Головков злился от того, что упустили матерого, можно сказать, самого опасного преступника. Ни кордоны, выставленные на дорогах, ни сеть, накинутая на город Краснодар, ни оперативные мероприятия, проведенные на всех железнодорожных станциях края, в краснодарском, майкопском, ростовском и трех московских аэропортах, не помогли: Бобылев как сквозь землю провалился.

– Вот старик Хоттабыч! – мрачно ругался Головков. – Исчез, словно нечистый дух из бутылки. Ведь если Бобылев возникнет где-нибудь на Дальнем Востоке или в Сибири под чужим именем, он там такого натворит, что и небу и земле будет тошно.

Настроение у подполковника было подавленное, лицо от бессонницы – серое, глаза потухли.

Через сутки после стычки у сельхозакадемии ему пришлось лететь в Москву – Головков решил сам сопроводить гроб с телом Игоря домой. Старик Хромов, встретив подполковника в узком, заставленном торговыми ларьками аэропорту, не сдержался, заплакал:

– А меня, вишь, Леня, на пенсию отправляют…

– За что? – хмуро спросил Головков, ощущая, как внутри рождается тоже нечто схожее со слезами, хотя никогда в жизни он не плакал, даже в детстве. Расстраиваться – да, расстраивался сильно, бывало такое, но плакать не плакал.

– Из-за него вот. – Хромов стукнул костяшками пальцев по гробу с покойным, всхлипнул.

Головков с тоской глянул в сторону, поверх голов людей, идущих к ним. Конечно, не гибель Игоря была причиной отставки старика, другое – сняли с работы генерала, его покровителя, а без защищенного тыла Хромов оказался беспомощен, да и устарел он безнадежно. Старик Хромов – это не вчерашний, а уже позавчерашний день, поэтому шансов стоять в одном строю с молодыми капитанами и майорами у него не было совсем.

Старик Хромов снова всхлипнул, вытер глаза рукавом старого форменного кителя.

– Ты вот что, дед, ты не горюй, – расстроенно пробормотал Головков, – жизнь наша полосатая, за черной полосой обязательно последует белая. – Подполковник невольно поморщился избитости, досадной расхожести этого суждения, потом успокоил себя: в конце концов ведь все истины – расхожие, избиты донельзя, так и истина про то, что жизнь наша – зебра. Это во-первых, а во-вторых, нет худа без добра. Приезжай ко мне в Краснодар, будешь работать со мною. Нам такие опытные деды во как нужны! – Головков провел себя пальцем по шее.

Землистые щеки Хромова порозовели, он протер пальцами глаза, спросил неожиданно деловито:

– А где я буду жить?

– Найдем место.

Конечно же этот старый пень не был нужен Головкову, но подполковник чувствовал себя виноватым перед Хромовым, и если тот надумает переместиться в Краснодар, он приютит его. И работу в отделе найдет и жилье. В конце концов, у себя в доме поселит.

Через несколько часов Головков улетел из Москвы в Краснодар. Все, что ему наказывал перед смертью Игорь, он выполнил, все необходимые подписи добыл и там, где нужно было расписаться самому, расписался, – в Краснодар же улетел из заснеженной промозглой Москвы с тяжелым чувством: понял, что через пару-тройку дней после похорон Игоря здесь забудут. В московской милиции было много новых лиц – сытых, прикормленных на стороне, так что не факт, что они будут служить Москве и москвичам, лица эти здорово отличались от других, так что подполковник понял, что погибший сотрудник для них – тьфу, мелочь, ничто в сравнении с мировым обогащением и потерями, понесенными, скажем, в той же Чечне, на провинциала Головкова эти люди смотрели свысока, видя и не видя его, ковыряли ногтями в зубах и курили дорогие сигареты, какие подполковник со своей нищенской зарплатой никогда не позволил бы себе купить. В общем, не нравились они Головкову.

Вернувшись в Краснодар, он первым делом спросил у Ерохова:

– Ну что наши подопечные?

– Бобылев пока не пойман, Лапик от страха мочится каждый час под себя, Сараев молчит. Страшный стал, небритый…

– Он в себе или не в себе? Врачи не смотрели?

– Смотрели. Вполне нормальный. Но реакция на все заторможенная.

