Я ставлю вариться кофе и проверяю телефон. Шесть утра. У меня болит спина от маленькой кровати в спальне наверху, и я думаю, сколько еще ночей мне предстоит на ней спать. Следователь полиции штата попросил меня остаться в городе. Но не сказал, надолго ли. От Трэвиса все еще нет ни звонков, ни сообщений. Но зато есть голосовое сообщение от Борделона. Ему нужна видеокассета. Я делаю медленный выдох. Хотя я знаю, что на кассете нет ничего компрометирующего – совсем напротив, – мне все равно хочется защитить ее от посторонних глаз. Но это просто животный инстинкт. За него отвечает та часть моего мозга, которая по-прежнему верит, будто я что-то защищаю. Сегодня нужно подавить этот инстинкт.

Вернувшись наверх, я вставляю кассету в видеомагнитофон, перематываю ее на начало и нажимаю кнопку воспроизведения. Одновременно я навожу камеру своего мобильного телефона на экран и начинаю запись. Я в очередной раз просматриваю кассету от начала до конца, благодарная за то, что знаю, чем все закончится. По окончании записи я извлекаю кассету из видеомагнитофона и кладу в сумку. Затем возвращаюсь на кухню, к своему кофе.

Откинув с лица спутанные волосы, я собираю их в неаккуратный узел и проверяю другие сообщения. Эми звонила мне и оставила текстовое сообщение. Нужно перезвонить ей, рассказать ей обо всем. Но при мысли о том, что придется объяснять ей все случившееся, меня охватывает невероятная усталость, почти изнеможение. Я открываю ее сообщение и выдыхаю в голос.

Бывшая жена Кристофера отступилась. В частности, после того, как вот это было опубликовано. Посмотри на это. И когда ты вернешься домой, а?

По крайней мере, произошло хоть что-то хорошее. Я нажимаю на ссылку и просматриваю любительское видео, сделанное в продуктовом магазине, – в кадре женщина и кричащий ребенок. «Sack and Save». Чарли. Кладовщики, которые снимали видео. Чарльз ЛаСалль перепостил снятый ими ролик, добавил ссылку на учетную запись моего подкаста и подписал: «Вот настоящая доктор Уилла!» Что-то сдвигается у меня внутри. Стянувшая мою шею петля беспокойства относительно моей карьеры немного ослабевает.

Я наливаю еще чашку кофе и беру в руки альбом для рисования, который прихватила по дороге вниз. Я проснулась, думая об этом альбоме, о набросках, сделанных Мейбри. Пока я спала, мое подсознание работало.

Я откидываю обложку и пролистываю рисунки, останавливаясь на последней картинке. Ту, которую я увидела, когда впервые открыла этот альбом. Маленькая девочка держит палец возле губ, как будто хранит некий секрет. Мальчик рядом с ней. Глядя на этот рисунок сейчас, когда мое зрение не затуманено тревогой, я начинаю осознавать. Узкие, широко расставленные глаза. Линия подбородка. Эта маленькая девочка вовсе не маленькая. Она просто хрупкая, болезненная. И она – Арсено. Я провожу пальцем по наброску. Эмили.

Изображение настолько реалистично, что кажется, будто Мейбри своими глазами видела запечатленный здесь момент. Но что это был за момент? Судя по рисунку, нечто тайное. Возможно, как и я, Эмили уходила из дома тайком, чтобы увидеться с мальчиком, и не один раз. И в тот момент Мейбри присутствовала при их свидании, наблюдая за ними. Маленькая мышка, притаившаяся в тени. Похоже, она ускользала из моего поля зрения чаще, чем мне запомнилось. У меня было куда меньше контроля над ней, нежели я думала.

Эрмина упоминала о болезни Эмили и о слухах относительно того, что Лив Арсено пичкала Эдди ядом. Это всего лишь слухи, но подобные вещи не являются чем-то неслыханным. ДСМ – делегированный синдром Мюнхгаузена. Родители и опекуны, которые вызывают болезнь у тех, о ком они должны заботиться. Иногда они заходят слишком далеко. Я снова смотрю на набросок, и по моим рукам бегут мурашки.

