Когда на следующее утро я захожу в «Напитки и закуски у Тейлора», Эрмина стоит за кассой. Она бросает на меня один-единственный взгляд и провожает к столику в стороне от других, щелчком пальцев приказывая, чтобы официантка налила мне кофе. Кофе крепкий и горячий, он унимает дрожь в руках. Эрмина садится на стул рядом со мной. Она не говорит ни слова, только поглаживает мою руку.
Глаза у меня сухие и соленые от долгого плача, а грудь словно наполнена песком. Я кусаю нижнюю губу, чтобы помешать слезам пролиться снова.
– Хочешь поговорить об этом – чем бы оно ни было? – Она смотрит на мое лицо, на мои спутанные волосы, на мою грязную одежду.
Я пожимаю плечами.
– Милая, что случилось?
– Мейбри. – Это имя ложится на язык свинцовой тяжестью.
– Ох, дорогая… Мы все так горевали, когда узнали о ее смерти. Это ужасная трагедия. Когда твоя мама позвонила твоим двоюродным бабушкам и рассказала им, они были вне себя от горя.
– Мама позвонила им?
– Да. Но далеко не сразу. Уже после мемориальной службы. Я хотела сказать тебе что-нибудь, когда увидела тебя в то утро, но ты выглядела так хорошо, что я решила не трогать тебя – мне показалось, что ты в полном порядке.
Я смотрю ей в глаза. Слезы текут по щекам.
– Я не в порядке.
Несколько местных жителей сидят у дальней стойки, поглощая завтрак, в воздухе висит тяжелая тишина и запах жареного бекона.
Эрмина прищуривается, глядя на стойку, а затем на меня.
– Моя квартира там, наверху. – Она указывает в потолок. – Может, поднимешься туда, а я принесу тебе завтрак?
Черная лестница крутая, с неровными ступеньками, и я удивляюсь, как Эрмина преодолевает ее каждый день. Наверху обнаруживается маленькая площадка и одна-единственная дверь. Она не заперта.
Дверь ведет в небольшую гостиную. Свет льется сквозь огромное окно в дальней стене. Напротив окна стоит маленький диван, перед ним два кресла-шезлонга. На каждом из кресел спит кот, свернувшись калачиком и греясь в солнечных лучах. Один из них поднимает серую голову, смотрит на меня, укладывается снова. Справа размещается открытая кухня, отделенная от гостиной барной стойкой. Повсюду виднеются фотографии. На большинстве из них Эрмина с внуками – такое впечатление, что их целая спортивная команда. Ни одна из фотографий не выглядит постановочной. И Эрмина, и дети на этих фото улыбаются, смеются, хохочут – на пляже, в этой самой гостиной, перед стойкой «Напитков и закусок у Тейлора». На глаза мне попадается фотография, на которой Эрмина и мистер Тейлор стоят за кассой внизу. Я собственными глазами видела, с какой любовью они смотрели друг на друга. Даже Мейбри запечатлела это на своих рисунках. Я закрываю глаза. Сглатываю ком в горле. Открываю их.
Я усаживаюсь на одну из барных табуреток у стойки. В помещении тихо и тепло. Здесь нет телевизоров. Слышен только щебет птиц за окном.
Эрмина открывает дверь и входит, держа в руках поднос. Она ставит его на стойку передо мной.
– Ешь, – говорит она. – Не смей умирать у меня на глазах.
Мне предлагается тарелка с пышными булочками и соусом и двумя кусочками хрустящего бекона. Мой желудок урчит. Эрмина достает из шкафчика стакан, наполняет его водой и ставит передо мной.
Первый кусочек еды встает мне поперек горла, и я думаю, что не смогу выполнить требование Эрмины. Но как только я проглатываю этот кусочек, его вкус подстегивает мой аппетит еще сильнее, чем запах. Этот вкус подобен теплым объятиям. Утешительная еда.
Я съедаю еще несколько кусочков, и Эрмина говорит:
– Вот так.
Она разговаривает со мной как с ребенком – хотя я в некотором смысле и чувствую себя ребенком. Совершенно неспособным справляться со своими эмоциями. По идее, это моя профессия, то, что я должна уметь делать лучше всего. Я опускаю вилку и утыкаюсь подбородком в грудь.