– У него с развитием, по-моему, не все того. – Головков повертел пальцем у виска. – А? Развитие заторможенное.

– Очень может быть, – Ерохов деликатно и скупо улыбнулся, – очень даже может быть.

– Врачи на этот счет ничего не сказали?

– Сказали, что он в норме, и все.

– А Бобылев, значит, пока не проявляется, – голос Головкова сделался задумчивым. – Нигде и ни в чем?

– Нигде и ни в чем, товарищ подполковник.

– Наружка работает?

– На полную катушку. Поставили «бессменного часового» у дома, где живет отец Бобылева. Офис «Горной сосны» взяли под наблюдение.

– Ну, туда он не явится.

– А вдруг, товарищ подполковник!

– Бобылев не из тех людей, которые попадаются на «вдруг», этот крючок не для него. Таких людей только сетью брать, – Головков усмехнулся, – рыба крупная.

– Еще в двух местах наружка задействована. Одна точка – в городе, около дома женщины, где он может появиться, вторая – в лесу. Мы там за лесным кордоном, где дядя Бобылева работает егерем, решили присмотреть – вдруг появится?

– Вот там-то он и может возникнуть. Калач тертый. Как иногда говорят наши газетчики – «урка с большой буквы». Любит партизанские методы – спрятаться под крапивой, пообедать червями, ночью под колесо телеги подложить мину… Ножом работает, как мясник с хорошим стажем. Усилить наружку можем?

– Нет, товарищ подполковник – людей не хватает… Ни одного свободного человека.

– Ладно, продолжайте работу, он обязательно всплывет, Бобылев этот…

Он как в воду глядел, подполковник Головков. Хоть и имел Бобылев чутье звериное, опасность ощущал шкурой за добрый десяток километров, а все-таки на хуторе, когда появился там, ничего не почувствовал; устал он – от самого себя устал… Да и сотрудники Головкова тоже имели хорошее чутье.

Ввзволнованный Ерохов ворвался в кабинет подполковника, улыбнулся счастливо, словно по лотерейному билету выиграл автомобиль «Жигули».

– Есть!

– Что есть?

– Засекли злодея! – голос Ерохова обрел патетические нотки.

– Вот так-так! – Головков даже приподнялся в кресле и, не совсем веря тому, что слышит, уточнил: – Бобылев, значит?

– Так точно!

– Ну-ка, ну-ка… Докладывай, Ерохов, где, что, когда и почем? Все докладывай!

– Да на кордоне у дяди он появился. Приехал на «Жигулях», забрал охотничье ружье и уехал.

– А мы эти «Жигули» ищем, ищем…

– На них номер другой стоит – фальшивый. Мы проверили – такой номер вообще ни одной машине в Краснодарском крае не был выдан.

– Наружка за дальнейшим движением Бобылева проследила?

– Так точно! – Ерохов подошел к стене, на которой висела карта Краснодарского края, поводил по ней пальцем, определяясь, потом ткнул в одно место: – Вот тут он сидит!

– Что там? Хутор?

– Хутор. Живет там под видом обыкновенного отпускника… Этакий безобидный отдыхающий, курортник с удочкой.

– Молодцы, ребята! – похвалил подполковник своих подчиненных, всех сразу. – Надо за ним понаблюдать немного – вдруг кто-нибудь еще из банды появится? Потом брать. Всех! – Головков нажал на кнопку звонка, вызывая секретаршу. Когда та возникла на пороге, Ерохов завистливо глянул в ее сторону, зажал внутри вздох и отвел глаза: на сверкающую яркую Жанну невозможно было смотреть. – Значит, так, – сказал ей подполковник, – принеси нам коньяка из моего НЗ и по паре бутербродов. Есть хороший повод выпить…

Жанна с изумлением поглядела на шефа, но ничего не сказала.

Одно обстоятельство чуть не сорвало операцию под названием «Хутор». Сосед Андрианыча, которого Бобылев неосторожно отделал, поехал в районный отдел милиции жаловаться на отпускника, отыскал там старшего участкового капитана Сергеенко – длинного, с тощими ногами, похожего на рано повзрослевшего цыпленка, робко тронул его за рукав.