Я ополаскиваю кружку в кухонной раковине и вижу свое отражение в окне над ней. Растрепанные волосы и грустные глаза, совсем как у мамы в последний день, проведенный в Тенистом Утесе. Это был день после нашего крещения. В комнате мамы было тихо и темно, пахло корицей и гвоздикой с нотками дыма и алкоголя. Под одеялом свернулись два комочка, один побольше, другой поменьше. Мейбри лежала на боку, обнимая подушку. Я бы ни за что не позволила ей втянуться в гибельный водоворот, в котором барахталась Кристаль Линн. Только одному человеку из нашей семьи было позволено вращаться по этой спирали. И этим человеком была мама – и только она.

Мейбри зашевелилась и открыла свои большие глаза. Она моргнула, глядя на меня, и сразу же начала плакать. Затем она прошептала:

– Окра.

– Ш-ш-ш. – Я погладила ее хрупкое плечо. – Пойдем со мной.

Я взялась за ладошку Мейбри и потянула к себе, но длинная тонкая рука мамы, словно змея, выскользнула из-под одеяла и обхватила талию Мейбри.

– Не забирай мою малышку, – потребовала мама, не открывая глаз.

– Ее что-то пугает, – возразила я.

Мама открыла заплывшие глаза.

– Ее пугаешь ты.

Она с трудом села, схватила с тумбочки сигареты и зажала одну в губах. Щелкнула зажигалкой и затянулась.

Мейбри заплакала еще громче.

Мы с мамой в один голос произнесли:

– Ох, перестань плакать.

Мейбри моргнула.

– Вставай, – сказала я маме и вытащила Мейбри из постели. – Мы убираемся отсюда.

– Ишь, какая ты властная!

– Ты сама сказала, что, когда в дело вмешиваются проповедники, пора рвать когти.

– Да, но сейчас я так устала… – Она рухнула обратно на подушку.

– Ничего не поделаешь.

Я сдернула с нее простыню, и мама закричала:

– Эй, ты чего?!

Ее ноги, особенно в верхней части, были сплошь в синяках, как и лицо.

– Вставай, мама. Пора начать вести себя как взрослая.

Она прошаркала на эту самую кухню босиком и в халате, жирные волосы были спутаны, опухшие глаза напоминал щелочки.

– О, смотрите-ка, кто решил почтить нас своим присутствием! – фыркнула в сторону мамы Петуния.

– Знаешь, вам, девочкам, следовало бы сегодня побывать с нами в церкви, – обратилась ко мне Перл. – Преподобный говорил об одиннадцатой главе «Притчей». Расстроивающий дом свой получит в удел ветер, и глупый будет рабом мудрого сердцем.

Мама плюхнулась на стул.

– Есть кофе? – Голос у нее был хриплый, словно у похмельной ресторанной певички.

Я поставила перед ней чашку. Мама подняла на меня взгляд.

– А сливки?

– Ты можешь пить и черный кофе.

Мама потерла нос и сделала глоток. Перл и Петуния переглянулись. Перл начала:

– Мы с Петунией беседовали…

– Мы тревожимся, – продолжила Петуния.

– За девочек, – довершила Перл.

– Мы… – произнесла Петуния.

– Мы… – вторила ей Перл.

Мамины глаза сощурились еще сильнее.

– Ох, ради всего святого, выкладывайте уже!

– Тебе нужно привести себя и свою жизнь в порядок, Кристаль Линн, – сказала Петуния. – Именно поэтому у твоих девочек нет папы.

Я смотрела, как мама достает из кармана халата сигарету, раскуривает ее и выдыхает дым прямо в лицо Петунии. Никто не упоминал о нашем отце. Никогда.

– Конечно, – произнесла Петуния, – ты такая же, как она. Твоя мама была такой же взбалмошной, как ты.

Лицо мамы сделалось жестким. Это была еще одна тема, которую мы никогда не обсуждали, – наша бабушка, сестра тетушек. Судя по выражению маминого лица, она и впредь не намеревалась ее обсуждать. Перл нахмурилась:

– Если ты не поостережешься, кто-нибудь заберет девочек у тебя.