Эрмина обходит стойку и касается моего плеча. Я разражаюсь рыданиями. Она обнимает меня своими хрупкими, тонкими руками и крепко прижимает к себе.
– Выплесни это, – шепчет она. – Выплесни все.
И я выплескиваю. Я позволяю Эрмине держать меня в объятиях и укачивать, словно ребенка, и шептать мне на ухо, что все будет хорошо. Я выплескиваю все слезы, весь яд, который хочу адресовать своей матери, весь яд, который хочу адресовать себе. Затем выдаю все тайны. Я рассказываю Эрмине о телефоне Мейбри, о том, как я оплачиваю за него счета, чтобы по-прежнему слышать смех своей младшей сестры, о том, как я сохранила сам телефон. Затем я рассказываю ей о том, что сохранила прах Мейбри, и когда я это делаю, Эрмина обнимает меня еще крепче.
Спустя несколько минут я поднимаю голову и вытираю лицо. Я делаю хриплый вдох, перевожу дыхание, выдыхаю.
– Прости, – говорю я. – Я не хотела вываливать все это на тебя. Просто… я держалась за то, за что больше не могу держаться. Может быть, рассказать это тебе – первый шаг…
Эрмина поглаживает мою руку и говорит:
– Отпусти это, или оно утопит тебя, милая.
Эрмина наливает чай в две кружки, и я беру одну из них. Чай пахнет розами. Она ведет меня к маленькому дивану. Оба кота уже проснулись и теперь проявляют любопытство. Они спрыгивают с кресел и начинают виться вокруг тонких лодыжек Эрмины. Она наклоняется и чешет их за ушами.
– Это Фрэнк, – представляет она, указывая на черно-белого кота. – А это Боб, – она чешет за ухом серого.
Впервые за долгое время я смеюсь настоящим, искренним смехом.
– Фрэнк и Боб?
– Ну же, перестань, – говорит Эрмина, но сама при этом хихикает. – Они знают, что ты смеешься над ними.
Но не похоже, чтобы Фрэнк и Боб знали это. Фрэнк уже устроился у меня на коленях, мурлыча и ритмично запуская мне в ногу коготки, а Боб сел на диван рядом с Эрминой.
– Спасибо, Эрмина, – благодарю я. – За то, что позволила мне подняться сюда, наверх. За то, что выслушала и не осудила.
Она похлопывает меня по колену.
– Я рада, что смогла помочь.
Низкий грохот сотрясает стекла в окне гостиной. Эрмина смотрит на меня, затем спрыгивает с дивана. Боб удирает в коридор справа от меня. Когда Эрмина подходит к окну, звук повторяется.
– Ну, в кои-то веки… – Она оглядывается на меня через плечо. – Дождь пошел.
Пока мы с Эрминой спускаемся по лестнице, гром продолжает греметь. Мы проталкиваемся на переднее крыльцо «Напитков и закусок у Тейлора» мимо толпящихся в дверях посетителей и повара. По крыше звенят дождевые капли. Какая-то женщина хлопает в ладоши.
– Хвала Всевышнему, – выдыхает Эрмина.
Все достают мобильные телефоны и открывают приложения с прогнозом погоды. Яркий день мрачнеет, над нами вспыхивает зигзаг молнии. Потом небеса разверзаются и низвергают на землю потоки ливня. Мы все стоим на крыльце, глядя, как дождь ниспадает сплошной стеной.
– Несколько месяцев ни единой капли, – замечает повар, – а теперь вот настоящий потоп.
Эрмина ухмыляется ему через плечо.
– Я выбираю потоп.
Я снова благодарю Эрмину и бегу под дождем к своей машине. Оказавшись внутри, я отправляю сообщение и жду ответа. Мой телефон звякает почти сразу же.
Встретимся в Тенистом Утесе.
Дождь все еще идет, когда я открываю дверь и приглашаю Трэвиса в дом; на мне по-прежнему футболка с надписью «Форт-Уэрт лайв». Парадные вещи, лежащие в моих сумках, сейчас еще сильнее кажутся мне насмешкой над всем происходящим. Трэвис стряхивает с волос дождевую воду, переступая порог. Сегодня на нем нет обычной полицейской формы. Он одет в джинсы и простую футболку и обут в ковбойские сапоги. Выражение лица у него такое же, как у меня. Горестное.
В кухне я наливаю ему чашку кофе, и он принимает ее, но не садится. Он прислоняется к кухонной стойке, и я присаживаюсь рядом с ним.
