Холодный затхлый воздух встречает меня в маленькой приемной полицейского участка Брокен-Байу. Все в той же коричневой старомодной приемной. Все та же женщина по-прежнему сидит за массивным коричневым столом, начес у нее на темени растрепан немного сильнее, чем в первый раз, когда я ее видела. Вид у женщины утомленный. Подняв короткий палец, она жестом предлагает мне сесть. В качестве мест для сидения предлагается рядок коричневых пластиковых стульев. На крайнем стуле сидит Чарльз ЛаСалль Второй. Увидев меня, он встает и одергивает свой светлый пиджак. Пора уже что-то решать.
– Мисс… доктор Уоттерс, – произносит Чарльз, протягивая руку.
Надеюсь, что я не прогадала, позвонив ему. Он не уголовный адвокат, но, по крайней мере, он может быть рядом, если возникнет такая необходимость. Я рассказала ему все. О машине, о предполагаемых страховых деньгах, о том, кто помог мне ее утопить. О номерном знаке и о том, кто, по моему мнению, его оставил. Я не рассказала ему о боссе моей матери. Или о видеозаписи. Пока рано. Он объяснил, что если я появлюсь в полицейском участке с адвокатом, это будет выглядеть не очень хорошо. Как будто я в чем-то виновна. Я сказала ему, что все равно хочу, чтобы он присутствовал там. Тогда он попросил один доллар за свои услуги и сказал, чтобы я дала ему возможность высказаться первым – вероятно, так будет проще свести всю ситуацию к нейтральной.
Я смотрю, как Чарльз нервно заламывает руки, и молю бога, чтобы он действительно смог это сделать.
– Уилла? – Я поднимаю глаза и вижу Трэвиса, стоящего у приемной стойки. Он переводит взгляд на Чарльза. – Что происходит?
– Я приехала поговорить с шефом Уилсоном.
– И захватила с собой адвоката?
– Просто на всякий случай.
Трэвис в полном недоумении смотрит на Чарльза, затем снова сосредотачивается на мне.
– Можно с тобой поговорить?
– Я не думаю, что это… – начинает было Чарльз, но я перебиваю его:
– Все в порядке.
Чарльз выглядит обиженным, как будто ему отказали в возможности проявить свой профессионализм. Трэвис отводит меня в дальний угол комнаты. Марджи завершает свой звонок и устремляет на нас цепкий орлиный взор.
Трэвис тихо шепчет мне в ухо:
– Что ты, черт возьми, делаешь?
– Мне нужно поговорить с шефом.
Он качает головой. Голос у него ровный и спокойный.
– Я хочу помочь тебе, Уилла. Но то, что ты пришла с ним, – он указывает на Чарльза, – выглядит подозрительно. Есть что-то, о чем ты мне не рассказываешь?
– Нет, я просто подумала – будет лучше, если я приду не одна. Я никогда раньше этого не делала.
– Хорошо. Я понимаю. – Глаза Трэвиса обведены темными кругами. Лицо выглядит бледным, на лбу как будто прибавилось морщин. Но сильнее всего изменился его голос. Я слышу в нем напряжение. – И все же мне нужна твоя помощь. Мы опустошили тот багажник, верно? Ты это помнишь?
– Да, опустошили, – подтверждаю я, глядя на Марджи, которая делает вид, будто занята сортировкой бумаг. – Та машина была пуста, когда я столкнула ее в байу.
– Так вот, багажник не был пуст, когда ее вытащили оттуда. – Он протяжно выдыхает.
– Трэвис, а что, если машина затонула не полностью? Что, если поблизости был кто-то еще? Тот, кто увидел возможность и воспользовался ею. Я не помню, чтобы кого-то заметила, когда уходила оттуда, но это не значит, что я была одна.
Трэвис изучает меня.
– Единственный человек, который мог быть там, – это Уолтер Деларю, но, по-моему, что-то здесь не сходится.
Я бросаю взгляд на коричневый бумажный пакет, который принесла с собой.
– И кое-что еще не сходится.
– Что же?
Я указываю на пакет, стоящий на стуле рядом с Чарльзом.
– Кто-то оставил на моем крыльце, в пакете, номерной знак от машины той учительницы.
Его лицо, и без того бледное, становится почти серым.
– Что за хрень? Когда?
Марджи косится в нашу сторону.
– Вчера.
– И ты мне не позвонила?
– Я думала, что это номер с машины моей матери.