– Вы, товарищ капитан, что-то давно не были у нас на хуторе, – произнес он заикаясь.

– Не до того… Непогода! – оборвал его капитан. – Вот если бы вы там друг другу поотрывали головы – тогда появился бы, а так чего бестолку ездить? Бензин ныне дорогой, а на велосипед денег еще не накопил.

– Там у нас появился один… головоотрыватель. Ваше вмешательство требуется.

– Эван! – Сергеенко сощурил один глаз, проколол взглядом просителя, вызывавшего у него жалость и недоумение одновременно. – И кто же это такой, грозный головоотрыватель?

– Отпускник один, из Краснодара. Дерьмо собачье…

– А наоборот не может быть?

– Как это? – простодушное лицо Карпова недоуменно вытянулось. – Не дерьмо собачье, а собачье дерьмо, так?

– Очень просто. Он – нормальный человек, а ты – дерьмо. А? – Сергеенко в выражениях, в сравнениях не стеснялся, считал себя человеком прямым и говорил собеседнику то, что считал нужным говорить. Леньку Карпова старший уполномоченный знал, поэтому в разговоре с ним не дипломатничал. Усмехнулся в лицо ходоку, качнулся на длинных непрочных ногах, словно был выпившим, снова усмехнулся.

– Не-а, – убежденно мотнул головой Карпов. – Такого не может быть. Никогда, ни за какие коврижки. – Он, похоже, не замечал брезгливой усмешки участкового, был озабочен своим, утонул в обиде и всплывать из нее на поверхность не собирался. – Он меня избил…

– Следы есть? – поинтересовался капитан.

– В том-то и дело, что следов нету – такой опытный преступник оказался. Бил сильно и много, а следов нету. – Ленька отер рукою голову, словно бы счистил с нее остатки дерьма, в которое его вогнал Бобылев.

Очень хотелось Сергеенко избавиться от этого незлобивого слюнявого гражданина, никаких добрых чувств у него не вызывавшего, но отправить его назад, на хутор, он не мог – надо было принимать заявление и давать ему ход. Сергеенко выругался, вытащил из офицерской планшетки, висевшей у него на боку, лист бумаги, протянул Карпову:

– Найди себе где-нибудь укромное место, сядь и коротко, очень обдуманно, – капитан поднял указательный палец, специально подчеркивая слово «обдуманно», – напиши, что произошло. Ручка у тебя есть?

– Карандаш.

– Ладно, пусть будет карандаш, – подумав немного, разрешил капитан, – раз ты, вахлак такой, не идешь в ногу со временем. – Вид у Сергеенко сделался высокомерным, незнакомым, Карпов вообще перестал для него существовать, в следующую минуту капитан скрылся в каком-то кабинете, а Ленька, коротко покивав ему головой, будто актер в театре, задом выбрался на улицу и через минуту, постелив лист бумаги на мусорной клумбе, уже слюнявил карандаш, мучительно складывая неудобные слова в такие же неудобные предложения. Ленька понимал, что бумагу ему надо состовить неотбиваемую, иначе драчливый Розкин постоялец вообще проломит ему голову своим тяжелым кулаком.

Работал Ленька так, что пот у него появился не только на лбу, промокла вся спина и темные пятна появились на пиджаке подмышками и на лопатках.

Через час он снова нашел старшего участкового.

– Ты еще здесь? – нехорошо удивился тот, пожевал недовольно губами. – А я думал, что ты уже уехал.

– Как уехал? Я это… – Ленька поднял лист бумаги, который держал, на уровень глаз. – Я старался.

– Угу. На ночном горшке. – На лице капитана появилось брезгливое выражение. – Главное, чтобы горшок не лопнул от переизбытка содержимого. – Ну, давай твой скорбный труд.

На Ленькином лице появилось обиженное выражение, он хотел что-то сказать, но, боясь обидеть капитана, сдержался, молча отдал ему бумагу. Сергеенко взял бумагу в руки, откинул далеко от себя и громко прочитал:

– «Жалоба». – С интересом глянул на Карпова. – Ну, ты даешь! Будто годичное послание президента в парламент! – Пробежал глазами несколько строк, сложил бумагу вчетверо и сунул в планшетку. – Ладно. Будет время – приеду разберусь.

