Горячие струи душа обрушиваются на меня, пока пар не заполняет всю ванную комнату. Они разминают мышцы моих плеч, стянутые узлами. Несмотря на то что произошло ночью на дамбе – или, может быть, благодаря тому, что произошло ночью на дамбе, – я чувствую себя лучше. Увереннее в себе. Я протираю «окошечко» на запотевшем стекле кабины и смотрю на термос, стоящий на столике возле умывальника. Хотя, может быть, я не настолько уверена в себе, как мне кажется. Но, по крайней мере, я поспала. Первая полноценная ночь сна за последние дни – меня наконец-то настигло изнеможение.

Вода расслабляет и мой разум, и мои мысли уносятся к месяцу, последовавшему за похоронами Мейбри. Мама все время лежала в постели. В конечном итоге я заставила ее встать. Наклонила ее голову над раковиной на кухне и помыла ей волосы, одела ее в чистую одежду. Потом она обняла меня. Крепко прижалась ко мне и зарыдала мне в шею.

– Мне так жаль, – выдавила она между рыданиями. – Я должна была справиться лучше.

Вода в душе становится холодной, я вскрикиваю и уклоняюсь от ледяных струй. Но от воспоминаний мне не уклониться. От жестокой правды в маминых словах. От того момента ясности, когда она была честна и открыта, не прячась за кривляньями и прочими проявлениями своей «разносторонности». Тупая боль растекается у меня в груди. В самой глубине души раздается голос, который я хотела бы игнорировать: «Звучит знакомо?» Я выхожу из кабинки, чтобы вытереться, и тут слышу это. Некий звук за пределами спальни. Я замираю, кутаясь в полотенце, с мокрых волос капает вода. Вот оно снова. Скрип. Как будто кто-то ступает по старым половицам. Затем звук исчезает. Я стою неподвижно минуту, но, не услышав ничего больше, тихо вхожу в спальню.

Комната пуста. Кровать по-прежнему не застелена. Все так, как было, когда я ложилась спать минувшей ночью. Коробки и мой чемодан на своих местах. Старый телевизор по-прежнему стоит на полу. К счастью, кассеты с записью с камеры наблюдения здесь больше нет. У меня есть сильное ощущение того, что она стала бы заменой автоответчику на телефоне Мейбри, если бы я это допустила.

Звук больше не повторяется, но я все равно беру с тумбочки пистолет и иду вниз, держа его в руках. Весь дом залит светом из окон. Буря миновала. Здесь тоже все на своих местах. Входная дверь по-прежнему заперта.

Мобильный телефон у меня в руке звонит, и я вздрагиваю.

– Да чтоб тебя! – Посмотрев на экран, я вижу имя своей матери и провожу пальцем по экрану, принимая звонок.

– Ты уже дома?

Я окидываю взглядом прихожую Тенистого Утеса.

– Еще нет.

– Девочка моя, тебе лучше убираться оттуда.

Я хочу рассказать ей о своем срыве из-за Мейбри. О прахе. Обо всем. Я действительно хочу поговорить. Но я не могу подобрать слова.

– Я скоро уеду отсюда, – обещаю я.

– Вчера ко мне заходил врач.

Я выхожу на крыльцо и сажусь на ступеньки.

– Ой, мама, я оставила ему сообщение и забыла перезвонить. Дела здесь приняли… немного… суматошный оборот.

Через лужи во дворе перескакивают белки, в каждом тенистом уголке квакают лягушки. Горячий, пропитанный солью воздух висит над крыльцом, как мокрое одеяло.

– Он хочет, чтобы я попробовала новое лекарство.

Я не слышу в ее голосе горечи, но продолжаю соблюдать осторожность.

– Я беспокоюсь за тебя. Я волнуюсь, когда ты перестаешь принимать лекарства. Я просто хочу, чтобы ты была здорова.

– Ну, я сказала ему, что попробую.

Это заставляет меня сесть ровнее.

– Правда?

– Правда. Ты же знаешь, что не ты одна беспокоишься. Я тоже волнуюсь.

Я делаю долгий выдох. Это самое разумное, что она говорила за последние месяцы. У меня такое чувство, что она уже начала принимать то, что прописал ей врач.

– Твой голос звучит очень хорошо, мама. Бодрее, чем раньше.