– Я в административном отпуске, – сообщает Трэвис, глядя в свою кружку с кофе. – Но только потому, что шеф похлопотал за меня. На самом деле это бессмысленно. – Он смотрит мне в глаза. – Меня увольняют, Уилла. Я потерял их доверие. Для копа это гвоздь в крышку гроба.
– Ох, Трэвис, мне так жаль. – Я заранее предчувствовала, что последствия будут именно такими, но слышать это из его уст горько до тошноты. – Я не хотела, чтобы так получилось. Пожалуйста, пойми, я утаила бы от них твое имя, если бы могла.
– Знаю.
– Я чувствую себя просто ужасно. – Я тянусь, чтобы взять его за руку, но он отдергивает ее.
– Шеф сказал, что, если бы я с самого начала сознался во всем этом, он, возможно, смог бы сделать так, чтобы я остался на этой работе. Но я не хотел втягивать тебя в это. – Я вздыхаю и пытаюсь что-то сказать, но он продолжает: – Мне понадобится время, чтобы осознать случившееся. Работа копа – это все, что я знаю и умею. Для меня это вся жизнь. И теперь ее отобрали у меня. Одна глупость, которую я совершил восемнадцать лет назад, – и все пошло под откос. – Он пытается делать вид, будто спокоен, но я вижу, как играют желваки у него на челюсти. – Какого черта тебе понадобилось вызвать меня в ту ночь?
Я понимаю, что он делает. Уклоняется от осознания. Это естественная реакция. Он мог бы сказать «нет», когда я позвала его в ту ночь, или же после того, как он понял, о чем я его прошу – но не сказал.
– Я сожалею, что позвала тебя, – говорю я.
– Нам нужно поговорить еще кое о чем. – Он переминается с ноги на ногу. – Я слыхал, что вчера ты заезжала к моей матери.
Черт! Я начинаю отвечать, умолкаю, заново собираюсь с силами.
– Да, заезжала. Я просто хотела навестить их. Я никого не хотела беспокоить.
– Уилла, разве я не просил тебя оставить моих братьев в покое?
Я обхватываю себя руками. Я хронически не высыпаюсь и эмоционально опустошена, поэтому не настроена выслушивать упреки. Поэтому я задаю вопрос, чтобы отвлечь Трэвиса:
– Почему вы так уверены, что Уолтер Деларю – действительно тот, кого следует подозревать?
Он на несколько секунд прикрывает глаза.
– Что ты творишь? Зачем ты пристаешь к моей родне?
– Я ни к кому не пристаю. Я просто задаю вопросы.
– Теперь ты тоже подалась в репортеры?
– Я просто ищу ответы.
– На что?
– На то, что происходит в этом городе.
Он вздыхает.
– И ты полагаешь, будто я не ищу ответы? На то, что происходит в моем городе? Мы… – Он умолкает, делает вдох. – Они взяли подозреваемого под стражу. И у них была на то причина.
Я решаю переключить его внимание на тему, которая не дает мне покоя.
– Расскажи мне об Эмили.
– Что?
– О твоей сестре. Я нашла набросок в старом альбоме для рисования, принадлежавшем Мейбри.
– Какое отношение она имеет ко всему этому?
– Не знаю. Мне просто интересно. На самом деле я ее почти не помню. И ты почти никогда не говорил о ней. Как давно она болела?
Он внимательно рассматривает свои сапоги.
– Столько, сколько я ее помню.
– Почему она заболела? И чем?
– Уилла, что ты творишь?
– Ты знаешь, что я творю. Дети, в частности те, кому может понадобиться особая забота, всегда привлекают мое внимание, и я ничего не могу с этим поделать.
Он ставит свою чашку на стойку и поворачивается лицом ко мне.
– Она была больна не в этом смысле. Не по твоей части. Она просто была болезненным ребенком. И это случилось до того, как ты в последний раз приехала сюда на лето.
Я снова тянусь к его руке, и на этот раз он позволяет мне коснуться ее.
– Трэвис, почему мы никогда не говорили о ней?
– Моя мать запрещала нам говорить о ней. К тому времени мой отец постоянно пил и смирился с ее решением. Потом моя мать не позволила патологоанатому забрать ее. Схватила отцовское ружье и заявила, что убьет любого, кто придет за ее девочкой.