– В любом случае ты должна была мне позвонить.
Теперь я осознаю, что, вероятно, так и должна была поступить. Но с вчерашнего дня произошло столько всего, что в этой суматохе я просто забыла о номере.
– Я говорю тебе сейчас.
Трэвис возводит глаза к потолку.
– Уолтер Деларю находится под стражей со вторника. Мы задержали его по нескольким другим ордерам, чтобы он не шлялся на свободе, а сегодня утром предъявили ему обвинение.
– Значит, этот номерной знак был у кого-то другого, – резюмирую я.
– Черт!
– Кроме того, вчера утром, перед тем как найти пакет, я видела старый грузовик.
Трэвис крутит головой, разминая шею.
– Ты, случайно, не запомнила номер того грузовика? – Я слышу разочарование в его голосе. Он уже знает ответ. Я качаю головой.
– Нет. Но… он был похож на грузовик Дойла.
– Боже. – Он на мгновение прикрывает глаза, затем снова открывает их. – Ты уверена? Я имею в виду – действительно уверена? Ты видела, как он клал пакет на ступеньки твоего крыльца?
Я мотаю головой.
– Нет. Но по звуку это было похоже на грузовик Дойла. В смысле, мотор без глушителя.
– Черт, Уилла, у половины грузовиков в этом округе нет глушителей. – Трэвис хмурится. – Это не мог быть он. Это никак не мог быть он, черт возьми.
– Трэвис, – осторожно произношу я. – Может, ты просто поговоришь с ним?
– Ладно.
– И еще, – добавляю я так же осторожно, – может быть, я смогла бы присутствовать при этом? Я хотела бы еще поговорить с Эдди.
Трэвис склоняет голову.
– Я понимаю, доктор Уилла. Ты считаешь, будто сможешь проанализировать этих двоих? Ну-ну, удачи. Многие до тебя пытались и потерпели неудачу. Окажи себе услугу – сэкономь силы для людей, которым действительно сумеешь помочь.
Я понимаю его цинизм. Психические заболевания в семье – это тяжело. Я вижу, что ему неловко, но если бы меня останавливала такого рода неловкость, у меня вообще не было бы работы. В голову мне приходит неожиданная мысль. Вчера утром на моей подъездной дорожке мог оказаться грузовик Дойла, но вполне вероятно, что за рулем был не Дойл. Куда выше вероятность того, что это Эдди решил преподнести мне еще кое-что. Эдди любит дарить мне подарки. Но зачем бы он отдал мне этот номерной знак? К тому же я даже не уверена, что Эдди умеет водить машину.
– Я все равно хотела бы увидеться с ними. Особенно с Эдди.
Трэвис утыкается взглядом в свои колени и вздыхает.
– Ох, Уилла, мы с тобой не так уж сильно отличаемся. Мы оба из неблагополучных семей, где нашей задачей было защищать своих братьев и сестер. Но не беспокойся о моих братьях. Я сам с ними разберусь. Хорошо?
Я киваю. Он по-прежнему защищает их. Но инстинкт мне подсказывает, что ему не следует защищать Дойла. Не могу точно сказать почему, но я это чувствую. Это пробуждаются во мне навыки, которые я приобрела в детстве, наблюдая за мамой. Я могла чувствовать, как меняется ее настроение, чувствовать энергию, исходящую от нее, – так антенна приемника ловит частоту передатчика. Я могла с точностью почти до секунды предсказать, когда мама выйдет из себя. Дойл такой же. Он находится на грани срыва. Мне подсказывает это язык его тела, его взгляд. Что-то плохое приближается.
– Доктор Уоттерс. – Шеф Уилсон входит в комнату, держа в руках чашку кофе и стопку бумаг. – Вы готовы?
Трэвис вздыхает. Я вижу, что он тревожится. И он прав. Из-за меня он может сегодня потерять работу. Но я должна сделать это – и при этом не защищать Трэвиса ни от чего. Я и так уже защищаю слишком много людей.
Чарльз вскакивает со своего места и подходит к шефу. Я беру со стула пакет и следую за ними по коридору, чувствуя на себе взгляд Трэвиса – он обжигает, как раскаленный прут. Я мысленно прошу у него прощения – но если я собираюсь рассказать о той ночи, когда утопила машину в байу, его имя обязательно всплывет. По коридору навстречу нам идет Рэймонд. Он улыбается мне, затем бросает на меня какой-то странный взгляд, когда шеф Уилсон сопровождает меня в боковую комнату.