– Когда примерно ждать? – пересилив собственную робость, полюбопытствовал Карпов. – А, гражданин капитан?

– Ты чего, в тюрьме сидел? – невольно сощурился старший участковый.

– Не сидел, но вот он, – Ленька ткнул пальцем в планшетку, куда Сергеенко спрятал его послание, – он точно сидел.

– А чего меня гражданином капитаном назвал?

– Умные люди научили, – не стал скрывать Ленька, – говорят, так положено.

– Темный ты, – насмешливо протянул Сергеенко, – как задница негра в декабрьскую ночь в зашторенной комнате.

Карпов обиженно засопел носом, но промолчал, ничего не сказал в ответ.

– В течение недели обязательно побываю, – пообещал старший участковый, – разберусь во всем.

– А если он уедет?

– Под землей найду, но… – старший участковый снова вздернул указательный палец, – но не вздумай лить грязь на человека достойного!

В тот же вечер начальнику райотдела милиции из Краснодара позвонил майор Ерохов. Майор интересовался хутором, его жильцами, родом их занятий, – голос звонившего был тусклым, незаинтересованным, сонным, словно бы Ерохов выполнял какую-то обременительную скучную повинность… Начальник райотдела призвал к себе Сергеенко, который продолжал крутиться все тут же, в райотделе, в трех тесных комнатах, где сотрудники уже вольно разложили на столах выпивку и закуску – отмечали день рождения милицейского снабженца…

Сергеенко успел уже выпить дважды. Чтобы от него не пахло спиртным, быстро сжевал головку лука и в кабинет начальника ввалился такой благоухающий, что тот невольно помахал перед носом ладонью:

– Ну и дух от тебя!

– Самый что ни есть земной, – нисколько не смутившись, ответил Сергеенко, – крестьянский!

– Тут из города интересуются твоим подопечным хутором, – начальник райотдела покосился на трубку, которую держал в руке, – все там у тебя тихо, никто никого не убил?

Сергеенко мигом вспомнил потного утреннего посетителя.

– Никто никого вроде бы не убил, но утром один хуторянин был у меня. Правда, пальцем сделанный, но… Граждане-то разные бывают. На постояльца жаловался…

– Чего такое? – насторожился начальник райотдела. – На кого жаловался?

– Да постоялец у них на хуторе появился, отпускник из Краснодара… Долгорукий очень. А так все тихо.

– Мер никаких не принимал?

– Не успел еще.

Начальник райотдела передал это Ерохову, выслушал, что тот сказал в ответ, покивал с хмурым видом и пообещал:

– Ладно, так и поступим… Без вашей команды на хутор ни-ни… Никто ни одной ногой! – Повесив трубку, он задумчиво оглядел Сергеенко и произнес: – Что-то затевается, а что именно – не говорят. Как всегда. – Он вздохнул. – Насчет хутора слышал, Сергеенко?

– Слышал, – произнес Сергеенко с деланным сожалением, он хоть и собирался завтра поехать на хутор, но ехать ему не хотелось… И вообще, в ближайшие две недели он никуда бы не поехал.

– И чего ты слышал? – строго спросил начальник.

– То, что без команды из Краснодара на хутор – ни-ни.

– Правильно. Как немцу в партизанскую зону – только по команде.

Если бы Сергеенко вздумал побывать на хуторе и проверить у Бобылева документы, неизвестно, чем бы такая проверка закончилась. Скорее всего, вряд ли коллеги из райотдела увидели бы своего сотрудника – тонконогого капитана в растоптанных кирзовых сапогах, живым, Бобылев не выпустил бы его из хутора…

Параллельно сотрудники Головкова искали в горах трупы Лизки Фирсовой и ее несчастной подруги. И нашли. Трупы уже начали разлагаться, над каменными рсщелинами висел сладковатый, вызывающий невольную тошноту дух, вились вороны, жадно щелкали костяными ртами, вздыхали – знали, что вряд ли им удастся забраться в каменную глубь и отведать тухлятины, а вот мелкие зверюшки, хорьки да лисы, те проделали к трупам дорожку, понемногу объедали их, дрались между собой из-за какого-нибудь куска, по-собачьи тявкали, рычали, но поскольку были сытые, до крови дело не доводили. Звери – не люди, друг дружке зла не желали.

