Когда я открываю дверь, из нее вырывается порыв пыльного воздуха, словно я вскрыла давно запечатанную древнюю гробницу. Моя рука привычно нащупывает выключатель. Яркие светодиодные лампы озаряют растрескавшийся и покоробившийся деревянный пол в прихожей. Светильники новые, но, судя по тому, что я вижу вокруг, это единственные новые вещи здесь.
Две комнаты, расположенные по сторонам от прихожей, скудно обставлены мебелью, накрытой матерчатыми чехлами. Слева от меня – парадная столовая, соединенная с кухней распашными дверями, а справа – гостиная, где Мейбри проводила почти все время, рисуя что-то в своем альбоме. Это совсем не похоже на мою квартиру в многоэтажном доме – там окна высокие, а деревянные полы покрыты светлым лаком. Здешние помещения скорее напоминают комнаты кукольного домика – уединенные и тесные, и они гораздо меньше, чем запомнилось мне.
Когда я направляюсь вглубь прихожей, половицы громко скрипят, и в этом скрипе я слышу наши голоса, которые эхом отражались от стен, когда в то последнее лето мы втаскивали в эту прихожую свой багаж.
– Эй, есть кто дома? Мы прибыли! – крикнула тогда мама, не выпуская сигарету из губ.
Мейбри жалась к моему боку. Она всегда стеснялась, когда мы только приезжали.
Тетушки дружно засеменили навстречу нам по коридору. Они были похожи на создания из сказок… из сказок братьев Гримм. Выпирающие сквозь рыхлую кожу острые кости, всклокоченные волосы цвета соли с перцем и толстые очки. Тетушки были практически неотличимы друг от друга во всем, вплоть до отсутствия коренных зубов. Их одинаковые халаты висели на них как яркие палатки, такие же мешковатые и морщинистые, как их кожа, но гораздо более цветистые.
– Глянь-ка сюда, Перл! – воскликнула Петуния, заключив меня в объятия. – К нам в гости пожаловали какие-то разбойницы!
Петуния сгребла вместе со мной в охапку Мейбри, и мы все начали по очереди неловко обниматься, тетушки гладили нас по спине и ворковали ласковые словечки, их объятия пахли нафталином и лосьоном для тела «Розовое молоко».
– После такой поездки мне нужен целый холодильник вина. Где у вас хранится выпивка? – Мама провела рукой по волосам и выдохнула идеальное колечко дыма.
– Милая, ты прекрасно знаешь, что мы не держим в доме спиртного. И не курим тоже. – Перл поджала губы. – Может быть, в одно прекрасное лето ты наконец-то это запомнишь.
Мама закатила глаза.
– Чем же нам заняться этим летом? – спросила я у Перл, а может, у Петунии. Они сделались похожи друг на друга еще сильнее, чем прежде.
– Ты когда-нибудь доила козу? – поинтересовались они в один голос.
Я смеюсь над этим воспоминанием, но смех умолкает, когда на глаза мне попадается лестница, расположенная прямо впереди. В прошлый раз, когда я шла по этой лестнице, я тащила сумки вниз, а не вверх. То ли я тогда чего-то не замечала, то ли просто не хотела замечать. Я не осознавала, что пройдет почти двадцать лет, прежде чем я снова переступлю порог этого дома. Я так скучала по этому месту в то первое лето, когда мы не вернулись сюда. Я уже собрала свои вещи и вещи Мейбри, и по окончании последнего учебного дня мы помчались домой, чтобы погрузить их в универсал. Тогда-то мама и сказала нам, что мы больше не вернемся сюда – никогда. Мейбри плакала несколько дней. Тетушки звонили и писали письма, и мама сообщила им, что мы постараемся приехать на следующее лето. Мы с мамой поссорились, и я сказала, что мы с сестрой сами поедем к тетушкам, а мама влепила мне такую пощечину, что у меня лязгнули зубы.
– Мы больше никогда не появимся в этом городе, – заявила она. – Только попробуй, и я тут же заберу Мейбри и исчезну.
Других угроз не потребовалось. Мама знала мои слабости.
Я поудобнее перехватываю бумажные пакеты из «Sack and Save», и ремень моей дорожной сумки впивается мне в плечо. Я бросаю взгляд вдоль коридора в сторону кухни, затем возвращаюсь к лестнице.
В сумочке у меня звонит телефон. Я нащупываю его, перебросив пакеты в другую руку, и смотрю, кто звонит. Я уже слишком много раз перебрасывала ее звонки на автоответчик. Если я не отвечу сейчас, она может вызвать сюда Национальную гвардию. Кроме того, сейчас самое время услышать чей-нибудь дружеский голос.