Я ожидаю увидеть помещение для допросов, как в полицейских сериалах. Серые металлические стулья, одностороннее стекло, качающаяся лампа над головой. Вместо этого шеф Уилсон проводит нас в чистенький современный офис. На столе рядом с ноутбуком аккуратными стопками сложены бумаги. Кабинет выглядит почти стерильным. Трэвис следует за нами и садится в кресло по другую сторону стола. Я вижу на столе табличку с именем. Черт! Мы в его кабинете. Полагаю, шеф знает, что у нас с Трэвисом есть общее прошлое, и думает, что в такой обстановке мне будет легче раскрыться. Но он не в курсе, что это только усложнит дело. Я сажусь в кресло напротив Трэвиса, а шеф остается стоять, попивая кофе. Чарльз стоит позади меня, так как в комнате больше нет ни кресел, ни стульев.
Шеф Уилсон спрашивает:
– Могу ли я предложить кому-нибудь кофе или воду? Нам нужно еще несколько минут, чтобы дождаться следователя из полиции штата. Думаю, будет лучше подождать его и только тогда начать. Марджи позвонила ему, когда вы вошли.
Мы с Чарльзом соглашаемся на кофе, начальник выходит из кабинета и возвращается с двумя чашками. Сидя вчетвером в этом чистеньком помещении, мы молча переглядываемся друг с другом. Хотя никто не произносит ни слова, в воздухе витает напряжение, и у меня по спине бегут мурашки. Чем дольше мы сидим, тем сильнее мне хочется сказать: «Оставьте все это, я просто ошибалась». Такое ощущение, что шеф Уилсон знает, о чем я думаю; он начинает разговор о Тенистом Утесе, о покойных тетушках и о том, как можно отремонтировать старый дом и вернуть ему былое великолепие. Я киваю и поддакиваю, но не могу унять круговерть мыслей в голове.
Наконец дверь распахивается и входит мужчина, которого я видела на пресс-конференции. Сейчас на нем брюки цвета хаки, рубашка на пуговицах и пыльные ковбойские сапоги. Он протягивает мне руку.
– Том Борделон. Я главный следователь штата по этому делу. Сегодня я приехал, чтобы выслушать вас. – Он окидывает взглядом кабинет. – Приветствую вас, шеф, и вас, Трэвис. – Остановившись перед Чарльзом, следователь кивает. Чарльз кивает в ответ. Том Борделон приносит из соседнего помещения стул и садится рядом с Трэвисом, возле его стола.
– Господа, – начинает Чарльз, – я попросил свою клиентку рассказать вам все, что она знает. Она здесь только для того, чтобы предоставить вам эту информацию. А я, в свою очередь, здесь только для того, чтобы удостовериться, что в случае необходимости она получит иммунитет.
Шеф ставит кофе на стол. Трэвис слегка кивает мне. Он знает, что будет дальше.
Следователь кладет диктофон на стол.
– Я буду вести запись и делать заметки.
Он называет дату – 19 августа – и имена всех присутствующих, а затем просит меня начать с самого начала.
– Прежде чем начать, я хочу убедиться, что моя мать и я… – Я смотрю на Чарльза. Он кивает. – Что мы получим судебный иммунитет.
– Увы, я не могу этого гарантировать, пока не узнаю, что вы мне расскажете, – отвечает Том. – Вам придется просто довериться мне. Я сделаю все, что в моих силах.
– Почти двадцать лет назад я сбросила машину в байу. Я была глупым подростком и утопила ее, чтобы моя мать получила деньги по страховке. Это была та машина, которую вы вытащили из байу первой.
Том кивает, подается вперед.
– Доктор Уоттерс, мне совершенно безразлично страховое мошенничество почти двадцатилетней давности. Это не имеет никакого отношения к делу. Вам не нужно об этом беспокоиться. – Он склоняет голову набок. – Куда больше вас должен волновать тот факт, что в багажнике той машины обнаружены человеческие останки.
Мне становится холодно. Я чувствую, как Чарльз смотрит на меня.
– Я не знала об этом. Клянусь, машина была пуста, когда я столкнула ее в байу.
– У вас есть доказательства?
– Да, – быстро отвечаю я. – Видеозапись.
– Я бы хотел ее посмотреть, – замечает Борделон.
Чарльз, стоящий за моей спиной, кашляет. Трэвис поднимает брови. Ну вот, мой план временно сохранить существование кассеты в тайне провалился.