Лапик обрисовал место, где были убиты девушки: он слышал от Бобылева, что их положили на пикнике, и полянку ту, пикниковую, знал; от Федорчука тоже слышал кое-какие подробности, тот откровенно хвастал своей причастностью к происшедшему…

В городском управлении милиции находилось заявление Лизкиной матери о пропаже дочери, кроме того, она просила помочь ей деньгами, поскольку старушке не на что было содержать своего прожорливого внука… Начальник управления попросил Головкова разобраться с заявлением.

Заявление пенсионерки Александры Федоровны Фирсовой легло в уголовное дело, возбужденное в день ликвидации «Горной сосны».

Поиском трупов занимался Шуня и справился с заданием блестяще – у него вообще обнаружились способности ищейки… С тремя сотрудниками он приехал на поляну, обезображенную крупным черным кострищем, зажал пальцами нос и спросил у спутников:

– Чувствуете, какое амбре висит в воздухе?

Те тоже зажали носы, угрюмо глянули на Григорова. Потом один из них, пожилой старшина, ответил за всех:

– Дохлой собакой пахнет!

– Вовсе не собакой – людьми, – возразил Григоров, велел младшему лейтенанту в серой пятнистой форме: – Собери вещдоки около кострища… Видишь их? Вон шкурка от колбасы, вон пустая бутылка, вон бумага… все собери! А вот тут вырежи кусок дерна, – он показал ногой на бурые пятна, отпечатавшиеся на короткой жесткой траве – это была Лизкина кровь, – дерн, по-моему, пригодится следствию. А вы… – он повернулся к двум другим милиционерам, – вам надлежит выполнить генеральную задачу: достать из расщелин то, что осталось от трупов, и завернуть в целлофан. Один труп находится вот в этой расщелине, – он безошибочно подошел к краю каменного колодца, в который была сброшена Лизка, – другой вон в той. – Он указал на расщелину, в которой лежала Инна.

Проявил Григоров и следовательскую смекалку – точно высчитал и восстановил картину того, как были убиты Лизка Фирсова и бухгалтерша Инна.

Головков ходил озабоченный, его теперь часто вызывали в городское и краевое управления внутренних дел – «для согласований», раньше звонили по телефону и давали накачку, давили, требовали, грозили поснимать с погон звездочки, а сейчас, когда банду ликвидировали, начальство говорило ласково, Головкову даже намекали, что он достоин премии в размере оклада, подполковник на это реагировал по-своему: у него мрачнело, делалось тяжелым, чужим лицо, он отводил глаза в сторону и в такие минуты старался больше молчать, чем говорить.

Ведь если он будет говорить, то обязательно скажет что-нибудь не то.

Еще он нехорошо удивлялся тому, какой непоправимый урон умудрилось нанести бандитское товарищество с ограниченной ответственностью, сколько пролить крови: уничтожить семью Попондопуло, семью отставного кагебешника, инспектора ГАИ и двух автолюбителей, Леньку Коркина с матерью, двух сотрудниц сельхозакадемии… И список этот наверняка далеко неполный. Потери, как на войне.

– Ты чего хмуришься, подполковник? – спрашивали его в краевом управлении. – Хмурее осени стал… Радоваться надо, а не хмуриться. Такую банду накрыл – впору к ордену тебя представлять.

Головков, когда с ним заводили такие разговоры, еще больше замыкался в себе, лицо у него становилось совсем чужим, кожа на щеках немела, рот словно бы сводила судорога, он хотел сказать пару-тройку каких-нибудь толковых слов и не мог, силился, краснел от натуги, но слова никак не хотели соскакивать с языка, прилипали к нёбу, в голове была сплошная мешанина, каша, словно бы в черепушку попала пуля.

Но долго молчать было нельзя, народ в краевом управлении работал языкастый, злой, мог и начальству пожаловаться, и подполковник с трудом выдавливал из себя:

– Не мне надо выдавать премию в размере оклада, а моим подчиненным, которые этих денег достойны больше меня…

Такая постановка вопроса устраивала сотрудников краевого управления – выходит, Головков не только со своими сотрудниками готов поделиться славою, но и с ними тоже.