– Привет.
– Уилла! Наконец-то. Я так волновалась! – слышится из динамика громкой связи голос Эми Оуэнс. Мы с Эми дружим так давно, что я даже не могу вспомнить, когда это началось. Мы сдружились из-за особенностей наших матерей. Ее мать страдала алкоголизмом, моя – биполярным расстройством. Две первокурсницы, живущие с неблагополучными матерями, просто не могли не найти друг друга. Это подобно гравитационному притяжению. Эми тогда только что переехала в Гринхилл в штате Луизиана, и ей отчаянно была нужна подруга. Я прожила в Гринхилле всю свою жизнь, и мне так же отчаянно была нужна подруга. Она безразлично относилась к тому, что я помечала перепады настроения своей матери в календаре красными и черными маркерами, а я была не против того, что она иногда убегала из своей квартиры и спала у меня под кроватью. Теперь, когда после работы мы наперебой ударяемся в воспоминания о нашем «счастливом детстве», это вызывает смех у прочих наших друзей. Они потягивают свои старомодные коктейльчики и заявляют, что мы лжем. Мы с Эми смеемся вместе с ними. Только не так громко.
– Извини. Я не хотела отвечать на звонки.
«По понятным причинам», – хочется добавить мне.
– Я получила сообщение, которое ты отправила сегодня рано утром. Какого черта ты делаешь в Южной Луизиане?
Я снова бросаю взгляд на лестницу.
– Мне нужно обстряпать небольшое дельце, – сообщаю я.
– Что ж, самое время для такого, – соглашается она.
Я направляюсь по узкому коридору в сторону кухни.
– Я всё для этого сделала.
Как и весь дом, кухня выглядит теснее, чем я помню, но в отличие от всего, что я видела до сих пор, она недавно отремонтирована. Деревянные полы, тонированные морилкой, шкафы с пластиковой отделкой цвета яйца малиновки, белая раковина под окном. Маленький квадратный столик, окруженный четырьмя разномастными стульями, торчит посреди помещения, как будто его поставили здесь в последний момент. Вся бытовая техника выглядит новой и неиспользованной. Интересно, мои двоюродные бабушки в момент смерти пребывали здесь, в этом доме, или были в доме престарелых? Им, кажется, было за девяносто. Надеюсь, они оставались здесь. Как только эта мысль приходит мне в голову, сердце мое сжимается. В памяти всплывает образ матери: то, как она засыпает, сидя на больничной кровати в «Техасской розе», – спутанные волосы, слишком большой для ее исхудавшего тела халат…
Я ставлю продукты рядом с раковиной.
– Хочешь поговорить об интервью в «Форт-Уэрт лайв»? – спрашивает Эми.
– Нет, – отвечаю я, прежде чем она успевает договорить.
Я достаю из пакета бутылку вина и отыскиваю в шкафу бокал.
– Что ж, – уступает Эми, – может, тогда поговорим о нашем подкасте и о том, когда мы вернемся к работе?
На этот вопрос ответить сложнее. Мой подкаст существует только благодаря Эми. Именно она несколько лет назад посоветовала мне переключиться с радио на интернет. Моя радиопрограмма теряла популярность – и я тоже. Она помогла мне переделать ее в шоу, собирающее в среднем более пяти тысяч слушателей за выпуск и набирающее обороты.
Я скручиваю пробку с бутылки, наливаю вино в небольшой бокал и делаю глоток. Мне даже не важно, что оно теплое.
– Скоро, – роняю я.
– Скоро поговорим об этом? Или мы скоро вернемся к работе?
– И то и другое.
– Мне кажется, есть и хорошая новость: количество твоих подписчиков в социальных сетях увеличилось в четыре раза, – произносит Эми с коротким смешком.
– Да здравствую я. – Я допиваю оставшееся вино и ставлю бокал на место.
И тут я вижу записку, прислоненную к кофеварке.
– Уилла… – начинает Эми.
– Подожди.
Я беру записку в руки. «Чувствуйте себя как дома. Вещи вашей матери на чердаке. Скоро приеду проведать». Записка начертана мелким аккуратным почерком, внизу стоит подпись адвоката моих тетушек, Чарльза ЛаСалля Второго.
– Это далеко не конец света, – звучит возле моего уха голос Эми. Она начинает рассказывать о нескольких идеях для шоу и о том, как пережить этот незначительный инцидент, но я уже не слушаю. Я возвращаюсь к парадной лестнице.