– Должно быть, это было ужасно для всех остальных в доме.
– Было. – Трэвис продолжает: – Моя мать подала заявление в Комиссию по обустройству кладбищ Луизианы – чтобы нам позволили сделать могилу на нашем участке. Местное регистрационное бюро выдало разрешение. Моя сестра была похоронена. А мы все продолжили жить своей жизнью, не говоря ни слова. Именно так, как хотела моя мать. А спустя несколько недель она снова завела речь об Эмили, настаивая на том, что моя сестра сбежала. Продолжала твердить, что та вернется. Это просто сводило с ума.
– Мне очень жаль. – Я делаю паузу, затем спрашиваю: – А твой отец? Он тоже похоронен там?
Трэвис издает короткий хриплый смешок.
– Нет. Мать сказала, что земля, где лежит Эмили, священна. И пьяницы туда не допускаются.
– Ох, Трэвис…
Его лицо не выражает ничего, но он не может обмануть меня. Под этой бесстрастностью таится невыразимая скорбь, и я гадаю, как ему удается скрыть ее. Но, конечно же, я могу это понять. Я точно так же скрывала скорбь всю свою взрослую жизнь. Годы и годы практики.
– Может быть, мы все-таки минутку потолкуем о твоих братьях? – Я стараюсь говорить тихо, не провоцируя конфронтации. – В особенности о Дойле. Как ты считаешь, он не мог проследить за нами той ночью, когда я утопила ту машину? У меня хорошо развиты инстинкты. Это часть моей работы, моей карьеры. Мне кажется, Дойл что-то скрывает.
– Что? – Трэвис смеется. – Ты шутишь, Уилла? Дойл не имеет к этому никакого отношения. Ты переходишь черту.
Он прав. Я перехожу черту, но что-то из того, что сказала Рита, не дает мне покоя.
– Почему твоя мать вдруг стала говорить об Эмили так, как будто та сбежала из дома?
Трэвис окидывает взглядом кухню, потом снова смотрит на меня.
– Потому что Эмили действительно сбегала из дома. Много раз. – Он трет ладонями лицо. – Но я всегда возвращал ее. – Он смотрит в сторону и вздыхает. – Кроме того последнего раза.
– В тот последний раз ее нашел Дойл, – напоминаю я.
– С кем ты разговаривала? – интересуется он.
– В чем была причина ее смерти?
Он пристально смотрит на меня, его челюсть двигается из стороны в сторону.
– Послушай, я знаю, какие слухи ходят о моей матери, ясно? Но это просто слухи. А теперь ты хочешь пустить слух о моем брате.
– Трэвис, нам нужно поговорить об этом.
– Нет, не нужно. – Он отлепляется от стойки, и я провожаю его до выхода. Я останавливаюсь на крыльце, а он сбегает по ступенькам под дождь. Потом останавливается и оглядывается на меня. – Пожалуйста, Уилла, оставь мою семью в покое.
Я паркуюсь на обочине Ривер-роуд и выключаю двигатель. Уже темно. Дождь прекратился. Я убеждала себя не приезжать сюда. Здесь небезопасно. И все же я оказалась здесь, проигнорировав собственный здравый смысл, ускользнув в ночь – чтобы завершить кое-что, очистить душу, пока не иссяк порыв, толкающий меня на это. И здесь – лучшее место для этого. Не говоря уже о том, что сейчас – лучшее время. Никаких свидетелей.
Я проверяю сумку. Мой пистолет лежит там вместе с двумя другими предметами. Выходя из машины, я окидываю взглядом дамбу. Она пуста, как я и надеялась. Ни одного новостного фургона. Никто не расхаживает по берегу водоема. Похоже, все послушались приказа шефа Уилсона держаться подальше. Все, кроме меня.
Я нахожу травянистый пятачок, чтобы присесть. Мутный байу хлюпает под берегом. Столько секретов, похороненных там, теперь выплыло на поверхность!
Голова пульсирует болью. Порыв ветра дергает мои волосы, и одинокая капля дождя падает мне на лицо. Эта капля стекает по моей щеке вместе со слезами, которые снова начинают катиться из глаз, когда мысли о Мейбри и нашей матери смешиваются с мыслями об Эмили и ее матери. Две совсем юные девушки, которые умерли слишком рано, – и их невменяемые матери.