Когда хоронили Лизку Фирсову – в двойном цинковом гробу, запаянном вглухую, со швами, тщательно обработанными кислотой и расплавленным оловом, чтобы не было ни одной малой щелки, в которую мог бы пробиться убийственный запах тлена, запросто сваливающий с ног огромных мужиков, Лизкина мать – с темными кругами под глазами, выпившая, – молча рухнула на землю. К ней с криком кинулся хрупкий большеголовый пацаненок, обхватил руками за шею, затеребил: «Бабуля! Бабуля!», из глаз его выбрызнули слезы, пролились на лицо бабки, но бабушка на рыдания внука не отозвалась.

Ее попробовали привести в сознание – бесполезно.

Вызвали «скорую помощь». Врач «скорой» прямо там, на кладбище, определил: инфаркт. Число жертв бандитского товарища увеличилось на одного человека. Младший Фирсов – пацаненок с прозрачным голодным лицом остался один. Куда его девать, Головков не мог приложить ума. Если бы это было раньше, в советскую пору, он бы не стал задумываться ни на секунду, а сейчас… Оставить паренька одного, без присмотра – погибнет.

В общем, проблемы, проблемы, проблемы, от которых вспухала, делалась чужой голова.

Майором Веретешкиным занимались серьезные люди из краевого управления госбезопасности, по-старому – чекисты.

Головкова уже дважды приглашали в мрачноватое монументальное здание вежливые люди, судя по разговору, по вопросам, которые они задавали, – приезжие, скорее всего, из Москвы. Подполковник на вопросы отвечал довольно коротко, не растекаясь мыслью по древу и тщательно продумывая каждое слово.

Знал Головков – стоит ему где-нибудь в ответах осечься, за осечку эту мигом зацепятся. Кабинет, в котором с ним вели разговор, был просторный, гулкий, в нем он никогда раньше не был (и слава богу), хотя знал, что это кабинет заместителя начальника управления госбезопасности.

Допросов было немного, всего два.

Данные наружного наблюдения краснодарцев совместились с данными одного из сельских отделов милиции, куда поступила жалоба некоего Леонида Ивановича Карпова, в результате выяснилось: разыскиваемый гражданин Бобылев преспокойно проживает на отдаленном хуторе в шестидесяти километрах от Краснодара, выдает себя за инженера, уставшего от дел на родном коммерческом предприятии и решившего отдохнуть на природе… Псевдоинженер сообщил хуторянам, что он готовится к охоте на крупного зверя – матерого вепря. Ежедневно совершает моционы вдоль тихой рыбной реки, впадающей в Кубань.

– Смелый, однако, – весело хмыкнул Головков, изучив полученную информацию, – ни Бога, ни черта, ни нас с прокуратурой не боится. Мда, – продолжая весело похмыкивать в кулак, Головков потянулся к телефону и набрал номер прокурора. Честно говоря, застать Лысенко на месте он не рассчитывал – слышал, что в краевой прокуратуре проводится какое-то важное совещание, но Лысенко оказался на месте. – Хорошо, что я тебя застал, – сказал он прокурору, – думал, что ты штаны у начальства просиживаешь, совещаешься.

– Я туда зама отправил, у него штаны покрепче моих будут.

– Собирались, собирались мы с тобою, Леонид Петрович, выехать на охоту, да так и не собрались.

Лысенко, услышав упрек, даже крякнул от досады:

– Разве с этой работой куда-нибудь выедешь?

– Выедешь, выедешь, Леонид Петрович. Сейчас нам это придется сделать вне зависимости от обстоятельств… Точнее, в зависимости от обстоятельств. Тьфу, совсем в словах запутался.

– Нашли мы рукастого, ногастого, которого искали…

– Нашли-таки?

– Сидит на хуторе, лопает блины со сметаной, спит по двадцать четыре часа в сутки, от трудов праведных отдыхает… Будем брать.

– Когда?

– Да в ближайшее же время и возьмем. Так что готовься к выезду на пленэр.

– Всегда готов, – Лысенко засмеялся, – как пионер.

– Есть еще одно дело.

– Выкладывай, пока я добрый. – В телефонной трубке вновь раздался безмятежный легкий смех Лысенко.