– Да, но сегодня утром я не выспалась. Твоя подруга пришла слишком рано. Разбудила меня. Слишком много посетителей.

– Кто к тебе приходил? Эми?

Мама кашляет мне в ухо, прочищает горло.

– Нет. Другая дама.

Кровь стынет у меня в жилах.

– Какая другая дама?

– Такая, нарядная, она еще одевается совсем как ты. Рита Мид.

– Что?! – Я вскакиваю с лестницы. – Какого черта?!

– Деловая такая, как пчела. У нее было много вопросов о моей старой машине, о тебе и о какой-то девочке по имени Эмили.

– Черт возьми, мама. Что ты ей ответила?

– Я сказала ей, чтобы она убиралась из моей палаты вместе со своими моднявыми брюками.

Я улыбаюсь.

– Конечно, ты не могла поступить иначе.

– Кто эта женщина?

– Извини. Она… Я не знаю, кто она. Мы обсуждали некоторые вещи. Она журналистка.

– Мы уже говорили об этом, Уилламина. Тебе не следует ни с кем разговаривать. Это не имеет к нам никакого отношения. Тот идиот выбрался из машины. Ты сама так сказала. – Мама снова кашляет, и на этот раз кашель длится до тех пор, пока она не отхаркивает мокроту из горла. Я слышу, как она сплевывает.

– Это отвратительно, что Рита приехала к тебе. Она просто ищет материал для своей статьи, вот и все. Но она должна была сказать мне, что хочет поговорить с тобой.

Мама продолжает бубнить мне в ухо что-то о Рите, но я не слушаю. Я открываю мессенджер и пишу сообщение Рите:

Какого черта ты творишь?

Ответ приходит быстро:

Почти вернулась. Объясню. Встретимся через час «У Тейлора».

* * *

Я сижу в «Напитках и закусках у Тейлора», попивая кофе, когда в зал входит Рита. Она машет мне и, щелкая каблуками, направляется к дальней стойке. Заказывает кофе и подсаживается ко мне. Выглядит она безупречно, хотя должна была вести машину без остановок, чтобы вернуться в Брокен-Байу так быстро.

Я поворачиваюсь к ней.

– Ты была у моей матери? Серьезно?

– Извини, я должна была сказать тебе заранее. – Ей приносят кофе, и она делает огромный глоток. – Мне понравилась твоя мать. Свирепая женщина.

– Начинай объяснять.

Рита подается вперед. Глаза у нее блестят, зрачки расширены. Эта история для нее – как наркотик, и несмотря на безупречную прическу и аккуратно накрашенные губы, видно, что она поддалась этому наркотику. Что-то в ней выглядит неправильно. Она слишком напряжена, слишком настойчива.

– Я должна была поговорить с ней. С твоей матерью. Я должна была поговорить с женщиной, которой принадлежала та машина. Я хотела выслушать ее версию того, что случилось в ту ночь, когда она послала тебя избавиться от этой машины. Я хотела видеть ее лицо, когда она будет мне это рассказывать, хотела пережить это вместе с ней.

– И как все прошло?

– Не очень хорошо. Она велела мне выметаться за дверь вместе с моей моднявой задницей. – Рита смеется.

– Я могла бы поберечь тебе силы и время, затраченные на эту поездку.

Рита снова прихлебывает кофе, хотя, судя по ее трясущимся рукам, сейчас это для нее совершенно лишнее.

– Я только хотела удостовериться, что заглянула под каждый камень. Эта история – целый монстр. Кит. Левиафан. И я его загарпунила.

Я снова изучаю ее руки.

– Сколько часов ты спала за последние несколько дней? На мой взгляд, скорее эта история загарпунила тебя.

Она улыбается, но эта улыбка выглядит безумной, маниакальной. Я знаю это чувство. Последние два раза, когда я смотрелась в зеркало, именно это я в нем видела. Это место творит с людьми что-то странное.

– Ничто меня не загарпунило, – отвечает она, глядя на меня стеклянным взором. – Я просто много времени провела за рулем. И очень много думала. И что-то во всем этом мне не нравится.

Я подаюсь вперед.

– Дойл, – произносит она.

– А что насчет него?

– Не знаю. Но что-то не так. Я все время обдумываю то, что сказал мне следователь, вспоминаю наши разговоры, и всё указывает на него. А тут еще песок…

– Какой песок?