Воспоминание о поминальной службе по Мейбри причиняет мне боль, словно удар кулаком в живот. Я вижу ее огромную фотографию в обрамлении розовых и белых цветов. Я вижу, как мама бросается на пол похоронного бюро и рыдает. Я смотрела, ошеломленная. Мама настаивала, что Мейбри ни за что бы не захотела быть погребенной в земле, – поэтому ее кремировали. Я была рада. Я тоже не была готова расстаться с Мейбри. Как ни печально, я понимаю, что могла чувствовать Лив Арсено. Отпустить кого-то очень тяжело.
Я смотрю на термос, стоящий у меня на коленях. Интересно, что бы сказала Эми, если бы могла увидеть меня сейчас – сидящую на дамбе в темноте, теряющую всякую власть над тем, над чем я должна была быть властна по определению? Однако я знаю, что бы она сказала. Она говорила мне это много раз. «Отпусти Мейбри».
За моей спиной на дамбе что-то хрустит. Ветка. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Никого нет. Но этот звук заставляет меня занервничать, напоминает, что я не должна надолго оставаться здесь в одиночестве. Мне нужно покончить с этим.
Я достаю из кармана мобильный телефон и набираю номер круглосуточной службы, который запомнила много лет назад. Автоответчик спрашивает, какая услуга мне требуется. Я отвечаю словами, которые так долго хотела сказать:
– Расторгните договор услуг на абонентский номер мобильной связи.
Женщина, которая перехватывает звонок вместо автоответчика, делает все, что в ее силах, чтобы помешать мне заблокировать номер Мейбри. Она не знает. Не понимает. Она просто хочет удержать клиента. Наконец я сообщаю:
– Она умерла.
Спустя семь минут после того, как я позвонила в службу, учетка Мейбри удалена. Голос Мейбри исчез. Навсегда. В моей груди открывается зияющая трещина, и я хочу избавиться от боли, исходящей из нее. Я хочу кричать, сотрясая затхлый, влажный воздух. Я хочу порезать кожу и выплеснуть боль на мокрую траву вокруг меня. Я хочу так много всего. Я потираю маленькую татуировку в виде сердечка на внутренней стороне руки, рядом со свежими порезами. Сердце Мейбри. Я сжимаю губы и сдерживаю тошноту, подкатывающую к горлу. И где-то внутри меня, глубоко под болью, зарождается и разрастается другое чувство. Что-то, чего я не ощущала уже давно – если вообще когда-либо ощущала. Облегчение. Сладкое, освобождающее облегчение. И вместе с этим облегчением приходит еще одно. Прощение. Отпущение, которого я ожидала. Я всегда говорила своим пациентам: когда оно наступает, это похоже на то, как если бы кто-то выкручивал вам руку, а потом вдруг отпустил ее. Это происходит мгновенно. Но прощения я не ожидала. И тем важнее оно кажется. Прощение может даровать свободу.
Я бросаю взгляд на термос в сумке, но вынимаю другой предмет, который принесла с собой. Устаревший мобильный телефон. Батарея уже давно разряжена. Раньше я регулярно заряжала его, но потом поняла, что мне не нужно сохранять его заряд, чтобы слышать голос Мейбри.
Сжимая телефон в руке, я спускаюсь с дамбы к берегу байу. Здесь грязно, и эта грязь прилипает к моим оранжевым сапогам. Темная вода несется бурными потоками после прошедшего ливня. Моя рука дрожит, и я, опасаясь передумать, с силой швыряю телефон в теплый ночной воздух. Всплеск, и ничего больше.
– Хороший бросок.
Я вскрикиваю и резко поворачиваюсь. Луч фонарика ослепляет меня. Я вскидываю руки, чтобы защитить глаза, оцениваю расстояние между мной и этим незнакомцем и думаю, смогу ли убежать. Мне представляется Дойл, стоящий там с ножом в руке.
– Ой, прости, – говорит мужчина, и свет делается слабее.
Мои глаза снова привыкают к темноте. Я осознаю, что передо мной стоит полицейский, и делаю выдох, думая о Трэвисе. Потом вспоминаю, что Трэвиса лишили формы. Да сама эта форма была не такой, как у этого человека. Полицейский подходит ближе, и я наконец могу разглядеть его лицо.