– Мы разобрали бумаги этого бандитского товарищества и обнаружили, что юридическое прикрытие его осуществляет некий Михаил Владимирович Цюпа, свободный юрист. Вольный художник, так сказать…

– Никогда не слышал о таком юристе.

– И тем не менее, это юрист, имеет свой офис, свидетельство о регистрации и прочие приметы, сопутствующие всякой юрконторе. Впрямую привлечь его к уголовному делу не могу – он не является исполнителем акций и пистолет в руках не держал, но вреда принес больше, чем те, кто нажимал на спусковой крючок…

– Документы на этого преуспевающего юриста, не нажимавшего на крючок, прислать можешь?

– Нет проблем.

– Присылай, а я тут поприкидываю, какой суп можно сварить из этого юриста. Очень уж много их развелось, юристов-уголовников, куда ни кинь взгляд – всюду они. Рядом с каждым вором в законе обязательно сидит юрист с блокнотом, в золоченых очках, золоченым перышком строчит, страхует, прикидывает, ловчит. Причем у него не только очки золотые, а и зубы. Знаешь, что это значит?

– Знаю, – подтвердил подполковник, – я бы эти зубы клещами у них повыдирал.

Золотые зубы во рту у воровского авторитета – это все равно, что звезда Героя Социалистического Труда на груди у передовика производства брежневской поры: такой же почет, такие же привилегии. Почетнее награды, чем золотые зубы, у воров не было. Чтобы наградить авторитета золотыми зубами – сплошным рядом, без пропусков, – воры собираись на свои съезды и решали: достоин кандидат быть «золотым» или нет? Иногда эти съезды занимали несколько дней и обходились в круглую сумму.

Впрочем, деньги все равно шли из общака, а не из чьего-то конкретного кармана, так что «абиссинской бакшиш» этот никто не считал.

Юрист Цюпа был из золотозубых юристов и отношение к нему и у Головкова и у Лысенко было одинаковым.

Дверь кабинета отворилась, на пороге вновь появилась Жанна, вопросительно глянула на Головкова, тот осадил ее жестом:

– Погоди! – Но Жанна не уходила из кабинета, и тогда шеф удивленно приподнял одну бровь: – Что случилось?

– Там подполковник из Москвы прибыл…

– Этого еще не хватало! – Головков поморщился. – Где он?

– В приемной сидит.

– Пусть войдет! – Головков скомкал разговор с прокурором – ведь в приемной явно очередной проверяющий и теперь вместо дела придется заниматься им – показывать, рассказывать, доказывать, ублажать, ходить перед ним на задних лапах, – застегнул все пуговицы на форменной куртке и встал.

Дверь открылась. В лице Головкова что-то дрогнуло, изменилось, уголки губ растянулись и он, вздохнув освобожденно, шагнул из-за стола – на пороге кабинета стоял старик Хромов. С серым обвисшим лицом, в тщательно отутюженном форменном пиджаке, украшенном внушительной форменной колодкой, и радостным, почти мальчишеским светом в глазах.

– Решился приехать? – спросил Головков, продолжая улыбаться.

– Решился, – подтвердил Хромов, – в Москве мне нечего делать… Москва – не для меня.

– А как же родичи, разные дачные дела, огурчики на плетне и помидорная рассада под полиэтиленовым колпаком?

– Родичей у меня, Лень, нету. Была жена – умерла. С детьми у нас ничего не вышло, хотя мы и старались, – в общем, остался я один. Приехал к тебе заканчивать свой жизненный путь. Комнатенку где-нибудь в общежитии найдешь?

– Да я тебя к себе домой возьму.

– К тебе домой не надо, Леня!

– Чего так? – удивился Головков.

– Зачем мне тебя стеснять? Не хочу.

– Ладно, вопрос с жильем мы решим, – сказал подполковник. В конце концов, старика можно будет определить в общежитие какого-нибудь предприятия, завода, Головкову в этом никто не откажет. Главное, чтобы комната была уютной.

Хромов стоял перед ним навытяжку, как молодой, по стойке «смирно», Головков шагнул к нему, обнял, почувствовал, что от деда пахнет железнодорожным вагоном, дымом пространства, еще чем-то неведомым – угольной пылью, что ли, вкусным ресторанным духом, почти всегда сопровождающим поезда дальнего следования, – откинулся назад, похвалил:

– А ты выглядишь молодцом!