– Вот как? – хмыкнула мама. – Вы хотите их забрать? Вперед. – Она помахала в воздухе сигаретой и засмеялась. – Можете их забирать.

Мейбри захныкала и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

Я пристально разглядывала маму. Если она пришла к тому же, к чему пришла ее мать, не значит ли это, что и я последую их примеру? Мои внутренности стянулись в твердый узел. «Я ни за что не допущу, чтобы это случилось».

– С нами всё будет в порядке, – сказала я тетушкам.

Мама прекратила смеяться. Мейбри попыталась забраться к ней на колени, но мама оттолкнула ее.

– Нам нужна машина, – сказала я маме.

– А что случилось с тем шикарным красным автомобилем? – спросила Перл.

– Мы избавились от него, – ответила мама, не сводя с меня взгляда.

– Иди и раздобудь нам машину, – потребовала я. – Немедленно.

Я вздыхаю, отворачиваюсь от своего отражения в кухонном окне и направляюсь наверх. Я не могу оставаться в этом доме, ожидая звонка Трэвиса. Здесь слишком много того, о чем нужно подумать. Мне надо шевелиться. К тому же я хочу кое с кем поговорить.

Поднявшись наверх, я начинаю расчесывать волосы, потом осознаю, как много времени прошло с тех пор, как я мыла их в последний раз. Пора привести себя в порядок. Я принимаю душ, втираю в волосы несмываемый кондиционер, потом распутываю их, дергая чуть сильнее, чем следовало бы. Покончив с этим, я вылезаю из-под душа, чищу зубы и обуваюсь в уродливые оранжевые сапоги. Вместо шелковой блузки я натягиваю помятую и покрытую пятнами футболку. Там, куда я собираюсь, всем будет плевать, во что я одета. Потом мне на глаза попадается видеомагнитофон. Полицейский участок. Я заеду туда сразу же после того, как посещу первый из намеченных пунктов. Окинув себя взглядом, я решаю, что полицейским тоже будет плевать на мой внешний вид, если я привезу им то, что они хотят получить. Я хватаю свою сумку и проверяю ее содержимое, дабы удостовериться, что кассета все еще там.

Сев в машину, я разблокирую свой телефон и вбиваю в строку поиска фамилию, чтобы найти адрес. Не то чтобы это было мне нужно. Хотя я побывала там всего пару раз, я точно знаю, где это.

* * *

Я жду перед «Оборудованием у Эйса», пока магазин не открывается. Потом вбегаю внутрь, хватаю то, что мне нужно, выруливаю обратно на Мэйн-стрит и еду по навигатору до ухабистой грунтовой дороги с северной стороны города. Она вьется сквозь густую рощу, которую скорее можно назвать лесом, пока не заканчивается подъездной дорожкой – грязной, глубоко прорезанной колеями. Я останавливаюсь и выключаю двигатель.

Дом Арсено похож на покосившуюся груду кирпичей. Часть крыши затянута синим брезентом, двор забит старыми машинами разной степени изношенности. Мусор и сорняки ведут между собой борьбу за главенство. С одной стороны расположен поросший травой участок, на котором стоят качели, турники и другие игровые приспособления, виднеются груды песка и раскиданные инструменты. Я вспоминаю слова Трэвиса о том, что Дойл подрабатывает, сооружая игровые площадки для школ. Рядом с этим рабочим пространством стоит ветхий сарай, похожий на слесарную мастерскую, – возможно, именно здесь Эдди клепает свои металлические куколки. Я паркую машину и смотрю на темный дом, высящийся передо мной. Возможно, это глупейшая ошибка, но я не могу отделаться от мыслей о братьях Арсено. В очередной раз я размышляю – не следует ли позвонить Трэвису? Но сейчас уже поздновато для этого. Я здесь. Я должна следовать своему порыву. Штора на переднем окне слегка сдвигается. Я различаю смутный абрис лица, прежде чем оно исчезает из виду. Итак, обитатели дома уже знают, что я здесь.