– Рэймонд…
– Что ты, черт возьми, здесь делаешь? – спрашивает Рэймонд Сент-Клер. Он озирает берег, подсвечивая себе фонариком.
– Занимаюсь тем, что должна была сделать много лет назад, – отвечаю я.
Рэймонд смотрит на байу, затем снова на меня.
– Ну, тебе не следует находиться здесь одной.
– Знаю.
– Я увидел машину, припаркованную у дамбы, и забеспокоился.
– Я как раз собиралась уходить. – Я улыбаюсь, закрывая сумку, чтобы скрыть большой серебристый термос. Мой талисман.
Рэймонд озирается по сторонам, затем снова устремляет взгляд прямо на меня.
– Здесь нужно быть осторожнее.
Я смотрю на байу, потом опять на Рэймонда.
– По крайней мере, вы взяли подозреваемого под стражу.
Он роняет короткий смешок, в котором нет ни капли веселья.
– Все знают, что Деларю – совсем не тот, кто нам нужен. Его арест лишь позволяет полицейскому управлению сделать хорошую мину при плохой игре. – Рэймонд качает головой. – Нет. Тот, кто нам нужен, слишком умен, чтобы попасться.
«Умен» – не то слово, которое я применила бы к Дойлу. Скорее «хитер». Может быть, «везуч». Но не «умен».
– И весь город знает, что ты разговаривала с той репортершей, – продолжает он. – Я бы не стал афишировать свое участие, если ты понимаешь, о чем я.
– Я ни для кого не представляю угрозы.
– Я это знаю. И ты это знаешь. Но… все равно. Будь осторожна. Многие люди подвергаются опасности и даже не подозревают об этом. Это безумие какое-то. – Он кивает в сторону воды. – Как те женщины в бочках. Только что они беспечно веселились, а спустя минуту оказались уже неспособны ничего сделать, только умереть. – Он потирает шею сбоку. – Сейчас всем нам нужно заботиться друг о друге. Понимаешь?
У меня по коже бегут мурашки. Я киваю. Что-то в выражении лица Рэймонда кажется мне знакомым, но я не могу понять, что именно.
– Пойдем я провожу тебя, – предлагает он, кивая на гребень дамбы.
– Дай мне минутку, – прошу я.
Рэймонд кивает, не задавая вопросов. Он поднимается чуть выше по дамбе, останавливается на мгновение, затем поворачивается ко мне спиной.
Байу журчит внизу, и я представляю, как беру термос и спускаюсь к самой кромке воды. Вижу, как откручиваю крышку и рассыпаю прах Мейбри по ветру, в ту самую воду, где мы были крещены. Столько ужасных вещей выплыло на поверхность из этой воды. Что-то чистое и хорошее должно вернуться обратно.
Но мои мышцы объявляют забастовку. Я собираю свои вещи и вместо того, чтобы направиться к воде, иду прочь от нее, мимо Рэймонда, обратно к своей машине.
Уже поздно. Я устала. И еще не время.
Эмили Арсено проверила дверь своей спальни. По-прежнему заперта. Хорошо. Они подумают, что она легла спать. Эмили ждала. Она просто хотела быть нормальной. Она хотела быть такой же, как все остальные девушки в городе. Она хотела веселиться. Она не могла вспомнить, когда в последний раз смеялась. Хотя нет, это неправда. Он заставлял ее смеяться. И теперь хотел, чтобы она ушла с ним. Это заставило ее улыбнуться. А Эмили улыбалась нечасто.
От окна донесся звук. О стекло ударился камушек. Эмили подбежала к окну и открыла его. Он будет ждать ее там, снаружи.
Она выхватила из-под кровати маленькую сумку, лежащую рядом с кучей таблеток, которые она тайком прятала там. Впервые за долгое время она почувствовала, что может ясно мыслить.
Это он подал ей идею не принимать больше лекарства. Он был прав. Он был прав и в другом. Ей нужно было уйти из этого дома. Уйти от матери.
Она метнулась обратно к окну. Прыгать было не страшно. Она делала это раньше, много раз, но в этот раз она знала, что не вернется. На этот раз ее братья не найдут ее. Никто не найдет.
Она бросила вниз сумку, и та упала на землю с тихим стуком. Затем Эмили выскользнула через окно в ночь, схватила сумку и побежала в лес. Побежала к своему милому Рэймонду. К парню, который обещал спасти ее.