Подхватив свою дорожную сумку, я иду наверх. Достигнув площадки, я останавливаюсь, сердце часто колотится – и отнюдь не от усилий, ведь я поднималась довольно медленно. Второй этаж, как и нижний, разделен на две части. Одна спальня сразу наверху лестницы, вторая отделена от нее узкой верхней площадкой. И две дальше по короткому коридору в сторону передней части дома, выходящей на подъездную дорожку. Дверь в спальню, которую мама занимала каждое лето, приоткрыта.
Меня пробирает холод.
– Ты меня слушаешь? – осведомляется Эми.
– Да, – лгу я.
Она продолжает говорить, пока я крадусь к спальне и заглядываю внутрь. Старинная кровать с балдахином полностью оголена и напоминает скелет. Ни скомканных простыней. Ни пустых бутылок из-под водки. Ни дыма, вьющегося вокруг резных столбиков. Я сглатываю комок в горле и закрываю дверь. Это не та комната, ради которой я приехала.
Несмотря на то что в доме тепло, руки мои покрываются мурашками. Я бросаю сумку и щелкаю выключателем у лестницы. В углу зажигается одинокая лампа, но от ее рассеянного света мало толку. Тени все еще лежат в дальнем уголке, возле другой лестницы. Узкой и неудобной лестницы, ведущей на чердак.
– Но мы не будем об этом беспокоиться, – продолжает вещать о чем-то Эми.
Я ставлю ногу на первую ступеньку, и она скрипит так громко, что я замираю, словно могу кого-то разбудить. Но здесь нет никого, кого можно было бы потревожить. Только я, совсем одна в этом доме. Я кусаю ноготь большого пальца, затем продолжаю подъем. Чем выше я поднимаюсь, тем ниже становится потолок – из-за скошенной крыши. Сгорбившись и с трудом удерживая равновесие, я останавливаюсь на верхней ступеньке. Воздух здесь кажется прохладнее. Должно быть, тетушки в какой-то момент установили кондиционер.
Когда мы с Мейбри играли здесь в детстве, его не было. Летняя жара здесь чувствовалась сильнее всего, воздух напоминал жгучую лаву. Однажды мы играли в прятки, и Мейбри так долго пряталась на чердаке, что получила тепловой удар. Когда она наконец спустилась вниз, потная и дрожащая, тетя Перл заставила ее выпить холодный рассол из-под маринованных огурцов. Я была в ужасе и выговаривала Мейбри за такую глупость, пока она не расплакалась. Потом я извинилась и позволила ей заползти ко мне в постель, чтобы я могла массировать ей спину, пока она не заснет.
– Я имею в виду, как ты собираешься с этим справляться? – спрашивает Эми.
Я накрываю ладонью ручку двери и поворачиваю ее. Ничего не происходит. Я дергаю ручку сильнее. По-прежнему ничего. Я тяну и толкаю дверь, громыхая ею об косяк. Она заперта. Я ударяю ладонью по дереву, закрываю глаза и считаю до трех, прежде чем собираюсь с мыслями и принимаюсь искать ключ на маленькой площадке. Но в углах нет ничего, кроме скопившейся пыли.
– Уилла?
Конечно же, дверь заперта. Я чешу в затылке.
– Прости, Эми, что ты сказала?
– Как ты собираешься с этим справляться?
Я спускаюсь обратно на площадку второго этажа.
– С чем именно?
– Уилла… Пресса – они знают о Кристофере.
Я спотыкаюсь на последней ступеньке.
– Что? – Пытаясь взять себя в руки, я пересекаю площадку – от чердачной лестницы до лестницы на нижний этаж. – Погоди. Дай мне пару минут.
Я спускаюсь по ступенькам и возвращаюсь на кухню. Снова наполняю бокал вином и сажусь за стол.
– Хорошо, я готова.
– Твоя бывшая соученица опубликовала кое-что в своей ленте. Вашу с Кристофером фотографию. Она написала, что, по ее мнению, вы встречались во время твоей клинической практики. Хэштег «честное_исцеление». Хэштег «какая_честность». Местный репортер из «Трибьюн» увидел это, он запомнил тебя.
Я давлюсь глотком вина, который уже успела сделать, но мне удается выговорить:
– Черт… Черт, черт, черт!
Мой бывший муж. Доктор Кристофер Фултон. Лицензированный психолог, на двадцать лет старше меня. Но проблема была не в его возрасте. Проблема была в его должности. Я работала у него в тот год, когда проходила клиническую практику. Мне было двадцать семь, и я была готова начать свою карьеру. Ему было около пятидесяти, и он залечивал душевные раны после ужасного развода. Все начиналось достаточно невинно, но быстро переросло в нечто не столь безобидное. Наши отношения были тайными и крайне неэтичными. Хотя свидания студенток с профессорами нельзя назвать чем-то неслыханным, в нашей сфере это повод для увольнения. И он, и я могли потерять все, к чему стремились.
