Следующее утро начинается с резкого пробуждения. Я вздрагиваю и сажусь в постели. Меня разбудил какой-то шум. Мое сердце неистово колотится, в голове проносятся воспоминания о прошлом вечере. Трэвис, вино, поцелуй. О господи! И на это накладываются обрывки снов. Снов о пропавших девушках и пропавших машинах и о любителях травли из маленьких городков.

Травля была темой моего первого подкаста – на это меня вдохновили девочки, которые травили мою младшую сестру. Она была легкой целью. Ее редкие и прямые светлые волосы никак не желали прикрывать ее большие уши, и злые соученицы придумали ей прозвище Мышь. Одна из них называла ее Крысой. Я подкараулила эту девчонку в маленьком школьном автобусе, который развозил детей по домам после обеда. Мы с Мейбри всегда уезжали домой в мамином автофургоне, потому что мама работала в школьной администрации, и благодаря этому нам снизили плату за обучение. Остальное платил тогдашний мамин мужчина. «Кое-кто достаточно богатый, чтобы иметь на кухне два холодильника» – так мама ответила нам, когда мы спросили, кто он такой.

Но в тот день я дождалась автобуса. Главная любительница травли сидела у окна, и я устроилась на сиденье позади нее. Когда автобус свернул на подъездную дорожку, ведущую к первому пункту назначения, я достала большие серебристые ножницы, которые украла на уроке труда. Свободной рукой я сгребла косы той девчонки и одним движением отрезала их. Она закричала. Я бросила отрезанные косы ей на колени.

– Ну и кто теперь похож на крысу?

Меня отстранили от занятий на три дня. На моей памяти это был единственный раз, когда мама сказала, что гордится мной.

Конечно же, в своих подкастах я вовсе не советовала следовать моему примеру. В наши дни за такой поступок ребенок может угодить под арест и даже под суд. И справедливо. Это было жестоко, и мне было жалко ту девочку, которая потом пряталась, едва завидев меня в школьном коридоре. Но я смотрела на Мейбри и начинала жалеть. Неудивительно, что я подалась в психологию.

Я перекидываю ноги через край кровати, и что-то падает на пол. На одеяле валяются черные видеокассеты. Я смутно помню, что высыпала их из коробки после того, как прикончила бутылку вина, оставленную Трэвисом. Я хотела отделить от этой кучи кассеты с этикетками. Остальные не были подписаны. Как же их много! Я разблокирую свой телефон и проверяю свой заказ. Все еще «в доставке». Никаких указаний на то, действительно ли он приедет сегодня или нет.

Раздается громкий стук во входную дверь. Тот самый шум, который разбудил меня. Я смотрю время на телефоне – восемь утра. Рановато для посетителей, но я думаю, что это может быть Трэвис. Надеюсь, он не станет снова извиняться. Это мне следует приносить извинения. Как-то очень быстро для меня стало нормой делать из себя дуру. Опять стук. Или… может быть, это доставка.

Я выскакиваю из постели и скручиваю волосы в узел – так аккуратно, как только могу в спешке. Потом натягиваю брюки, застегиваю рубашку, даже не потрудившись заправить ее в штаны. Потом сбегаю по лестнице, но, открыв входную дверь, не обнаруживаю за ней ни Трэвиса, ни доставку. Я вижу мужчину карикатурной внешности – с белокуро-желтыми волосами и розовыми щеками, в круглых очках без оправы. В довершение всего он одет в костюм официального покроя с бантиком-бабочкой. Справа от него стоит маленький рыжеволосый мальчик – вряд ли ему больше трех лет от роду, – одетый точно так же, как его папаша, вплоть до галстука-бабочки.

Старший из визитеров протягивает мне руку.

