– Интервью для «Форт-Уэрт лайв»? – уточняю я.

– Начнем с этого, – тихо соглашается Рита. – Что там произошло?

Я протяжно выдыхаю. Скрещиваю руки на груди.

– Вы знаете, что произошло.

– Я имею в виду – почему это произошло? Что заставило вас потерять самообладание настолько, что вы начали рвать на себе блузку в прямом эфире?

Жара в гостиной вдруг делается невыносимой. Я потираю затылок.

– За минуту до этого вы были в порядке, – продолжает Рита. – Потом позвонила та зрительница, и… – она щелкает пальцами, – как будто сработал переключатель. Я смотрела эту сцену несколько раз. – Я внутренне ежусь, а она продолжает: – Причина в голосе той зрительницы? Или в том, о чем, как вам показалось, она спросила? Очевидно, какая-то причина была. И у меня есть ощущение, что я знаю, что – или, вернее, кто – был этой причиной. Я живу ради историй, доктор Уоттерс. Я живу ради расследований. И Эмили Арсено – не единственная, о ком я собирала сведения в последнее время. Я знаю, что вам пришлось трудно. И я очень уважаю людей, которые превращают свои жизненные трудности в успех.

С губ моих срывается резкий смех.

– Успех? Я уже не уверена, будто знаю, что это такое.

Я опускаю взгляд. У меня, похоже, нет ни сил, ни желания двигаться туда, куда ведет меня Рита. Потом я поднимаю глаза и вздыхаю.

– Дело в той зрительнице. Она говорила совсем как моя сестра.

Рита слегка кивает.

– Я так и думала. Вы хотите поговорить о своей сестре?

Я обдумываю вопрос. Моя первая реакция – «ни за что». Но я напоминаю себе, что уже рассказывала о Мейбри раньше. Пусть редко, но рассказывала. И эти вопросы обязательно всплывут снова. Мой срыв в прямом эфире неизбежно должен был стать источником неудобных вопросов. Может быть, если я все расскажу Рите, я смогу как-то контролировать ход разговора. Я смотрю в окно на огромные сучковатые дубы. Птицы порхают между ветвями. Белки бегают по толстым стволам. Все так, как и должно быть. И все же происходящее в этой комнате кажется совершенно ненормальным. Но я не могу больше уклоняться от разговоров о Мейбри. Это слишком утомительно.

Я смотрю Рите в глаза.

– С чего вы хотите начать?

Рита кладет руку мне на плечо.

– С того дня, когда вы ее нашли.

Я отворачиваюсь от окна, смотрю на Риту и высказываю вслух то, о чем думала каждый день в течение последних пяти лет. С того момента, как обнаружила безжизненное тело Мейбри, плавающее в ванне в доме моей матери.

– Я не смогла ее спасти.

* * *

Я закрываю за Ритой входную дверь; в доме по-прежнему тепло и тихо. Я вновь остаюсь наедине с лежащей на сердце тяжестью – здесь, где каждая деревянная половица хранит воспоминания о моей сестре. Я прижимаюсь спиной к двери и сползаю на пол. В глазах щиплет, слезы текут по щекам. Я сумела рассказать Рите эту историю, не проронив ни слезинки. Теперь, когда она ушла, я не могу унять слезы.

Милая Мейбри! Рассказав все Рите, я сама создала брешь в стене, выстроенной, чтобы защититься от того, что случилось пять лет назад. Картины прошлого проникают в эту брешь, и я не могу отделаться от них. Застывшие, широко раскрытые глаза Мейбри. Ее мокрые волосы. Вес ее тела у меня на руках, когда я выхватила ее из ванны и попыталась вернуть к жизни. Последнее, что она мне сказала, было «оставь меня в покое». Она злилась на меня за то, что я вышла замуж, бросила ее, оставила наедине с мамой. Я столько раз пыталась восстановить с ней отношения! Когда мой брак распался, я думала, что смогу вернуть ее, убедить ее жить со мной. Я оставляла ей умоляющие сообщения, обещая, что снова буду о ней заботиться.

