Трэвис следует за мной на кухню и смотрит, как я прислоняю металлическую куколку Эдди к большому термосу, где уже сидит первая. У меня такое ощущение, что Эдди пытается о чем-то намекнуть мне – как будто его куколки должны мне о чем-то рассказать. Но о чем? И кто та «она», которая не хочет быть одна? Его мать? Или это он сам не хочет, чтобы его мать была одна? И что пытался сказать мне Дойл? Явился сюда с ножом, поджидал меня… Если бы я могла улучить часок наедине с Эдди, возможно, я смогла бы узнать ответы. Но что бы я потом делала с этими сведениями? Мне нужно сосредоточиться на собственных проблемах. Сейчас не время анализировать чьи-то еще. Я оставлю это до возвращения в Форт-Уэрт.
Трэвис откупоривает привезенное им вино, а я ставлю в холодильник бутылку, купленную мною в «Sack and Save». По Трэвису видно, что изрядную часть свободного времени он проводит в тренажерном зале, а глядя на то, как его руки управляются с бутылкой, и на то, как сидят на нем джинсы, я почему-то думаю, что сегодня вечером у меня могут быть неприятности. «Стоп, – говорю я себе. – Не нужно создавать неразбериху». Именно этим и была моя личная жизнь после завершения моего брака – неразберихой. Короткие интрижки, почти – или вообще – не требовавшие внимания. Я убедила себя в том, что так будет проще, что так я могу сосредоточиться на своей карьере. И это сработало… в том, что касалось карьеры. Но мое сердце по-прежнему жаждет чего-то большего.
«Но Трэвис не даст тебе этого», – напоминает мне внутренний голос. Кроме того, я совершенно уверена, что любые чувства, которые я питаю к Трэвису, – просто остаток того, что было в прошлом, не рассеявшийся потому, что происходившее между нами так и не получило завершения. Мне даже не требуется проходить NFCS – тест, исследующий стремление к когнитивной закрытости, – чтобы понять, насколько высока моя потребность в этом завершении. Сейчас, когда я снова здесь, мне кажется, что незавершенным осталось слишком многое.
Я достаю тарелки, салфетки и бумажные стаканчики и веду Трэвиса в гостиную. Мы садимся на диван. Трэвис ставит на столик коробку с пиццей и разливает вино. Я отпиваю глоток. С чего бы начать, черт побери?
– Трэвис…
– Послушай… – начинает он одновременно со мной. Потом улыбается. – Давай ты первая.
– Первая… – Я снова отпиваю вино. – Машина.
Поставив стаканчик с вином на столик рядом со стаканом Трэвиса, я провожу ладонями по лицу. Свет за окнами угас, сменившись ночной темнотой. Я внимательно смотрю на Трэвиса. Он смотрит на меня в ответ.
– В ту ночь ты приехала к моему дому, – говорит он. – На той самой машине. Сказала, что тебе нужна помощь. Умоляла меня не спрашивать почему. И я не стал спрашивать. – На мгновение он прикрывает глаза, потом снова открывает. – Я был ужасным дураком.
– Извини, что втянула тебя в это. Это я была дурой. Я покрывала дурной поступок – и знала это. И сделала тебя причастным к этому сокрытию. – Во рту у меня становится сухо, и я делаю еще глоток вина. – Моя мать называла это услугой. Она выдвинула дурацкую идею – деть куда-нибудь этот кабриолет, чтобы получить страховую сумму. Она сказала мне, что в тот вечер Мейбри не захотела больше садиться в эту машину, они пошли домой пешком, и по пути мама решила просто избавиться от автомобиля и получить кое-какие денежки. Я знаю, это звучит нелепо, но ты должен понять: нелепость была ее нормальным состоянием. Я сказала ей, что проще продать машину, но она возразила, что это займет слишком много времени и мы получим за нее слишком мало. Она сказала, что это должна сделать я. Я была несовершеннолетней, так что, если бы меня поймали, ничего особенного не случилось бы. А если бы на этом поймали маму, Мейбри отправилась бы в сиротский приют. – Я вдыхаю, потом выдыхаю. – Она говорила, что мы можем использовать эти деньги для того, чтобы Мейбри получила необходимую ей терапию. Не то чтобы это оказалось правдой. Мать говорила мне – она надеется, что я не подведу свою младшую сестру. – Я одним глотком допиваю остаток вина. – Она хорошо знала, где у меня болевая точка.