Она подхватывает прядь, упавшую ей на лицо, и заправляет за ухо.

– В некоторых бочках, тех, которые поновее, был обнаружен песок.

Я смутно припоминаю, что слышала нечто об этом на одной из пресс-конференций.

– Я кое-что раскопала, – сообщает Рита, снова улыбаясь.

– Потрясающе, – хмыкаю я.

– Ты знаешь, что существуют десятки видов песка? Речной песок, пустынный песок, морской песок. – Она отсчитывает, загибая пальцы. – Так много разновидностей, просто с ума сойти. Но ты знаешь, какой песок, по словам моего источника, был найден в некоторых из этих бочек?

И тут до меня доходит. Работа Дойла. Я думаю о грудах песка, которые видела из окна спальни в доме Арсено.

– Тот, которым наполняют песочницы на игровых площадках? – говорю я.

– Именно. И, кроме того, угадай, что я только что узнала? – Она даже не дожидается, пока я спрошу «что?». – Отпечатки пальцев Дойла обнаружены на номерном знаке с машины пропавшей учительницы.

Мой пульс учащается. Дойл привез мне этот знак. Когда я спросила Эдди об этом, он сказал: «Это секрет». Он знает, что его брат не замышляет ничего хорошего. Я откидываюсь на спинку стула.

– Тогда что не сходится?

– Полиция что-то утаивает. – Она подается ближе ко мне. – Ходят слухи, что по крайней мере некоторые жертвы были одурманены наркотиками.

– Откуда они это знают? Ведь если учесть… в каком состоянии найдены жертвы… – Я отгоняю эту мысль.

– Учительница. – Глаза Риты широко раскрыты и блестят. – Вскрытие ее тела дало кое-что интересное.

– Они не могли так быстро получить эти сведения.

Рита кивает.

– Ты не поверишь, как быстро можно получить информацию, когда в деле замешан сенатор. – Она понижает голос. – Есть еще кое-что. Следователю не понравилось то, как офис шерифа обошелся с заявлением об украденных бочках. Судя по всему, документы были заполнены неправильно, возможно намеренно. Как будто кто-то специально допустил ошибки при их заполнении, чтобы создать проблемы позже, если это дело снова всплывет.

Я думаю обо всех правоохранительных органах, роящихся вокруг байу. Каждый хочет отхватить себе кусочек этого пирога.

Рита отпивает кофе.

– В любом случае, – продолжает она, – есть еще кое-что.

– О боже… Что?

– Точнее, кое-кто. Эмили.

– А что насчет нее?

– После нашего разговора я связалась по поводу нее с Томом Борделоном. Как ты и сказала, они решили, что она – важная часть всего происходящего. Возможно, так и есть. Мой источник позвонил мне сегодня утром. Они хотят получить образец ДНК Лив Арсено или одного из братьев.

– Зачем?

Рита опирается обеими руками на стол и наклоняется ближе.

– Чтобы сравнить с останками, найденными в багажнике той машины, которую ты утопила.

Воздух в «Напитках и закусках у Тейлора» вдруг становится слишком разреженным, чтобы им можно было дышать, – как будто я поднялась значительно выше уровня моря. Моя грудь судорожно вздымается. Желудок стягивается в узел.

– Только не это!

– Послушай, нет сомнений, что малышка Эмили была похоронена на участке своей семьи. Вопрос в том, осталась ли она там похороненной. Полиция намерена добыть ордер, чтобы это выяснить.

Если Дойл следил за нами в ночь, когда я утопила машину, и видел, где она находится, он мог перенести останки Эмили в багажник. Но зачем ему это делать?

– Повтори еще раз… Даты… Когда она умерла?

– В октябре девяносто девятого года, – говорит Рита.

– А моя мать попросила меня избавиться от машины в августе двухтысячного года. Я решила сбросить ее в байу. Я выгребла из машины весь хлам, который там лежал. Трэвис ушел домой. Я использовала его пикап, чтобы столкнуть машину в воду. Вот и все.

– Это определенно не все, – возражает Рита. – Вот почему я все еще здесь. Части головоломки появляются одна за другой. Пора их сложить воедино. И я уверена, что я гораздо ближе к разгадке, чем этот шеф полиции из задрипанного городка и тот следователь.