Когда я иду к входной двери, под моими сапогами хрустит сухая мертвая трава. Я открываю сетчатую внешнюю дверцу и стучу. Ничего. Я выжидаю, стучу снова. Входная дверь со скрипом открывается, и облако сигаретного дыма окутывает меня. Я отшатываюсь и смотрю на стоящую передо мной высокую тощую женщину. Волосы у нее прямые и редкие, местами между ними просвечивает розовая кожа головы.

– Миссис Арсено?

Она втягивает воздух сквозь обветренные бледные губы, выдыхает.

– Ну да. – Потом стряхивает пепел со своей коричневой сигареты прямо на пол. – Вы кто?

– Меня зовут доктор Уилла Уоттерс.

– Нам не нужен никакой доктор.

Она начинает закрывать дверь, но я придерживаю ее ногой.

– Я… подруга Трэвиса. Можно поговорить с вами и с Эдди?

– Нет, – отрезает она и хлопает дверью прямо перед моим носом.

Вдали каркает ворона. Я смотрю на входную дверь. Время принимать решение. Я могу продолжать донимать этих людей и рисковать тем, что они вызовут полицию, – а это определенно не то, чего я хочу. Или же я могу сойти с крыльца, уехать прочь, вернуться в Тенистый Утес и заняться своими делами, которых накопилась чертова уйма.

– Я хочу поговорить о вашей дочери! – кричу я. Решение принято. – Я хочу поговорить об Эмили!

Дверь остается закрытой. Я говорю себе, что медленно досчитаю до двадцати, а потом уйду, но такое впечатление, что мой язык и мои мозги работают вразнобой. Я выкрикиваю:

– Я не уйду!

Я сдаюсь и уже не пытаюсь убедить себя, что поступлю разумно. В сумке вибрирует телефон. Я проверяю номер. Мамин лечащий врач. Входная дверь снова открывается. Я перевожу звонок на голосовую почту и поднимаю глаза, но в дверном проеме стоит не миссис Арсено, а Эдди. Его взгляд так же смутен, как и помещение за его спиной. Он делает шаг от двери, которую до этого загораживал своим массивным телом, и я воспринимаю это как приглашение войти.

Гостиная, если ее можно так назвать, завалена испорченными продуктами и переполненными картонными коробками. Здесь стоит густой сладковатый запах гнили, смешанный с сигаретным дымом. В каждом углу высятся стопки журналов. Порванный кожаный диван стоит напротив огромного телевизора. На полу перед ним валяются игровые пульты. Судя по виду телевизора, цена его выше, чем стоимость всего этого дома. Я прикрываю нос рукой и следом за Эдди пробираюсь через весь наваленный на полу хлам в маленькую кухню.

Лив Арсено сидит за карточным столом на складном стуле. Кухня лишь немного чище гостиной. Раковина завалена грязной посудой, а стены забрызганы грязью, но карточный стол безупречно чист. В моей голове прокручиваются диагнозы – как будто кто-то листает старинный справочник. Я останавливаюсь на нескольких: ОКР, накопительство и депрессия. Интересно, когда это началось? Интересно, вызвано ли это состояние потерей мужа, дочери и – если Эрмина права – сына? Или же хаос, царящий в этом доме, стал лишь отражением чего-то, что началось задолго до этого? Медленно движущейся лавины, от которой мать семейства не могла спастись.

– Предложи нашей гостье стул, Эдвард, – приказывает Лив.

Эдди вытаскивает из-под стола складной стул и придвигает его ко мне, как будто на свидании. От Эдди пахнет вареной капустой. Когда я сажусь, у меня сжимается желудок.

Лив пристально смотрит на меня.

– Почему ты упоминаешь мою малышку?

Я смотрю на Эдди. Он стоит за спиной матери, уставившись в потолок, как будто там начертаны все ответы.

– Я давняя подруга Трэвиса. Я вернулась в Брокен-Байу, чтобы забрать кое-какие вещи моей матери, и мы снова встретились.

Она хмурится, зажигает еще одну коричневую сигарету. Ее лицо наполовину скрывается в облачке сизого дыма.