– Конечно, – отвечаю я Борделону, выпрямляясь. – Извините, я не подумала взять ее с собой.
Борделон смотрит на шефа, затем снова на меня.
– Что ж, тогда привезите ее сюда как можно скорее. – Он слегка подвигает свой стул. – А пока расскажите мне о том, как вы утопили машину.
Я ерзаю на стуле и бросаю быстрый взгляд на Трэвиса – тот кивает в ответ.
– Мне было семнадцать лет. Мы с мамой и сестрой приехали сюда, в Брокен-Байу, чтобы навестить моих двоюродных бабушек. Мама купила – то есть сказала, что купила, – новую машину. Кабриолет. Позже я узнала, что это был подарок от ее босса, Зика Джонсона. Человека, у которого она подрабатывала, пока мы оставались здесь. – Я собираюсь с духом и продолжаю: – Однажды ночью мама попросила меня избавиться от машины. Она сказала, что нам нужны деньги и что она может заявить о краже машины и получить за нее страховку. Так что я решила утопить эту машину.
Том спрашивает:
– Почему ваша мать попросила вас избавиться от нее? Почему она не сделала этого сама?
Я смотрю ему в глаза.
– Потому что я была несовершеннолетней. Она сказала, что, если меня поймают, я получу всего лишь легкий выговор.
Он кивает.
– А ваша мать подавала заявление об угоне машины? Она в конечном итоге получила за нее страховую выплату?
– Не думаю. Она утверждала, будто получила эти деньги, но мама много чего утверждала. У нее биполярное расстройство и на тот момент были серьезные проблемы с алкоголем. – В голове у меня всплывают картины прошлого. Открытый пустой сейф в задней части офиса. Пачка наличных в бардачке старого универсала, который она каким-то образом заполучила обратно. – На самом деле я думаю, что она украла деньги у своего босса.
Том чешет щеку, потирает подбородок.
– Ладно, давайте перейдем к следующему пункту. Она попросила вас избавиться от ее машины. Вы согласились. Что дальше?
Легка сказать – «перейдем», ведь теперь придется упомянуть об участии Трэвиса во всем этом. Я украдкой смотрю на него, но не могу расшифровать его выражение лица. Я смотрю на Тома.
– Я отправилась туда, где мама оставила машину, а потом поехала к другу и попросила его о помощи. Затем отогнала машину на участок Уолтера Деларю.
Том подается вперед, широко раскрыв глаза.
– Того самого Уолтера Деларю, который находится под стражей по обвинению в убийстве жертв, найденных в бочках?
Я киваю.
– Кто был этот друг? – осведомляется Том.
Я потираю лоб, делаю вдох. «Прости, Трэвис».
– Прежде чем я назову его имя, я хочу, чтобы вы знали: он понятия не имел, что я собиралась сделать. Он помог мне только потому, что я его об этом умоляла. Он одолжил мне свой пикап, чтобы я могла столкнуть машину в воду, и ушел еще до того, как я это сделала. – Я добавляю: – А перед этим мы опустошили всю машину, даже багажник. В багажнике ничего не было. Ничего. Даю слово.
– Как его звали, этого вашего друга?
Я сглатываю, затем указываю на Трэвиса.
– Трэвис Арсено.
Шеф Уилсон поворачивает голову в его сторону.
– Трэвис?
Тот кивает. Смотрит мне в глаза. Я одними губами выговариваю: «Прости».
Том смотрит на шефа.
– Возможно, вам следует отвести Трэвиса в свой кабинет. Я приду туда через минуту.
Когда Трэвис направляется вслед за начальником, его рука касается моего плеча. Легкое прикосновение, краткое пожатие, которое говорит мне, что все в порядке.
Когда он скрывается за дверью, Том снова переносит внимание на меня.
– Кто-нибудь из вас оставался наедине с машиной?
– Только я.
– Вы видели, как машина ушла под воду?
Я качаю головой.
– По-моему, когда я уезжала, она еще не затонула полностью. Я не смогла спихнуть ее на большую глубину. Есть и еще кое-что. – Я кладу на стол коричневый пакет, который лежал у меня на коленях. – Это может быть уликой.
Том ненадолго отлучается и возвращается в перчатках. Он открывает пакет и вынимает номерной знак. Примерно минуту рассматривает его, затем переводит взгляд на меня.
– Где вы это взяли?
– Кто-то оставил это вчера у моей двери.