– Я Чарльз ЛаСалль Второй из адвокатского бюро «ЛаСалль, ЛаСалль и Лэндри». А вы, должно быть, миссис… – Он на миг умолкает, так и стоя с протянутой рукой, и сверяется с листком бумаги, зажатым в другой руке. – Доктор Уилла Уоттерс. – Он опускает взгляд. – А это Чарльз Третий. Чарли. Сегодня он разъезжает вместе с папой, потому что сейчас лето, а его маме нужно отдохнуть.

Я представляю себе молодую мать, о которой говорилось в этой фразе, и раздумываю, не упомянуть ли о своем подкасте, который она могла бы послушать на досуге. Затем мне приходит в голову, что у меня, возможно, уже нет подкаста, который можно было бы порекомендовать. Я откашливаюсь и пожимаю руку Чарльзу ЛаСаллю Второму.

– Рада знакомству с вами. – Потом наклоняюсь и улыбаюсь его сыну. – И с тобой тоже, Чарли.

Чарли прячет лицо, уткнувшись в отцовскую штанину, но что-то в нем кажется мне знакомым.

– Сынок, это невежливо, – укоряет Чарльз, но Чарли только сильнее отворачивает лицо.

– Все в порядке, – говорю я, изучая мальчика. Мое чутье уже пробудилось и говорит мне, что дело не только в том, что Чарли слишком застенчив.

Чарльз откашливается и окидывает меня пристальным взглядом.

– Я… э-э… не хотел вас будить. Надеюсь, ничего, что мы к вам заехали?

– Ничего страшного. – Я опускаю взгляд. Несмотря на то что я одета, выгляжу я так, словно проснулась не более десяти минут назад – впрочем, так и есть. Рубашка помята сильнее, чем мне казалось, и хотя я застегнула пояс брюк на пуговицу, однако забыла застегнуть «молнию». Я исправляю это досадное упущение. – Входите, пожалуйста.

Чарльз Второй краснеет.

– И еще раз извините, что потревожили вас так рано. Я оставлял записку, извещая, что заеду к вам. Я был здесь вчера, но вас не оказалось дома, – быстро добавляет он.

Они следуют за мной на кухню, и я замечаю, что Чарли ступает на носок, как будто крадется.

– Иди нормально, – чуть слышно шипит Чарльз-старший, и у меня в голове срабатывает сирена тревоги.

Я ставлю вариться кофе. Чарльз кладет на кухонный стол лист бумаги и конверт, потом садится. Чарли усаживается рядом с ним, болтая ногами в воздухе.

– Ваши тетушки были до изрядной степени потешными дамами, – замечает Чарльз.

Я поворачиваюсь от кофейника с большой кружкой в руке. Потешными? Черт побери, кто в наши дни употребляет слово «потешные»? А этот тип выглядит так, словно только что окончил юридический факультет. Но он прав. Тетушки действительно были потешными. «Потешные» – идеальное определений для этой парочки. Близнецы, одетые как бешеные фламинго.

– Да, такими они и были, – соглашаюсь я, усаживаясь за стол.

Наступает неловкое молчание, и я пытаюсь сообразить, что бы еще сказать. Я замечаю, что Чарльз смотрит на мой большой термос – а может быть, на странных металлических куколок, прислоненных к нему.

– Их сделал Эдди Арсено? – спрашивает он.

Я киваю.

– Вы знаете их? Эту семью?

– Их все знают. Эдди – хороший парень, оказавшийся в плохих обстоятельствах. Мне его жаль.

– А что насчет его брата Дойла? – Раз уж он поднял этот вопрос, я хочу узнать, что ему известно.

– Дойл… ну, он странный. Ему тоже пришлось нелегко. Местные дети дразнят его «Дойл-Чирьяк» из-за внешности, но в целом он безобидный. Он иногда выполнял разные работы для ваших тетушек. – Чарльз наклоняется и шепчет, словно Чарли может его не расслышать: – Он уже один раз отсидел, но теперь ничего за ним не числится. – Он откидывается на спинку стула и откашливается. – Но я пришел не сплетничать. Я зашел посмотреть, не нашли ли вы вещи вашей матери. Наша секретарша сказала, что вы звонили насчет ключа от чердачной двери, поэтому я прихватил его с собой. – Он достает из маленького белого конверта ключ и подталкивает ко мне через стол.