– Трэвис рассказывал тебе, что он мочился в постель?

Судя по ухмылке, она ждет от меня реакции, но я сохраняю самообладание.

Язык тела и выбор слов обычно позволяют мне довольно быстро понять, с кем я имею дело. Лив установила рекорд. Она показала мне это всего за несколько секунд. К счастью, мой предыдущий разговор с Эрминой подготовил меня к тому, чего я могу ожидать от этой женщины, и я могу слушать ее колкости, даже не поморщившись.

Когда я не отвечаю, Лив продолжает:

– Трэвис всегда поступал нечестно по отношению к собственной семье. Он ушел, когда мы больше всего в нем нуждались. Он думает только о себе.

Я слышала эту фразу раньше – от своей матери, когда наконец набралась смелости уехать. Мама ругала меня за то, что я заставила их последовать за мной в Техас, а теперь бросаю на произвол судьбы. Если бы у меня не было Кристофера, я бы, наверное, осталась. Но, хорошо это или плохо, брак с ним позволил мне уйти из того дома. Трэвис тоже нашел свой выход, и очевидно, что это отнюдь не сделало его любимым ребенком Лив Арсено.

– Я здесь, потому что нашла альбом, в котором рисовала моя сестра, и один из ее рисунков заинтересовал меня. – Я достаю альбом из сумки. Кладу его на хлипкий столик и открываю на рисунке с девочкой и мальчиком. – Это Эмили? Моя сестра нарисовала…

Звук, который вырывается из уст Эдди, можно сравнить только с криком страдающего, умирающего животного. Я вздрагиваю, и моя рука замирает над раскрытой сумкой, куда я положила еще одну вещь. Лицо миссис Арсено превращается в маску скорби.

– Моя малышка, – всхлипывает она. Ее изуродованная артритом рука нежно гладит рисунок, в глазах стоят слезы. Она придвигает альбом ближе к себе, очерчивает пальцем контуры лица Эмили, затем переносит внимание на изображение мальчика. Эдди хнычет и вытирает сопли. Лив изучает эскиз. Затем одним быстрым движением вырывает рисунок из альбома.

– Ты не можешь ее забрать, – заявляет она, и голос ее сочится ядом. Затем она разрывает рисунок пополам, отделяя мальчика от Эмили. Половину с изображением мальчика она подталкивает ко мне.

В моей душе зарождается гнев. Это рисунок Мейбри. Лив не имеет права вот так взять и испортить его. Я заставляю себя не реагировать.

– Я бы сама предложила вам взять его. Нужно было только попросить. – Я забираю альбом обратно.

Лив бросает сигарету на пол кухни и растирает грязным шлепанцем.

– Мальчики ужасно ей завидовали – все они, – сообщает она, водя пальцем по рисунку. – Она была идеальной. Иногда я представляю себе, что она просто сбежала и скоро вернется.

– Мне очень жаль, – отзываюсь я. Несмотря на то что прошло уже не одно десятилетие, ее скорбь все еще ощутима, она запечатлелась в каждой морщинке на лице Лив. Потеря ребенка – самое страшное горе. Слава богу, мне не пришлось испытать это на себе. Но я была близка к этому.

– Миссис Арсено, я детский психолог, я могу подобрать множество книг, которые способны помочь людям справиться с горем. Если хотите, я с удовольствием пришлю их вам.

Ее лицо становится жестким.

– Это была не моя вина.

Я выпрямляюсь, откидываюсь на спинку стула.

– Я и не говорила, что это была ваша вина. Я просто пытаюсь помочь.

– Мне не нужна твоя помощь. – Ее тон становится резким, словно она от чего-то защищается. – Никто не разрешал тебе вот так приходить в мой дом и начинать говорить об Эмили. Говорить, что мне нужна помощь. Показывать мне изображения моей умершей дочери. Кем ты себя возомнила?

На кухне воцаряется полная тишина – если не считать скребущего звука, доносящегося откуда-то из темного коридора. Я представляю себе крысу, производящую этот звук, и меня бросает в дрожь. Пора заканчивать. Я сглатываю, примирительно поднимаю руки.