А она приняла все рецептурные препараты, которые нашла в маминой спальне, забралась в ванну и ушла навсегда. Ни записки. Ни прощания. Ничего.

Я поднимаюсь с пола и иду на кухню. Там меня ждет очередная бутылка вина. Я открываю ее, наполняю бокал. Пью стоя. Мне было так трудно принять то, что сделала Мейбри. Принять свою роль в этом. Я подвела ее. Я каждый день помогала детям, но не смогла помочь собственной сестре.

Я роюсь в сумке, стоящей на столе, и вытаскиваю мобильный. Я достигла вершины успеха, у меня популярный подкаст, у меня вышла книга по самопомощи, а на телефоне полным-полно звонков на автоответчик моей умершей сестры. Я даже сохранила ее телефон. Он стал для меня чем-то вроде талисмана. Еще одна нездоровая вещь, от которой я не готова отказаться. Каждый год я клянусь, что избавлюсь от ее телефона и перестану вносить абонентскую плату. Но тогда исчезнет и ее ангельский голос, и ее смех. Еще одна вещь, за которую я цепляюсь.

Я делаю очередной глоток вина. Конечно, та зрительница, звонившая в студию, не была моей сестрой. Я знала, что это не она. Но ее голос был таким юным, таким беспомощным! Когда я пересматривала ролик, этот голос совсем не походил на голос Мейбри. Но в то утро, в тот момент, я услышала ее голос. Я услышала глупое кодовое слово, которое дала Мейбри. Как выстрел может вызвать лавину в горах, так и это слово обрушило на меня целую лавину эмоций.

Мой взгляд падает на термос, рядом с которым притулились металлические куклы Эдди. Я не раскрыла Рите все свои секреты. Самый печальный из них все еще спрятан на виду у всех. В горле у меня встает твердый комок. На глаза снова наворачиваются слезы. Я сжимаю челюсти, пытаясь их сдержать, но они все равно текут по щекам. На этот раз я плачу о себе. О своей глупости. Своей чертовой токсичной глупости.

Квартира в высотном здании улучшенной планировки, подкаст, туфли на удобном невысоком каблуке. Это то, что я демонстрирую миру. Но став терапевтом, помогая другим, читая лекции для широкой публики, написав книгу под названием «Честное исцеление», я так и не вырвалась из плена своих заблуждений. В лучшем случае я нашла им оправдание.

Я беру свой мобильный, вино, альбом, в котором когда-то рисовала Мейбри… и термос. А потом ковыляю наверх.

После поминальной службы по Мейбри мужчина в красивом костюме вручил маме урну с прахом. Мама сказала, что для нее это слишком тяжелая ноша, поэтому я взяла эту урну – с таким ощущением, будто всё, что было для меня важно, отсечено и сожжено вместе с Мейбри. Пока мама везла нас обратно домой, я пообещала Мейбри, что буду защищать ее, беречь ее. Что она всегда будет со мной. В ту ночь мы с мамой легли в одну кровать, она крепко обняла меня, поцеловала в макушку и пела мне на ухо, пока я наконец не заснула.

Я пообещала маме, что найду идеальное место для праха Мейбри. Место, где она всегда будет свободной и счастливой. Яркий свет проникает сквозь старые оконные стекла в спальне. Я еще не нашла это место.

Но, может быть, я просто не искала.

Мой чемодан стоит у двери в спальне, около него – коробки с вещами, принесенные с чердака. Старый телевизор и видеомагнитофон выключены. Рядом с ними лежат мешки для мусора, наполненные видеокассетами.

Я хотела, чтобы Мейбри была со мной. Она должна была всегда быть со мной. Если бы она была со мной, может быть, она бы не… Я поклялась себе, что это временно. Это всего лишь способ оставить ее рядом, пока мы с мамой не решим, где ее положить на вечный отдых. А пока пусть покоится в сосуде, который ни у кого не вызовет подозрений.

Не ваза. Не урна. Просто термос, стоящий на кухонном столе.