Я не говорю ему, что справилась при помощи плоской отвертки и молотка. К тому же он мог оставить ключ вместе с запиской под дворником моей машины, но не сделал этого. Он здесь по другой причине, и мне интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы озвучить ее.

– Я уже вошла туда, – сообщаю я. – И с радостью готова оплатить ремонт поврежденной дверной рамы.

– Поврежденной? Ладно, ладно, ничего страшного. – Я не уточняю, какие именно повреждения нанесла злосчастной двери, и он спрашивает: – Вам не нужна помощь с вещами? Мы готовы помочь.

– Нет, спасибо. – На кухне снова наступает тишина. – Хотите еще кофе? – спрашиваю я.

– Нет. Мне уже хватит, – отвечает Чарльз.

Я смотрю на Чарли.

– А ты хочешь кофе?

Чарли не улыбается. Он смотрит мимо меня тусклым, пустым взглядом. Слушать – это то, что я умею лучше всего. Но иногда меня наводит на верные мысли именно то, чего я не слышу. А от малыша Чарли я так и не услышала ни слова.

– Чем тебя угостить, Чарли? – спрашиваю я, всматриваясь в него и пытаясь понять, откуда я его знаю. За него отвечает Чарльз:

– Он мало говорит. То есть совсем не говорит. Он не такой болтливый, как его мама. – Он издает нервный смешок. – Правда, Чарли? – Он ерошит сыну волосы, но тот никак на это не реагирует.

– Сколько ему лет?

– В прошедшие выходные исполнилось три.

– С днем рождения, – обращаюсь я к Чарли, который по-прежнему не смотрит мне в глаза, а затем спрашиваю Чарльза: – Он вообще издает какие-нибудь звуки? Вы проверяли его слух? – Я улыбаюсь. – Извините. Это моя сфера деятельности, поэтому я иногда переступаю границы.

– Да нет, все нормально. – Чарльз ерзает на стуле, теребя свой галстук-бабочку. – Кажется, моя жена видела вас на днях в магазине Джонетт.

Тот мальчик в «Sack and Save»…

– Да, она меня там видела.

– Когда она описала женщину, которая ей помогла, я понял, кто это был.

Вот почему Чарльз приехал сюда лично. Вместе с сыном. А когда я приплюсовываю сегодняшнее поведение маленького Чарли к тому, что я видела в магазине, картина становится еще яснее.

– У него все в порядке со слухом, – добавляет Чарльз, взглянув на Чарли. – Друзья говорят, что это, вероятно, задержка речевого развития, вот и все.

Чарли нужно, чтобы кто-то говорил от его имени. Это не задержка речевого развития.

– Чарльз, – начинаю я своим самым профессиональным тоном. – Друзья желают вам добра, но не всегда знают, как будет лучше. Хотите узнать мое мнение?

Он кивает, и я удивляюсь тому, какое огромное облегчение испытываю. Несмотря на мое неподобающее поведение в прямом эфире, кто-то все еще доверяет мне. Словно читая мои мысли, он говорит:

– Как бы то ни было, доктор Уоттерс, я не думаю, что ваш поступок в том телешоу был настолько значительным. Поэтому я буду благодарен за любой совет, который вы мне дадите.

Мне хочется заключить этого человека в крепкие объятия и говорить ему «спасибо», пока я не охрипну.

Вот почему я хотела работать с детьми – чтобы дать им такого защитника. А кроме того, меня направила на этот путь мучительная работа младшего исследователя в аспирантуре, когда я вызвалась помогать в групповой терапии для сексуальных преступников и растлителей малолетних – тех, кому она была назначена судом. Спустя год этой работы я поняла, где находится предел моих сил… с кем я не могу работать как терапевт. Я хотела, чтобы мои пациенты любили меня. И хотела помочь детям.

