сказать, – хотя обычно это не составляет для меня проблемы. Моя карьера построена на разговорах. Но эта обстановка и этот человек выбивают меня из колеи. – Моя мама получила письмо с просьбой забрать отсюда всё, что ей когда-то принадлежало. Поэтому я здесь.

Черт, зачем я ему это рассказываю? Ему не нужно об этом знать. Ему не нужно ничего знать о той коробке с кассетами на чердаке – особенно учитывая его профессию.

– И долго ты собираешься здесь пробыть? – интересуется Трэвис, возвращая меня в настоящее время – на кухню.

– Недолго.

– Жаль. – Он смотрит на часы, берет солнцезащитные очки и встает из-за стола. – Пожалуй, мне пора.

Я провожаю его до входной двери, но на пороге он останавливается.

– М-м… – Он надевает солнцезащитные очки, откашливается. – Может, поужинаем как-нибудь до твоего отъезда? Поговорим.

Я улыбаюсь.

– Конечно.

– Тогда сегодня вечером?

«Нет, ни в коем случае!»

– Ну, я… ладно. Почему бы и нет?

Он улыбается мне в ответ.

– Отлично.

– Договорились.

Мы снова смотрим друг на друга немного дольше, чем следовало бы.

– Хорошо, тогда до встречи, – говорю я.

– Пожалуй, нужно взять твой номер телефона.

Я диктую ему свой номер, и он забивает его в контакты на своем смартфоне. Делает шаг с крыльца, затем останавливается и оглядывается на меня.

– Ты сейчас как, есть не хочешь? Я не завтракал, и мы могли бы вместе поехать в город. Я знаю там отличное местечко для завтрака. – Он коротко смеется. – Точнее, это единственное местечко для завтрака.

«Скажи ему „нет, спасибо“, Уилла. Скажи ему, что у тебя есть дела. Коробка на чердаке ждет». Моя ступня снова начинает сама собой притопывать по земле. Я сую руку в карман, чтобы не начать грызть ноготь на большом пальце. Никаких поездок, никаких ужинов, никаких завтраков с копом, даже если это Трэвис. Особенно если это Трэвис.

– Ну, что? – с улыбкой осведомляется он.

«Ответ – нет», – произносит голос у меня в голове.

Но я голодна, мне действительно нужно поехать куда-нибудь, чтобы поесть, а коробки подождут. Я нашла то, что искала. Какая разница, если я часок отдохну и что-нибудь съем? От этих записей никакого толка, если я не придумаю, как их посмотреть.

Кроме того, в данный момент избегание в качестве способа справиться со стрессом – это не так уж страшно.

– Завтрак – это звучит неплохо, – отвечаю я.