– Я ухожу. – Краем глаза я замечаю, как Эдди приближается ко мне. Я отодвигаю стул. – Что ж, спасибо за…

Быстрым движением – мне казалось, он не способен на такую быстроту, – Эдди оказывается рядом со мной и кладет мясистую ладонь мне на плечо. Она тяжелая, и это свидетельствует о том, насколько он силен.

– Останься, – отрывисто бросает он.

Я смотрю на него, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Убери от меня руку, Эдди.

– Эдвард, не пугай женщину, – произносит Лив, улыбаясь. Он убирает руку, но остается рядом со мной.

– Прости за него. – Она указывает на сына пальцем, но в ее голосе нет ни капли подлинного сожаления. – Глупее краба-скрипача. Проводи эту милую женщину, Эдвард.

Я смотрю на разорванную картинку, нарисованную Мейбри. Лив Арсено тоже смотрит на нее. Затем придвигает ее ко мне. Я кладу листок обратно в альбом для рисования и вслед за Эдди выхожу в гостиную. У двери он останавливается, перекатываясь с носка на пятку и непрерывно обшаривая взглядом коридор. Я прослеживаю его взгляд. Воздух вокруг меня наполнен странной, незримой энергией. Часть моего разума кричит мне, чтобы я бежала прочь, а другая часть умоляет остаться. Я не хочу оставлять Эдди наедине с этой женщиной.

– Ты хочешь мне что-то сказать, Эдди? – спрашиваю я. Он кусает нижнюю губу. – Ты оставлял мне подарки в Тенистом Утесе? – добавляю я.

Он кивает.

Я улыбаюсь.

– Хорошо. Расскажи мне о подарках.

Он снова смотрит вдоль коридора.

– Покажу.

– Ты хочешь мне показать? – уточняю я.

Воздух в доме горячий и душный, но по моей спине пробегает дрожь, когда Эдди указывает на закрытую дверь. Я оглядываюсь на вход, затем снова кидаю взгляд вдоль по коридору. Сую альбом для рисования в сумку и шарю в ней, пока не нащупываю прохладную рукоятку пистолета. Затем отыскиваю другие предметы, за которыми зашла по дороге сюда.

– Покажи мне, – прошу я.

Он старательно крадется по коридору на цыпочках. Я следую за ним. Он сдвигает засов, на который дверь заперта снаружи.

– Беречь ее, – произносит он.

Холод, который я почувствовала ранее, усиливается, превращаясь в морозное лезвие, когда Эдди открывает дверь и из маленькой спальни вылетает порыв воздуха. Как будто сломана магическая печать. В комнатке чисто. Пока что это единственная чистая комната, которую я видела в этом доме. У одной стены стоит односпальная кровать с потрепанным розовым одеялом. На ней лежит старая кукла без одной руки и с поредевшими волосами. Ей составляют компанию несколько металлических куколок Эдди. В дальней стене виднеется одинокое окно. Остальные стены просто голые. Ни шкафа. Ни ванной. Я вхожу в дверь, запирающуюся снаружи на засов, и с каждым шагом мое сердце бьется все чаще. Эти люди запирали Эмили здесь, в этой голой комнате. Мы с Эдди вдвоем едва помещаемся в крошечной спаленке. Видя, как он высок и массивен, я думаю о том, что нужно бы держаться на расстоянии от него. Он может сломать мне шею одним движением.

Эдди топчется рядом со мной, описывая тесные круги.

– Эдди. – Он перестает кружить. Я достаю горсть металлической мелочевки, которую купила в магазине «У Эйса». Показываю железные и латунные детали и запчасти, гайки и болты, винты и обрезки, с которыми Эйс с удовольствием расстался. Эдди тянется к ним, и я сжимаю ладонь. – Вот что я тебе скажу. Каждый раз, когда ты ответишь на вопрос, я дам тебе одну. Хорошо?

Он кивает.

Надо начать с чего-то простого. Я оглядываюсь по сторонам.