Я бросаю на кровать все, что принесла наверх, и иду в ванную. Моя дорожная косметичка открыта, и среди тюбиков с кремами для лица и зубной пастой лежит острое напоминание о моей боли. Я вытаскиваю лезвие и, не успев даже задержать дыхание, делаю быстрый хирургически точный надрез на левом предплечье. Боль резкая, но это всего лишь царапина. Я жду. Ничего не происходит. Облегчение не наступает. Конечно, его и не будет. Как только ты осознаешь и поймешь причины своих токсичных действий, они теряют свою силу.

Я беру с раковины полотенце и прижимаю его к свежей ране.

Глупая, глупая, отчаявшаяся женщина.

Я забираюсь в односпальную кровать, прихватив вино и свою горестную коллекцию. Натягиваю тонкую простыню до подбородка и возвращаюсь мыслями к тому дню, когда вломилась на чердак, чтобы достать коробки и найти ту самую кассету. Я вспоминаю письмо, лежащее на кухонном столе в Форт-Уэрте, свое участие в шоу, Харпер Бьюмонт и то, как я рвала на себе блузку в прямом эфире. Затем вспоминаю предшествовавшую всему этому неделю, когда абсолютно ничего не происходило. Чего бы я не отдала, лишь бы вернуться в ту неделю!

Дрожь заново сотрясает мое тело. Мейбри. Она так никогда и не узнает, что не совершала убийства.

Я вытаскиваю телефон из-под одеяла и набираю номер Мейбри. Смех. «Оставьте сообщение». Я завершаю звонок и набираю номер снова и снова, пока слезы не затуманивают мой взгляд. Я бросаю телефон через всю комнату и с головой укрываюсь простыней. Мое тело содрогается, когда поток сдерживаемой скорби прорывается через брешь в моей дамбе. Слезы по маме и Мейбри. Слезы по маленькой девочке по имени Эмили. Слезы по моему неудавшемуся браку. Слезы по всем людям, которые считали, будто я действительно им помогаю. Я даже себе не могу помочь!

Призраки тетушек шепчут мне на ухо слова о спасении. В то утро, когда я попросила маму раздобыть нам машину, она вернулась с размазанной по лицу красной помадой, держа в руке ключи от нашего старого автофургона. Мы с Мейбри обняли тетушек на прощание, а мама перегнулась внутрь машины через окно с пассажирской стороны и сунула что-то в бардачок.

Я села за руль. Мейбри забралась на переднее сиденье, а мама улеглась на заднее. Я заглянула в открытый бардачок. Внутри лежала пачка денег. Я захлопнула его, убеждая себя, что это страховая выплата, хотя в глубине души знала, что это не так.

Как бы я ни хотела уехать из Брокен-Байу и забыть обо всем, что я натворила, меня так и подмывало распахнуть дверцу и бегом помчаться к дому Трэвиса, но драгоценный груз рядом со мной удерживал меня на месте.

Перл закричала вслед:

– Я буду молиться за ваше спасение!

Когда мы уезжали из Брокен-Байу, в машине не звучали песни Хэнка Уильямса-младшего или Лоретты Линн. Нас провожали только цикады, козодои и золотое солнце над байу. Мама вырубилась, так и не выпустив изо рта сигарету, еще до того, как мы добрались до Бассейна Атчафалайя. Я махнула Мейбри, чтобы она забрала у мамы сигарету. Она перегнулась через спинку переднего сиденья и вытащила ее из маминого рта. Затем поднесла к собственным губам и затянулась. Кашляя и сердито глядя на маму, она опустила окно и выбросила сигарету, резко взмахнув маленькой рукой – в свои двенадцать лет она еще не пробовала курить. Я протянула правую руку поверх спинки сиденья, и Мейбри перебралась на мою сторону, опустив мне на плечо голову – легонькую, маленькую, почти как у младенца.

– Люблю тебя, сестренка, – прошептала она.

Я погладила ее по волосам.

– Я тоже тебя люблю.

Затем я резко нажала на газ, и мы убрались оттуда ко всем чертям.