– Страховая выплата? – переспрашивает Трэвис. – Ради этого все и затевалось?
Я киваю, хотя пустота, образовавшаяся у меня внутри, когда сегодня днем я осматривала машину на штрафной стоянке, подсказывает мне, что дело было совсем не в этом. Я касаюсь ладонью обивки дивана, чтобы унять головокружение. Почему Мейбри отказалась снова садиться в машину?
Я воспользовалась стареньким пикапом Трэвиса, чтобы столкнуть кабриолет в байу. Потом я отогнала пикап обратно к его дому и оставила ключ внутри. В Тенистый Утес я вернулась пешком, неся в одной руке кассету с записью с камеры наблюдения, а в другой – мусорные пакеты, полные всякого барахла из кабриолета. Мне следовало бросить эту кассету под сиденье кабриолета и утопить вместе с ним, но я этого не сделала. Что-то подсказало мне сохранить ее – просто на всякий случай.
– Ладно, – произносит Трэвис, возвращая меня в настоящее. – По крайней мере, теперь я знаю, с чем мы работаем.
– Я знала, что это неправильно, – говорю я. – Я даже думала позвонить в полицию, но Кристаль Линн убила бы меня за это. И что бы тогда было с Мейбри? Я решила, что, может быть, в конце концов, куда-нибудь деть машину – это не так уж плохо. Ведь этим я бы никому не причинила вреда. Я сказала себе, что просто избавляюсь от того, что нам вообще не было нужно. И делаю это, чтобы помочь Мейбри. – Я ловлю взгляд Трэвиса. – Проблемы была в том… я не знала, куда ее деть.
– Поэтому ты приехала ко мне, – со вздохом завершает он.
– Поэтому я приехала к тебе.
Я не рассказываю ему остальные части этой истории. О том, как спрятала запись с камер наблюдения в коробке с мамиными «мыльными операми». О том, как Мейбри дрожала, лежа в кроватке. О покрытом синяками мамином лице.
– Я собираюсь поговорить с шефом, – заявляет Трэвис. – Рассказать ему правду. Учитывая все, что сейчас тут творится, он вряд ли особо разозлится. Я узнаю, что нужно сделать, и сообщу тебе.
Он явно преуменьшает, пытается показать, что это не настолько важно, как на самом деле. Или, быть может, это действительно не настолько важно. «А может быть, это ты пытаешься преуменьшить», – ехидничает мой внутренний голос.
Я тянусь за бутылкой с вином и заново наполняю свой стакан. Трэвис жует свой кусок пиццы, глотает его, не запивая. В окна бьются привлеченные светом насекомые.
– Значит, Дойл и Эдди приезжали сюда, чтобы отдать тебе одну из фигурок, сделанных Эдди? – спрашивает он, нарушая молчание. – Это кажется странным.
– Это и было странно. У Дойла был нож.
Эдди садится прямо.
– Он угрожал тебе?
– Нет. Это просто… ощущалось угрожающе.
– Что-то с ним не так.
– Вчера, на дамбе, мне показалось, что вы с ним не очень-то ладите.
Он бросает на меня взгляд, в котором явственно читается, что он не хочет поднимать эту тему. И я не виню его. Но какая-то часть моего «я», вечно ищущая ответы, похоже, не желает затыкаться, и следующая фраза слетает у меня с языка прежде, чем я успеваю остановиться:
– Ты не хочешь об этом поговорить?
– Просто такое бывает между братьями. – Трэвис берет еще один ломоть пиццы и откусывает от него. – На самом деле сейчас Дойл, похоже, взялся за голову. Он в кои-то веки устроился на работу – это ли не чудо? Строит оборудование для игровых площадок. Простое и постоянное занятие, именно то, что ему нужно, раз уж ему приходится содержать Эдди и нашу мать.
При мысли о том, что Дойл строит оборудование для детских игр, у меня во рту возникает отвратительный привкус.
– Что ж, это хорошо.
– А Эдди… – продолжает Трэвис. – У него тоже все в меру хорошо, я полагаю. Кто может сказать точно?