– Рита. – Я опускаю голову и внимательно смотрю на нее. – Притормози.

Она допивает кофе и встает.

– Если тормозить, то ничего не добьешься. Я нахожусь на верном пути.

– Ты меня пугаешь.

Она громко смеется, и два других посетителя «У Тейлора» поворачиваются, чтобы посмотреть на нас.

– Хорошо.

Я не пересказываю Рите то, что сказала мне мама, – что это дело может оказаться ей не по силам. Она не намерена слушать. Независимо от того, сможет ли она сложить эту головоломку воедино или нет, я надеюсь, что это произойдет быстро. Несмотря на крепкий сон и кофе, я чувствую, как что-то зловещее витает рядом.

Рита смотрит на меня.

– Сегодня днем я собираюсь проверить кое-что. Хочу взять интервью у одного человека. Возможно, он был парнем Эмили – втайне от всех. Это то, что я обнаружила в ходе своего расследования. Потом я побеседую с Томом Борделоном.

Мне вспоминается рисунок из альбома Мейбри. Как и на рисунках, изображавших Эрмину и ее мужа, Трэвиса и меня, даже маму и ее босса, Мейбри запечатлела в этом наброске свое представление о любви. Эмили и парень.

Рита наставляет на меня длинный ухоженный ноготь.

– Оставь телефон включенным. Я тебе все расскажу, когда закончу. – Она, звонко стуча каблуками, идет к выходу из «Напитков и закусок у Тейлора» выходит за дверь, прежде чем я успеваю выкрикнуть ей вслед предупреждение.

Эрмина подходит к моему столику.

– Эта дамочка – настоящая штучка.

– Воистину.

– Она тебе надоедает?

Я качаю головой.

– На самом деле я думаю, что она начинает мне нравиться.

Затем Эрмина говорит мне то, что я собиралась крикнуть вслед Рите:

– Будь осторожна.

* * *

Я пишу Трэвису и прошу его заехать снова. Вернувшись домой, я прохожу по всем комнатам, сжимая в руке пистолет. Хотя я не уверена, что бы сделала, окажись здесь кто-нибудь. Я не продумала свой план настолько далеко, когда начала осматривать комнаты. Слава богу, я никого не обнаруживаю.

Я кладу ключи и пистолет на кухонный стол и смотрю на дверь. Стул, которым я подперла дверную ручку перед уходом, так и стоит на месте. Я слышу, как хрустят по усыпанной ракушечником подъездной дорожке шины, потом кто-то окликает меня по имени.

Трэвис сидит в своем пикапе, опустив окна. Я подхожу к пассажирской дверце. У него такой вид, словно он всю ночь провел на ногах. Волосы торчат во все стороны, одежда измята. Он смотрит на меня полными горечи глазами.

– Дойл пропал.

– Что?

Трэвис склоняет голову набок.

– Я полагал, ты именно поэтому написала мне.

– Нет, Трэвис. Не поэтому. Я написала тебе, потому что у меня только что состоялся весьма интересный разговор с Ритой Мид, и…

Трэвис фыркает. Я продолжаю:

– И она упомянула кое о чем, что заставило меня задуматься.

– И о чем же?

– Эмили тайно бегала с кем-нибудь на свидания?

– Что? Каким образом?

Я поднимаю палец вверх.

– Сейчас вернусь.

Я бегу на кухню и хватаю со стойки альбом для рисования, принадлежавший Мейбри. Листаю страницы, пока не нахожу отдельно лежащий набросок, который Лив Арсено разорвала пополам. Потом бегом возвращаюсь к Трэвису.

Я, слегка запыхавшись, протягиваю ему рисунок.

– Это рисовала Мейбри. На второй половине изображена Эмили.

У Трэвиса от удивления отвисает челюсть.

– Что за хрень?

Он хватает рисунок и подносит ближе к глазам. Его горло вздрагивает, когда он сглатывает.

– Ты знаешь, кто этот парнишка?

Челюсть Трэвиса больше не отвисает. Она настолько напряжена, что я вижу выступившие на ней желваки. Он поднимает глаза, и я угадываю ответ еще до того, как он его произносит. Это выражение на лице парнишки… Я видела его прошлой ночью у байу. На лице Рэймонда Сен-Клера.