– Это была комната Эмили? – Он кивает. Я протягиваю ему металлическую детальку. Он сует ее в карман. – Ты скучаешь по ней? – спрашиваю я.

Он снова кивает и берет еще одну деталь.

– Почему ты хотел показать мне ее комнату?

Он закрывает уши ладонями, свешивает голову к своей бочкообразной груди и начинает раскачиваться. Я поспешила.

– Эдди? Эдди! – Он поднимает глаза и смотрит на меня. – Какой был любимый цвет Эмили?

– Розовый.

Я протягиваю ему маленький металлический болт.

– Я тоже люблю этот цвет. – Я указываю на металлические фигурки на кровати. – Ты сделал этих куколок для нее?

Он кивает, и я роняю ему в ладонь винт.

– Ты очень талантлив. – Я делаю паузу. – И спасибо, что поделился ими со мной. – Он улыбается, и я сглатываю. – Почему ты делишься ими со мной, Эдди?

Эдди склоняет голову набок. Снова начинает раскачиваться с пятки на носок.

– Это секрет. – Его голос напоминает шепот ребенка. Я протягиваю ему болтик. Медленно.

– Ты умеешь водить машину, Эдди?

Он качает головой. Еще один болт.

– Ты все еще ездишь на велосипеде?

Кивок.

– Ты знаешь, где я живу в городе?

Еще один кивок, еще один болт. Итак, Эдди мог доехать на велосипеде до Тенистого Утеса, чтобы оставить на крыльце куклу, – однако тот, кто оставил номерной знак, приехал на грузовике.

– Ты знаешь еще о чем-нибудь, что оставили для меня? Например, о номерном знаке?

Он перестает раскачиваться и повторяет:

– Это секрет.

– Ты знаешь, откуда взялся номерной знак? – спрашиваю я.

Это происходит так быстро, что я бы упустила это из виду, если бы не всматривалась в него так пристально. Вот оно, то, что я искала. Взгляд Эдди смещается к окну в дальней стене. Он отступает от меня, и я подхожу к окну и выглядываю наружу. По ту сторону полосы, поросшей сухой, мертвой травой, в нескольких метрах от нас виднеется недоделанное оборудование для детских площадок и сарай, который я заметила, когда подъехала. А за ними в лесополосе, окружающей участок Арсено, из земли торчит одинокий белый крест. Может быть, это могилка домашнего животного, а может быть, знак, отмечающий место, где нашли Эмили. Я вздрагиваю.

Что-то скрипит у меня за спиной, и я оборачиваюсь. Эдди сидит на маленькой кровати, рама которой похрустывает под его весом. Он качает головой.

– Она не хочет быть одна, – тихо бормочет он.

– Все в порядке. Я могу тебе помочь, Эдди. Я доктор.

Он раскачивается всем телом.

– Никто не поможет.

Я рассматриваю металлических кукол на кровати рядом с ним, и у меня появляется идея. Как и те, что стоят в кухне Тенистого Утеса, они напоминают маленькую семью. Я уже использовала кукол во время сеансов терапии с детьми, которые не хотят говорить о насилии. Это безопаснее, несет в себе меньше угрозы. Игровая терапия также очень многое может выявить. Дети могут играть только в то, что им знакомо.

– Эдди. – Я смотрю на кукол. – Хочешь во что-нибудь поиграть? Может, поиграем в домик и семью? – Я указываю на каждую куклу по очереди. – Эта может быть мальчиком. Эта может быть мамой. Эта может быть братом.

Эдди мотает головой и сгибается пополам. Я думаю, что он снова плачет, пока не вижу, как его рука шарит под кроватью, что-то выискивая. Я отступаю на шаг.

– Эдди?

Он опускается на четвереньки и забирается глубоко под кровать, пытаясь добраться до самого дальнего и темного угла. Я наклоняюсь и смотрю. Он вытаскивает коробку из-под обуви, наклоняется и нюхает ее. Глубокий, долгий вдох.

– Что это? – Мое сердце начинает биться чаще.

– Подарок.

Я протягиваю ему еще один кусок металла.

– Кто тебе его дал?