«Я могу», – думаю я.
– И давно Эдди не общается словами?
Трэвис качает головой.
– На самом деле еще с детства. В последнее время это состояние усугубилось и он стал делать куколок. – Он отпивает глоток вина. – Я действительно не хочу говорить об этом.
– Понимаю. – Я меняю позу, чтобы смотреть прямо на него, и отваживаюсь копнуть немного глубже. – А твоя мать? Как она? – Я просто не могу остановиться.
У Трэвиса подергивается бровь, но в остальном его лицо неподвижно.
– Так же.
– Что значит «так же»?
– Господи, Уилла, ты что, на работе?
Я мотаю головой и со слабым смешком отвечаю:
– Извини. Издержки профессии.
– Понимаешь, у нее, конечно, проблемы. Ей, возможно, и понадобилась бы помощь – твоя или твоих коллег. Но я на самом деле не хочу в это ввязываться. У меня сейчас и так забот полон рот.
– Конечно. – Я откашливаюсь. – Извини.
Чтобы избежать молчания, я хватаюсь за тему, о которой сейчас судачит весь город.
– Я слышала, что нашли третью бочку.
Трэвис кивает.
– Мы уже идентифицировали труп. – Он откидывается на спинку дивана. – Ее звали Тери как-ее-там. Мать двоих детей. В последний раз ее видели живой на джазовом фестивале в две тысячи шестом году.
– Не девчонка-наркоманка, сбежавшая из дома, – констатирую я.
– Нет. Хорошо, что у нее были часы с гравировкой. Ребята из полиции штата сказали, что получить пригодный образец ДНК было бы трудно. Бочка сильно проржавела. Много дыр. Достаточно больших, чтобы водяная живность свободно заплывала внутрь и выплывала.
– Трэвис!
Он смотрит на меня без малейшего смущения.
– Извини. Издержки моей профессии. – Он откусывает еще один кусок пиццы. Я кладу свой ломтик на стол.
– Как ты думаешь, будут еще находки?
Он кивает, не прекращая жевать.
– Скорее всего, да. Теперь уже нет смысла прятаться от истины. Три бочки. Три женщины. Это явно маньяк. – Он вытирает рот салфеткой. – Хотя разброс по времени большой. После того как мы нашли вторую бочку, криминальная лаборатория вынуждена была поднять результаты старого ДНК-теста из первой, найденной в две тысячи втором году. У той женщины была любящая дочь. Она еще тогда оставила образец ДНК, который сейчас пригодился нам для сравнения. С ума сойти.
– Значит, та женщина тоже не была беглянкой из дома?
Он качает головой.
– Она пропала, выйдя из казино. Такое впечатление, что никакой схемы в действиях маньяка нет. Одна пожилая игроманка, одна наркоманка, сбежавшая из дома, одна мать двоих детей. Никакого смысла.
– Даже если схема и есть, смысла все равно нет. – Внутри у меня всё сжимается при мысли о том, что у этих женщин были родные, которые любили их, которые тревожились за них все эти годы. При мысли о том, что таких жертв – и их родных – может быть больше.
Трэвис внимательно смотрит на меня, подняв брови.
– Что такое? – спрашиваю я.
– Рэймонд Сен-Клер сказал, что узнал тебя возле байу.
Что еще сказал Рэймонд? Мне почему-то не хочется, чтобы Трэвис узнал, что я была на штрафстоянке и что-то высматривала. Это ощущается как предательство – как будто я что-то скрываю. Впрочем, так и есть.
– Помнишь его? – спрашивает Трэвис. – Он шлялся с теми подонками, которые когда-то ошивались возле «Dairy King».
– Я помню Рэймонда. – Я качаю головой. – Значит, все юные правонарушители в этих местах подались в полицию?
– Ну да. Больше особо выбирать не из чего. – Он широко ухмыляется. – Либо ты отправляешься в тюрьму, либо отправляешь туда других.
– Значит, вы с Рэймондом поддерживаете порядок в городе?
Трэвис закатывает глаза.
– Строго говоря, Рэймонд приписан к шерифскому офису. Коричневая форма. Но да, так и есть.
– Что тогда вышло у вас с Рэймондом? Такое впечатление, будто что-то было. Помимо тех идиотов, с которыми он якшался.