– Это Рэймонд, – тихо выговариваю я.

Трэвис кивает и сует рисунок обратно мне в руки.

– Да. Я всегда подозревал.

Затем мне приходит в голову еще одна мысль, и набросок трепещет у меня в пальцах.

– Рита также упомянула… возможно, есть доказательства того, что по крайней мере некоторым жертвам вводили наркотики.

– Боже! Хорошо же вы с ней поболтали. – Он растирает ладонями лицо.

– Это правда?

Он кивает.

У меня по спине бегут мурашки. Вспоминается прошлая ночь у байу. «Многие люди подвергаются опасности и даже не подозревают об этом. Только что они беспечно веселились, а спустя минуту оказались уже неспособны ничего сделать, только умереть».

– А Рэймонд был парамедиком, прежде чем стал полицейским.

– Откуда ты это знаешь?

– Он упомянул об этом, когда мы встретились на штрафстоянке.

Трэвис поднимает брови.

– Что ты делала на штрафстоянке?

Я торопливо отвечаю:

– Это неважно. Но, послушай, вчера вечером я была возле байу…

– Одна? Уилла, на твоем месте я бы сейчас не стал так делать.

– Я была не одна. Там был Рэймонд, и он сказал мне…

Трэвис перебивает меня:

– Что значит «там был Рэймонд»? Рэймонд сейчас в Новом Орлеане. Сказал, что должен проверить одну зацепку.

Меня пробирает холод.

– Вчера ночью Рэймонд не был в Новом Орлеане.

Рэймонд, который работает в том же шерифском управлении, которое, возможно, несколько лет назад подделало отчет. Отчет, который имеет отношение к этому делу. «Тот, кто нам нужен, слишком умен, чтобы попасться».

Но что насчет песка? Я видела песчаные кучи из окна спальни Эмили в тот день, когда заезжала домой к семейству Арсено. Возможно, его видел кто-то еще. Может быть, Дойла и нельзя назвать умным, но он достаточно умен, чтобы понять: этот песок может привести следствие к нему.

– Трэвис, – начинаю я. – А что, если это он? Рэймонд?

Трэвис недоверчиво качает головой.

– Ни за что. Ни за что, черт возьми.

– Ты сказал мне, что, когда это кто-то из своих, ты просто знаешь это, вот и всё. А что, если ты не знал?

– Я бы знал.

Я смотрю на набросок.

– Насколько ты уверен, что Эмили умерла по естественной причине?

– Что? – Он снова мотает головой, затем замирает и резко выдыхает. – Подожди минутку. Просто подожди минутку… – Он поднимает палец, призывая меня к молчанию, сидит так несколько секунд, потом говорит: – Я когда-то часто видел Рэймонда в лесу за нашим домом. Иногда я прогонял его. Я думал, он приходил туда, чтобы дразнить меня, но…

– Но ты его не интересовал, – заключаю я.

Трэвис снова сжимает челюсти.

– Его интересовала Эмили.

– Трэвис… – Я оглядываюсь. – Сегодня утром мне показалось, что кто-то был в доме. Ходил на цыпочках.

Он выходит из машины, не позволяя мне больше сказать ни слова. Я поднимаюсь вслед за ним на крыльцо и вхожу в прихожую.

– Трэвис, я…

– Оставайся за порогом.

Я жду на крыльце, притопывая ногой, но не могу стоять на месте. Я нагоняю Трэвиса, когда он спускается по лестнице, чтобы осмотреть комнаты на первом этаже. Все помещения пусты.

Вернувшись к входной двери, он говорит:

– Все это выходит из-под контроля. – Он проводит рукой по волосам, возвращается к своей машине и запрыгивает за руль.

Я провожаю его до водительской дверцы.

– Не знаю уж, что, черт возьми, происходит, но когда я найду Рэймонда… – Не договорив фразу, он резко включает передачу.

– Мне кажется, это плохая идея. Пусть с этим разбирается следствие.

– Это может затронуть мою семью. Я разберусь сам.

– Именно потому, что здесь может быть замешана твоя семья, ты не должен этим заниматься.

Он смотрит на меня холодным взглядом.

– Если увидишь его, позвони мне. И не приближайся к нему.

Затем он выезжает с подъездной дорожки, не дав мне сказать больше ни слова.