Он кладет знак обратно в пакет.
– Вы его трогали? – Я киваю. – Тогда нам нужно снять отпечатки ваших пальцев, – говорит он. – Чтобы мы могли отделить их от всех остальных отпечатков на нем.
Я снова киваю.
Том выпрямляется, разминает шею, снимает перчатки.
– Хорошо, давайте начнем сначала. С самого начала. Я хочу знать все подробности той ночи, когда вы утопили машину, и того утра, когда вы нашли у себя на пороге пропавший номерной знак. И все, что, по вашему мнению, имеет отношение к делу. Даже если вы не считаете это важным.
Я начинаю говорить снова. Я рассказываю историю той ночи, когда я утопила машину. Я говорю о видеокассете и о том, что видела на ней. Потом пересказываю события того утра, когда нашла номерной знак. Упоминаю грузовик без глушителя.
– По звуку это было похоже на грузовик Дойла Арсено, – говорю я.
Том откидывается на спинку стула.
– Брата Трэвиса?
Я киваю.
– Как вы считаете, зачем ему делать это?
– Понятия не имею, но что-то в нем меня пугает.
– Я учту это, – отзывается он, но по его тону мне понятно, что он просто отмахивается от моих слов.
Чарльз у меня за спиной откашливается. Я вздрагиваю. Он стоит так тихо, что я почти забываю о его присутствии.
– Моя клиентка, – замечает он, – хорошо обучена разбираться в нюансах человеческого поведения. У нее есть причины опасаться мистера Арсено. Я немного покопался в документах и могу подтвердить, что у него долгая история конфликтов с законом. От пьянства и нарушения общественного порядка до попытки выдать себя за полицейского. Человек, который надевает полицейскую форму и притворяется представителем властей, – это проблема.
Я оглядываюсь на него и улыбаюсь. «Молодец, Чарльз».
– Подождите. – Том снова уходит и возвращается с толстой потрепанной папкой. Опустившись на стул, он кладет на нее руку. – Колоритный персонаж.
Я снова смотрю на Чарльза, затем на Тома Борделона.
– Как вы считаете, мне нужно беспокоиться о своей безопасности? Не следует ли нанять кого-нибудь, чтобы следил за домом или что-то в этом роде?
– Послушайте, доктор Уоттерс, это маленький город, а бюджет у него еще меньше. Все наши ресурсы сосредоточены на этом расследовании. У нас нет людей, чтобы обеспечить вам защиту. Все, что я могу порекомендовать, – если у вас возникнут проблемы, звоните 911.
– Или же я могу уехать из города, – дополняю я, но по выражению его лица ясно, что это не вариант.
– Мне нужно, чтобы вы остались в Брокен-Байу. Надеюсь, разъяснения не потребуются?
После всего, что я рассказала ему, следует быть благодарной, что не надел на меня наручники прямо на месте. Из моего рассказа можно сделать однозначный вывод: я виновна или, по крайней мере, причастна к преступлению. Просьба остаться в городе, по крайней мере, указывает на то, что он позволит мне выйти из полицейского участка.
– Конечно, – соглашаюсь я.
Он просит мой номер мобильного телефона и все возможные способы связаться со мной в случае необходимости. Я даю ему адрес Тенистого Утеса; Чарльз тоже диктует свой номер. Затем нам разрешают уйти.
Я благодарю Чарльза и иду к своей машине. Достаю мобильный, чтобы написать Трэвису, но останавливаюсь. Он позвонит мне, когда сможет. А пока я буду ждать.
Наконец-то день сменился ночью. Цикады, сверчки и лягушки сплетают свою извечную симфонию вокруг дома. Половицы веранды скрипят под креслом-качалкой, пока я медленно раскачиваюсь взад-вперед, вместо вина попивая чай и чувствуя, как воспоминания о Брокен-Байу захлестывают меня, словно петля. Неужели прошло всего несколько часов с того момента, как Рита Мид появилась на этой веранде?
Я смотрю на свой мобильный. Трэвис так и не позвонил. Лавина, которая все это время надвигалась на меня, кажется, наконец меня настигла. Еще один глоток, и я закрываю глаза. Я позволяю себе снова вернуться в прошлое, уйти от настоящего. К моему последнему дню рождения, проведенному здесь. Такая огромная разница между тем, как начался и как завершился тот день! Настроение мамы менялось от светлого к мрачному, подобно небесам во время затмения. День начался с торта и смеха, а закончился тем, что она попросила меня покрыть преступление. Преступление, которого, слава богу, не было.