Мы поженились на частной церемонии в городской ратуше спустя год – после того, как я сдала экзамены. Я оставила девичью фамилию и продолжила практику с двумя другими руководителями. Мы развелись через четыре года так же тихо, как и поженились, решив, что никто и никогда не узнает о нашей годичной связи до свадьбы.
Даже после того, как мой подкаст вышел в свет, а книга начала набирать обороты, я не переживала. Мой бывший муж не имел никакого отношения ни к тому, ни к другому. Я оградила его от всего этого, и никто не стал докапываться. До сих пор.
Эми осведомляется:
– Ты на связи?
– Да.
– Вчера ты дала стервятникам повод попробовать скандал на вкус, и им понравилось. Они хотят еще и будут копать, пока не найдут. – Она делает паузу, а потом добавляет: – Уилла, как ты думаешь, каковы будут последствия этой истории с Кристофером? У тебя могут отобрать лицензию?
– Нет, – отвечаю я чересчур поспешно и представляю, как Эми закатывает глаза. – Послушай, то, что было между ним и мной, – неэтично, но не противозаконно. Наши отношения никак не повлияли на мою клиническую стажировку или результаты экзаменов. Точка. Кроме того, все это осталось далеко в прошлом, и ни одна лицензионная комиссия не станет в этом разбираться.
Наступает пауза, и я слышу, как она что-то пьет. Несомненно, у нее в руках тоже бокал с вином.
Я делаю еще один глоток.
– Все будет хорошо, – говорю я, но мои слова звучат неубедительно даже для меня самой. Потому что я кое о чем умалчиваю: хотя моя лицензия в безопасности, мне все равно нужно быть очень осторожной, когда дело доходит до суда общественного мнения. В моей области этические нормы выше, чем в других. Тот факт, что я когда-то спала со своим научным руководителем, не прибавит мне авторитета. Если это станет достоянием общественности, ничего хорошего не будет. Ни для меня, ни для Кристофера.
– Когда ты возвращаешься домой? – спрашивает Эми.
– Через пару дней. – Теперь уже вздыхаю я. – Чтобы успеть вовремя и попасть на передачу «Доброе утро, Америка». – Эми хмыкает. – Что такое?
– Они отменили этот выпуск.
Я вижу, как опрокидывается первая костяшка домино в длинной веренице. Мое молчание говорит само за себя.
– Уилла… – Эми откашливается. – Они сказали, что у них возникли проблемы с расписанием. Только и всего. Мы перенесем встречу.
Я выдыхаю и допиваю второй бокал теплого вина.
– Прости меня за все это. Я чувствую себя идиоткой.
– Ты всего лишь человек, Уилла. И не извиняйся за это.
Я киваю. Даже не видя меня, Эми понимает.
– Все будет хорошо, – говорит она, повторяя мои собственные слова.
У меня нет сил спорить и доказывать. Я желаю ей спокойной ночи. Говорю, что она моя лучшая в мире подруга. И вешаю трубку.
Вернувшись на второй этаж, я беру свою дорожную сумку и заглядываю в оставшиеся три комнаты. Они пусты, за исключением последней. Той, которую когда-то делили мы с Мейбри. Две односпальные кровати пусты, только на одной из них лежит комплект аккуратно сложенного постельного белья. Знал ли адвокат, что именно в этой комнате я когда-то останавливалась? Откуда он мог знать? Более чем вероятно, что эта комната была выбрана просто по размеру имеющихся в наличии простыней.
Как и в прихожей, в этой комнате живет мамин голос. В последнее наше лето она вошла сюда с широкой улыбкой на лице. «Разве здесь не здорово? У нас будет самое лучшее лето в жизни. Кто знает, что произойдет?» Кружась по комнате с широко раскинутыми руками, она подошла к Мейбри и подхватила ее на руки. Стала кружить ее, то приподнимая, то опуская, сделала «фр-р-р» ей в шею, а Мейбри визжала от смеха. Затем мама задорно исполнила песню «Все мои бывшие живут в Техасе», топая ногами в такт мелодии, покачивая бедрами и вовлекая в танец Мейбри. Я смотрела и надеялась, что такое мамино настроение сохранится до конца лета, но в нашей семье надеяться на что-либо было опасно. Да и мама никогда еще не пребывала в хорошем настроении три месяца подряд. И все же, вдруг?.. Мне было почти семнадцать, и я знала, что никаких «вдруг» не бывает. Мейбри было двенадцать, и она этого не знала. Но мамин смех, блеск в глазах и дикие возгласы радости были заразительны, и вскоре я уже отстукивала мелодию ногами, а потом начала танцевать вместе с ними, кружась по комнате и смеясь, как будто верила, что все будет хорошо.