– Брат. – Это стоит двух болтов.

Он открывает коробку, и я наклоняюсь поближе, чтобы посмотреть, что внутри. Эдди резко вскидывает голову, захлопывает крышку и заталкивает коробку обратно под кровать. Потом начинает стонать и раскачиваться.

– Эдди? – Я наклоняюсь к нему, и он наносит удар – так быстро, что я не успеваю уклониться от его руки. Его открытая ладонь ударяет меня по лицу и сбивает с ног. Я привыкла к тому, что пациенты дерутся и швыряют вещи, когда испытывают стресс или перевозбуждение, но это дети, и руки у них маленькие. Эдди – взрослый мужчина, и никогда прежде мне не наносили удар с такой силой. Моя щека пылает от боли, и я встаю, потирая челюсть.

Эдди тяжело бредет к двери спальни.

– Прячься.

– Прячься?

Он выпрямляет руку, отталкивая меня с пути и перекрывая выход наружу. Бросает взгляд в коридор, а затем снова переводит на меня.

– Ты – прячься.

– Я?

– Ему не понравится, что ты здесь.

– Кому?

– Брату.

Хлопает входная дверь. До крошечной спальни из прихожей доносится мужской голос:

– Похоже, у нас гости.

Мне знаком этот голос. Эти интонации. Дойл вернулся домой.

Я слышу разговор в гостиной. Эдди в испуге смотрит на меня.

– Прячься, – повторяет он. Потом, сотрясая пол, одним прыжком налетает на меня, хватает за руки и пытается затолкнуть за дверь. Его мясистые пальцы впиваются мне в плечи.

– Эдди, перестань! – кричу я, пытаясь вырваться из его хватки.

– Прячься. Прячься. Прячься.

– Нет! Перестань! – Мне удается выкрутиться из его рук в тот самый момент, когда Дойл стучит в дверной косяк.

– Эй! Есть кто дома? – с недоброй ухмылкой спрашивает он.

Эдди замирает. Я потираю руку, стараясь успокоить дыхание.

– Что тут происходит? – интересуется Дойл, переводя взгляд с брата на меня, затем на сумку, внутри которой моя рука снова сжимает пистолет.

– Я как раз собиралась уходить, – говорю я.

– О чем вы здесь трепались? – Он так и торчит в дверном проеме, искоса посматривая на брата.

– Эмили, – шепчет Эдди.

Дойл снова переносит внимание на меня.

– Тебе не следует здесь находиться.

– Я же сказала, что ухожу. – Я пытаюсь пройти мимо него, но он по-прежнему преграждает мне путь. – Дойл, пусти меня, – размеренно выговариваю я. Сердце колотится, когда я вспоминаю, как он стоял на крыльце с ножом и смотрел на меня, словно на добычу. Я крепче сжимаю пистолет.

– Что у тебя там? – спрашивает он, глядя на мою сумку.

– Тебе лучше не знать, – отвечаю я.

Я вижу, как подпрыгивает его кадык, когда он сглатывает. Дойл открывает рот, собираясь что-то сказать, снова закрывает, двигает челюстью туда-сюда. Что бы он ни намеревался высказать, он оставляет это при себе. Вместо этого он смещается в сторону ровно настолько, чтобы дать мне пройти, и когда я протискиваюсь мимо него, его горячий шепот обжигает мне ухо:

– Будь осторожна.

Я пересекаю грязную гостиную. Миссис Арсено стоит на крыльце, продолжая курить. Солнце висит высоко в небе, влажность не дает мне дышать.

– Нашла то, что искала? – спрашивает миссис Арсено.

Я не отвечаю. Я уже дохожу до своей машины и распахиваю дверцу, когда эта жалкая пародия на женщину кричит мне от входной двери своего дома:

– Если увидишь Эмили, скажи ей, чтобы приходила домой вовремя. Слышишь меня?

Я срываю свой внедорожник с места и уезжаю прочь от дома Арсено. Дойл, Эдди и миссис Арсено стоят у двери, и я смотрю на них в зеркало заднего вида, пока они не исчезают из глаз, подобно призракам.