– Это старая история.
– Расскажи.
– Это ничего не значит, Уилла.
Тон у Трэвиса небрежный, но глаза смотрят серьезно. И этот взгляд говорит мне, что, если я буду настаивать, Трэвис уйдет. А я не готова к тому, чтобы он уходил.
«Ты перегибаешь палку, – говорю я себе. – Остановись. И не пей больше».
Трэвис нарушает напряженное молчание:
– Я знаю кое-что, о чем мы можем поговорить.
– О чем?
– А, неважно. Наверное, мне не следовало упоминать об этом.
Я хлопаю его по руке.
– Не смей так делать! Скажи мне.
– Возможно, у нас есть кое-кто на примете.
– Кое-кто на примете?
– Подозреваемый, – поясняет он.
– Что?! – Вино сделало меня слишком резкой. Я снова приказываю себе сбавить тон. Трэвис кивает.
– По крайней мере, человек, представляющий интерес для следствия.
– И кто это?
– Ты узнаешь довольно скоро. – Он отставляет свой стакан. – И еще скорее, если та моднявая репортерша заинтересуется. Честное слово, у этой дамочки есть какой-то источник в правоохранительных органах. Она получает информацию даже раньше шефа.
– Дай угадаю – Рита Мид.
Трэвис криво усмехается.
– В точку.
Я подаюсь вперед, выпитое вино подогревает мое любопытство.
– Кто этот подозреваемый?
– Прекрати. – Он наставляет на меня палец, пытаясь делать серьезный вид, однако улыбается. – Я не могу распространяться об этом.
– А кому я расскажу об этом? И, кроме того, если Рита это знает, то вскоре узнает и весь мир.
– Значит, ты увидишь это в вечерних новостях. – Он поднимает свой стакан. Я смотрю на него.
– Мне казалось, ты предпочитаешь пиво, а не вино.
– Сегодня я предпочитаю что угодно.
Снова наступает молчание. Потом он перехватывает мой взгляд.
– Когда-то нам было весело вместе, верно?
Я провожу пальцем по своим губам.
– Да, было.
Что, черт побери, со мной не так? «Не говори таким воркующим, игривым голосом. Не возвращайся в прошлое». Но теплое гудение в теле приятно, как и запах, исходящий от Трэвиса.
– Помнишь тот «кукурузник»? – спрашивает он.
– Аэрораспылитель, – поправляю я, вспоминая, что он сказал мне много лет назад, когда пристегивал меня к креслу. – Ты знал меня в те времена, когда я была… буйной, наверное.
Я говорю себе, что пора пройти на кухню и налить себе большой стакан воды. Но вместо этого я откидываюсь на спинку дивана и пристально смотрю на Трэвиса.
– Отец едва не прибил меня в тот день. – Его улыбка гаснет. Что-то меняется в его голосе. Я слышу в его словах короткие паузы – почти как если бы слышала его сердцебиение. Он не шутит.
– Трэвис… – начинаю я.
– Держу пари, ты все та же, – быстро произносит он с прежним тягучим акцентом. Я решаю не задерживаться на этом моменте. Сейчас не время.
– Это какая? – спрашиваю я.
– Буйная. – Он окидывает взглядом мой наряд. – Несмотря на отглаженное платье и дорогие туфли.
– Возможно, так и есть. – «Тормози. Уилла, тормози!»
– Может быть, покажешь мне?
Вот оно. Электричество искрит в моих жилах. Я чувствую знакомый импульсивный порыв. Тот, который нашептывает мне, что от одной ночи вреда не будет. Мои руки словно сами собой тянутся через разделяющее нас пространство и вцепляются в его рубашку, привлекая его ко мне. Наши губы встречаются. Его пальцы погружаются в мои волосы, и мы цепляемся друг за друга, словно двое утопающих, пытающихся доплыть до шлюпки. Потом Трэвис отстраняется, часто и неглубоко дыша. Я поправляю платье.
– Ничего себе! – выдыхает он.
– Трэвис, я… – Мое лицо пылает от стыда. «Идиотка».
– Все в порядке. Просто это было неожиданно.
– Да. Неожиданно, конечно. Я… я не… Извини.