Изнеможение накрывает меня с головой. Я стаскиваю туфли и раскрываю свою дорожную сумку. Может быть, следовало бы распаковать ее, но как долго я планирую здесь находиться? Доставать вещи может быть слишком хлопотно. Я застилаю кровать, переодеваюсь и забираюсь под простыни.
В голове прокручивается разговор с Эми. Кристофер. Если бы я могла вернуться в прошлое и отменить эти отношения, я бы это сделала. Моя проблема в том, что касалось подобных отношений, была простой и даже оскорбительной в своей простоте. Нарушение эмоциональной связи с отцом. Кристофер, те мужчины, с которыми я встречалась после Кристофера, тот парень, которого я привела домой в ночь перед интервью, – все они подходили под эту схему. Эмоционально недоступные. Так бывает, когда единственное, что ты помнишь о своем отце, – это то, что в день его ухода от него пахло мятной жвачкой и жевательным табаком. Мне было пять лет. Мейбри только-только родилась. Мама кричала ему вслед со двора, держа на руках плачущую Мейбри: «Ты пожалеешь, что бросил меня!» Я много лет думала, жалеет ли он. Когда мне было за двадцать, я разыскала его адрес. Он жил в соседнем городе. Я подъехала к его дому, готовая встретиться с ним лицом к лицу. Дверь открыла его новая жена. За ее спиной стояли два мальчика. Я рассказала ей, кто я, и она пригласила меня войти. Она сделала мне чай, который я не стала пить, и сказала, что мой отец умер от сердечного приступа шесть месяцев назад. Я просто не успела с ним повидаться.
Я заставляю себя освободить разум, прогнать мысли.
Этот дом, эти коробки, это письмо слишком долго давили на меня своей тяжестью. Может, и хорошо, что сегодня я не могу попасть на чердак. Может, это признак того, что я слишком спешу туда. Я выясню это завтра. А сегодня не буду будить спящих собак.
Дестини Смит больше не нравилась музыка, звучащая на этом празднике. Сначала было весело, но теперь эйсид-рок, раздававшийся в парке Луи Армстронга, действовал ей на нервы. Эйфория прошла. Опьянение исчезало. А толпа была настолько плотной, что девушка едва могла пошевельнуться. Люди вокруг нее скакали и извивались в диком ритмичном танце. Чей-то локоть врезался ей в щеку, и Дестини закричала и толкнула кого-то в ответ. Когда она только приехала в Новый Орлеан, город ей понравился. Люди были приятные, как и все вокруг. Казалось, все хотели поделиться этим счастьем с нею. Этот парк тоже был хорошим местом. Безопасным. Безопаснее, чем ее дом в Бирмингеме. И к тому же она нашла работу. Дрянную работу танцовщицы на Бурбон-стрит, и то спасибо ее поддельному удостоверению личности, но чаевые были хорошие. Скоро у нее накопится достаточно денег, чтобы уехать в Калифорнию. Там она избавится от наркозависимости. Будет жить рядом с океаном. Познакомится с хорошим парнем, который не будет ее обижать. Может быть, однажды она разрешит маме навестить ее. Может быть. Если мама тоже слезет с наркотиков.
Дестини прокладывала путь сквозь пьяную толпу, не имея представления, куда она идет.
– Послушайте, – раздался голос из толпы. – Да, это я вам!
Дестини обернулась. Вспышка ударила ей прямо по глазам. Девушка вскинула руки, заслоняя лицо.
– Что за хрень тут творится?
– Улыбочку!
– Н-на тебе улыбочку, козел! – И Дестини с размаха ударила его кулаком.
Он пошатнулся, но не упал. И действительно улыбнулся. Дестини показалось, что всё ее худощавое тело превратилось в сплошной тревожный колокол, отбивающий набат. Она знала таких мужчин. Она видела это в его глазах. Он был угрозой. Повернувшись, она бросилась бежать, но он был быстрее и успел схватить ее за собранные в хвост волосы. Дестини закричала, но ее голос потонул в шуме праздника. Затем что-то ужалило ее в шею, и она больше не могла даже кричать. Всё, что она могла, – это висеть у него на плече и тихонько скулить, умоляя, чтобы мама пришла и спасла ее.