Сдержав первый порыв, я говорю:

– Я бы посоветовала отвезти его куда-нибудь на обследование. Как минимум вам нужно поговорить с педиатром Чарли о его проблемах с речью.

Щеки Чарльза краснеют.

– Она еще в прошлом году рекомендовала провести обследование. – Он поднимает взгляд. – Но его мать не хотела навешивать на него ярлыки. Понимаете, не у каждого ребенка СДВГ или что-то в этом духе.

– Верно. Но я говорю не о СДВГ. И, думаю, вы это понимаете. – Я не отрываясь смотрю ему в лицо. – Я просто советую рассмотреть вариант, который, возможно, еще не учитывался. И буду рада помочь, если потребуется.

Я не упоминаю о том, что иногда самое трудное для родителя – это признать, что его ребенку нужна психотерапия. Мы живем в мире, где дети должны быть лучшими из лучших, в противном случае для того, чтобы достигнуть этого, нанимают репетиторов и тренеров. Но не психотерапевтов. Я видела множество детей, которые не могли вести нормальную жизнь, потому что их родители постоянно пребывали в состоянии отрицания. Когда я работала психотерапевтом, это было самым сложным. Видеть, как родители злятся, когда я предлагала генетическое тестирование – да и любые другие проверки, если уж на то пошло. Некоторые, сохраняя вежливый тон, заявляли мне, что я ошибаюсь. Другие уходили, хлопнув дверью. Ни те ни другие не возвращались. Но была и обратная сторона медали. Родители, которые требовали тестирования. Мы твердо стояли на том, что их ребенок находится в пределах нормы и именно поэтому он или она не может всегда получать высший балл по геометрии. Они ужасно злились, когда я говорила им, что у них просто обычный здоровый, средний ребенок. Вскоре мне пришлось вычеркнуть слово «средний» из своего лексикона.

– Я читал вашу книгу, – говорит Чарльз, глядя на сына. – Я хочу ему помочь.

Моя душа переполняется эмоциями. Более прекрасных слов я не могла услышать.

– Конечно, хотите, – соглашаюсь я с ним. – Я найду в Батон-Руже несколько учреждений, где проводят тестирование, и передам эти сведения вам. Хорошо?

– Спасибо. – Он искренне улыбается. Я вижу в этой улыбке облегчение. – Когда-нибудь Чарли тоже скажет вам спасибо.

Сигналит мой телефон. Я смотрю на экран, и у меня перехватывает дыхание.

Ваш заказ передан курьеру

– Ну, нам пора ехать, – говорит Чарльз.

Я поднимаю взгляд от телефона и улыбаюсь.

– Я рада, что вы пришли ко мне.

– Я тоже рад.

Когда мы уже выходим за дверь, в небе над нами с ревом проносится частный самолет, и мы с Чарльзом задираем голову.

– Не каждый день такое видишь, – говорит он. Даже маленький Чарли смотрит на самолет. Затем Чарльз протягивает мне свою визитку. – Дайте знать, если вам что-то понадобится, пока вы еще в городе. Никогда не знаешь, для чего может пригодиться адвокат.

* * *

Я расхаживаю по кухне, по гостиной, а потом и по крыльцу. Нет и десяти утра, а температура воздуха уже зашкаливает за сорок по Цельсию. Снова проверяю телефон. Мой заказ должен приехать сегодня, но время доставки не указано. Просматривая телефон, я замечаю пропущенный звонок от мамы. Несколько пропущенных звонков.

Я сажусь на ступеньку и набираю ее номер.

Кристаль Линн берет трубку и спрашивает, заходясь влажным грудным кашлем:

– Почему ты не отвечала?

– Извини, мама. Я была занята.

– Ты где? – осведомляется она.

– Все еще в Брокен-Байу.

Наступает долгое молчание, затем она тихо спрашивает:

– Ты нашла мои вещи?