На следующий день тетушки вытащили меня и Мейбри из постели в несусветную рань. Они сказали, что мы должны поехать к байу, чтобы встретиться с преподобным. Как будто знали, что был совершен грех и что его следует искупить. Мы надели белые платья, сшитые вручную; мое было слишком коротким, потому что Перл забыла, что мне семнадцать лет, а не семь. Преподобный Бомон Деларош со своим бугристым носом ждал нас в горячей грязной воде, держа в руках потрепанную Библию и обещая спасти наши души, если мы подойдем к нему. Он слишком крепко держал нас за руки, бормоча какие-то странные слова, а потом нажал нам на плечи, заставляя с головой уйти под воду. Мне казалось, что на обратном пути я уже буду чувствовать себя по-другому. Но я ощущала только недоумение. Оказавшись в доме, я отвела Мейбри обратно в мамину комнату, как она и просила. Из телевизора гремела драма, доходящая до скандала. Мейбри, с волос и одежды которой все еще капала вода из байу, забралась в кровать и свернулась калачиком рядом с мамой.
Мама обратила на меня взгляд своих миндалевидных глаз.
– Я говорила твоим чокнутым тетушкам, что крестить вас – плохая идея. Это пустая затея. Они пытаются превратить вас в то, чем вы не можете стать. Вам обеим нет спасения. В ваших жилах течет моя кровь. – Мейбри заскулила, мама притянула ее к себе и снова устремила взгляд на экран телевизора, выдохнув облако табачного дыма. – Умойся, Уилламина. Собери вещи. Когда в дело вмешиваются проповедники, пора рвать когти.
Я открываю глаза, ставлю чашку и утыкаюсь лицом в ладони. В горле у меня стоит ком, и я вдыхаю и выдыхаю горячий ночной воздух, пытаясь избавиться от этого комка. Сделав несколько вздохов, я разблокирую телефон и набираю номер Мейбри. Смех. Сигнал автоответчика. Я говорю вслух в темноту, окружающую меня:
– Ты не сделала ничего плохого, Мейбри. Теперь я знаю правду.
Потом вешаю трубку. С днем рождения меня.
Мэри Дункан искала своего мужа в толпе на Луизианском фестивале Ренессанса. Муж говорил ей, что поездка в Хаммонд будет веселой. «Очень веселой», – утверждал он. Но пока что она лишь промочила свои новые кроссовки в огромной грязной луже, на какое-то время застряла в ужасном биотуалете и минут десять пыталась отделаться от приставаний паяца, жонглирующего горящими палками. За один-единственный день она вдоволь насмотрелась на украшенные перьями шляпы, звенящие колокольчиками шарфы и ирландских волкодавов. Это совершенно не подходило под ее представления о веселье. Пора было возвращаться домой.
Большая толпа текла по ухабистой, наспех проложенной улице к дальней части обширной территории. Мэри присоединилась к ним, развернув рекламный проспект, который держала в руке. Турнир должен был начаться через десять минут. Конечно, Гарольд будет там. Она пробивалась сквозь толпу к прозрачному надувному шатру, но намертво застряла возле ресторанного дворика. Из каждой палатки доносились голоса торговцев, наперебой расхваливавших индюшачьи окорочка и какие-то странные мясные блюда. Мерзость.
Мэри начала искать путь в обход толпы.
– Прошу прощения, мэм, – раздался рядом с ней мужской голос. – Здесь есть проход.
Она посмотрела в ту сторону, куда указывал мужчина, и увидела просвет между палатками.
– Спасибо, – с облегчением произнесла Мэри.
– Идите за мной, – сказал он.
Но, последовав за ним, она обнаружила, что находится за пределами фестивальной площадки.
Мужчина остановился и повернулся к ней.
– Улыбочку!
Он сфотографировал ее на фотоаппарат «Полароид».
– Что вы делаете?
Он наклонился, как будто собирался поведать ей какой-то секрет, и в этот момент она ощутила, как что-то ужалило ее в шею сбоку. Мэри вскрикнула и стала растирать пострадавшее место. Только укуса осы ей сейчас не хватало! Голова закружилась, ноги начали подкашиваться.
– Давайте я вам помогу.
Мэри прислонилась к его плечу. В глазах у нее помутилось. И за мгновение до того, как потерять сознание, она смогла выдавить из себя:
– Спасибо, офицер.