– Нет, не извиняйся. Послушай, между нами в прошлом было всякое. И не буду лгать, я до сих пор думаю об этом. Но я не могу. Это мне следует извиняться.
Мне хочется уползти в угол и спрятаться за шторой, как делала Мейбри всякий раз, когда мама начинала орать.
– Я лучше пойду, – добавляет Трэвис.
– Конечно, – отзываюсь я своим профессиональным тоном, подразумевающим «у меня все под контролем». И ощущаю неловкость от того, как фальшиво это звучит.
Я провожаю Трэвиса до дверей, и он смущенно обнимает меня, потом отстраняется.
– Я позвоню тебе после того, как поговорю с шефом.
Когда он уезжает, я закрываю дверь и утыкаюсь лицом в ладони. Потом распускаю собранные в тугой хвост волосы и вцепляюсь в них так, что кожа на голове начинает ныть. Что со мной не так, черт побери? Но я знаю ответ. Наше детство хрупко, словно яичная скорлупа. И если те, кто за тебя в ответе, не проявляют должной осторожности, то по этой скорлупе могут пойти тонкие, как волосок, трещины. Они кажутся безвредными, но это не так. Каждая трещина может надломить тебя. Я упорно работала над принятием. Принятием того, что мой отец ушел и не вернулся, что родительские чувства моей матери выражаются в трехдневных загулах и пощечинах. Что моя нейроотличная младшая сестра цепляется за меня, как за спасательный круг.
Неудивительно, что меня тянет к мужчинам, которые не остаются рядом надолго. Шаблоны трудно ломать, даже тому, кому платят деньги за то, что он обучен в них разбираться. Мне казалось, что я смогу держать всё это в строго отведенном месте внутри своего разума. Но сегодня я услышала, как оно пытается выбраться наружу.
Виной всему этот город. Этот дом. Это долбаная машина.
Я понимаю, что ничто здесь не остается погребенным навеки – в каком смысле это ни рассматривай.
Когда «Cessna Citation II» приземлилась в секторе FBO[13] Новоорлеанского аэропорта, идиоты, окружавшие Клэр Фонтено, восторженно завопили.
– У твоего отца просто потрясающий самолет!
– На самом деле это самолет моей мамы, – возразила Клэр.
– О-о-о! Сенаторша в семье главная, понятное дело.
Сокурсники ее брата стукнулись высоко вскинутыми ладонями и рассмеялись, словно это была офигенная шутка.
– Только лучше не публикуй ничего в соцсетях, – предупредил ее брат. – Мама убьет меня, если узнает, что я тебя взял с собой.
– Да, милый братец.
– Чувак, – вмешался один из его друзей, – что ты так нервничаешь?
– Чувак, – передразнил брат. – Ей всего четырнадцать лет.
Клэр показала им обоим средний палец, спрыгнула с трапа самолета и села в ожидающий ее «Убер».
– Возвращайся к часу ночи, я вылетаю в два! – крикнул ей вслед брат. Клэр захлопнула дверцу машины и написала сообщение подругам, которые уже ждали ее на Ройал-стрит: «Еду, сучки!»
«Убер» высадил ее на Канал-стрит, потому что пробки были просто дикие. Клэр выскочила из машины и прошла остаток пути до Французского квартала пешком. С балконов осыпали бусами тупых девиц в задранных чуть ли не до подбородка майках. Бурбон-стрит от края до края была заполнена людьми в костюмах и масках и пьяными туристами. Все было идеально.
Пока какой-то пьяный придурок не врезался ей в спину.
Она резко обернулась и замерла, увидев его. Это был вовсе не пьяный придурок. Да чтоб его! И тут он сделал что-то странное. Сфотографировал ее на «Полароид».
– Тупо! – крикнула она ему, пытаясь перекрыть хохот и музыку. – Отдай мне фотку!
Если этот снимок попадет в Сеть, мать ее убьет.
Он ухмыльнулся и поднял фотографию над головой.
– Подойди и забери.
Она шагнула к нему, протянула руку и в следующее мгновение почувствовала, как что-то острое кольнуло ее в шею. Зрение затуманилось. Клэр машинально потерла место укола, и тут мужчина наклонился к ней и произнес:
– Я забыл сказать тебе «улыбочку».