– Нашла.

– Ты должна все сжечь, – заявляет мама. – Там нет ничего стоящего.

В трубке снова слышится кашель и хриплое дыхание.

У меня перехватывает горло. Я так и не рассказала ей про ту запись с камеры видеонаблюдения. А зачем мне было рассказывать? Это она научила меня, что ложь защищает семью. А маме всегда нужна была защита. Эта женщина любила попадать в неприятности и ожидала от меня, что я обязательно вытащу ее из них. Например, однажды она, напившись, врезалась на машине в стеклянную дверь дома по соседству с домом ее очередного мужчины. Она заставила меня поменяться с ней местами. Из пореза у нее на голове текла кровь, но она перелезла через мои колени и усадила меня на место водителя. Удивительно, как она еще не выволокла Мейбри с заднего сиденья и не попыталась свалить вину на нее. Не раз, выпив несколько бокалов вина, мама позволяла Мейбри сидеть у нее на коленях и вести машину. В тот раз, когда приехала полиция, мама устроила показательную истерику, крича, что умоляла меня не садиться за руль. Мне было тринадцать лет.

Я уже много лет назад должна была усвоить этот урок. И все же я в это ввязалась.

– Мама… – говорю я и делаю паузу, потом спрашиваю: – Что было с тем старым кабриолетом?

Она снова кашляет.

– С каким кабриолетом? О чем ты говоришь?

Я смотрю сквозь мох, свисающий с дубов, сквозь тени, испещрившие передний двор.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Она несколько секунд молчит, потом хмыкает:

– Ты сама знаешь, что с ним случилось.

– Отчасти. – Я сглатываю. – Но это не все, верно?

В голове всплывают воспоминания о той ночи: лицо мамы с заплывшим глазом и рассеченной губой. И тут меня осеняет. Пустой сейф, который я видела в ту давнюю ночь, когда вломилась в офис за видеозаписью. Пачка денег, лежавшая в «бардачке», когда мы уезжали из города. Я аккуратно засунула эти два фрагмента по разным отделениям памяти и глубоко запрятала в подсознании. Сложив их вместе, я вижу полную картину, и не нужно горы дипломов, чтобы понять, что на этой картине нарисовано. Хватит ходить вокруг да около.

– Что ты украла, мама?

– Ничего себе приветствие!

Я с силой растираю лицо ладонями.

– Я помню, ты говорила, что человек, у которого ты работала тем летом, был какой-то крутой шишкой и платил тебе наличными. Полагаю, у него в офисе хранилась немалая сумма. – Пот стекает у меня по спине. – Почему ты попросила меня избавиться от машины? – Мой голос срывается. Голубая сойка спархивает с одной ветки и садится на другую. Ветер стихает. Мох на дубах висит неподвижно. Но я чувствую, как колотится мое сердце, когда я выдавливаю из себя следующие два слова: – Ответь мне.

– Послушай, родная, у меня нет для тебя ответов. – Мама кашляет в микрофон, и я на мгновение отвожу телефон от уха. Я слышу ее прерывистое дыхание, когда она требует: – Просто возвращайся домой, Уилламина. От этого места ничего хорошего ждать не приходится.

– Мама, эту машину нашли.

– Что? Кто?

– Полиция. Водолазы, которых они вызвали. Машина больше не на дне байу. Она на штрафстоянке у отдела полиции.

Наступает долгое молчание. Я позволяю маме осознать эту новость. Даю ей время собраться с мыслями и наконец сказать мне правду.

Она откашливается и говорит:

– Ну, это даже хорошо. Может, я наконец-то получу страховые денежки.

И завершает звонок.

Не знаю уж, чего я от нее ожидала. Я много лет назад научилась не ожидать ничего, но мне нужно было поговорить с ней об этой машине. И хотя мы не закончили этот разговор, у меня возникает чувство, что я знаю кое-кого, кто мог бы заполнить пробелы.