– Стараюсь, Леня. Я еще тебе пригожусь.

– В этом я нисколько не сомневаюсь. Единственное, что, я не смогу предложить тебе работу, соответствующую твоим знаниям и уровню.

– Я на этом и не настаиваю. Могу работать даже участковым уполномоченным.

– Это совершенно ни к чему. Ни тебе, ни мне.

– Как скажешь, так и будет. – Хромов по-солдатски коротко наклонил голову, вид у него сделался усталым.

– Мы тут как раз собираемся поставить точку на банде, которую помог накрыть твой Игорек Иванов…

Хромов выпрямился, горестная тень проскользила по его лицу, он хотел что-то сказать, но ничего не сказал, лишь немо пожевал губами, но потом одолел в себе некую невидимую преграду и неожиданно произнес:

– А я ведь не любил капитана Иванова, считал его выскочкой… Теперь вот очень об это жалею и прошу у него, мертвого, прощения.

Некоторое время в кабинете стояла тишина, в которой стало слышно, как в окне, между стеклами, бьется сонная осенняя муха – то ли засыпать собралась и теперь сопротивляется сну из последних сил, то ли, наоборот, проснулась и удивилась, что за окном еще не зима, а продолжает стоять благодатная осень, – Головков, обрубая тягостную тишину, похлопал Хромова по сутулой спине:

– Не убивайся. Что было, то было – былое не вернешь. Познакомься-ка с нашим начальником следствия. – Головков повернулся к Ерохову, поднявшемуся со стула, едва Хромов вошел в кабинет. – Боевой товарищ, по завершении операции с бандой думаю представить его на очередное звание.

– Здравия желаю, – четко произнес Хромов, крепко тряхнул его руку и пробормотал, уже ни к кому не обращаясь, ни к Головкову, ни к Ерохову: – Собственно, Игорь Иванов меня тоже не любил, у нас это было, так сказать, взаимно. Но боже, как его сейчас в Москве, в отделе не хватает! – Хромов что-то смахнул со щеки, расстроенно покачал головой. – И отчего все так несправедливо: плохие остаются, а хорошие уходят? Нельзя ли сделать наоборот, а, Леня?

– Видимо, нельзя, – серьезно ответил Головков, подумал о том, что Хромова заносит, стареть он стал сильно, да и сам Головков тоже начал стареть и его тоже скоро будет заносить. – Кому-то на небе надо, чтобы хорошие люди уходили, а плохие оставались на земле. Ведь хорошие люди на небесах тоже нужны.

Хромов согласно покивал головой: наверное, так оно и есть, приложил руку к вновь задрожавшему подбородку.

– У нас в МУРе отличный оружейник был, майор, уже старый, он Игоря Иванова своим сыном считал и переживал за него, как за родного сына. Когда Игорька не стало – уволился. Сам, по собственному желанию, в отличие от меня. Ну, отчествовали его, отпели, как положено в таких случаях, грамоту дали, цветы вручили, бутылку шампанского выставили, ценный подарок в руки сунули, а он пришел домой, разложил все это на столе перед собой и заплакал. Так за столом у него сердце и разорвалось – в больницу увезли. С тяжелейшим инфарктом, не знаю, вытянет или нет… – Хромов не договорил, горестно махнул рукой.

– Не горюй, глядишь, – обойдется, – произнес Головков бодряческую фразу, понял, что она пустая, – рад был бы сказать что-нибудь другое, но в отяжелевшей от забот голове ничего другого не было и он, ограничиваясь тем, что сказал, также махнул рукой. – Жизнь – это сплошная драка, – минуту спустя проговорил он. – А в драке главное что? Чтобы кости сохранились… Мясо же – нарастет. Мы же с тобою, старый, костистые, – обхватил Хромова за плечи.

– Значит, берешь меня к себе?

– Беру.

– Спасибо, Лень, – растроганно пробормотал Хромов.

– Ерохов, я подселю подполковника Хромова к тебе в кабинет, а? Временно… Не возражаешь? – Головков просительно глянул на майора, он мог бы посадить Хромова в другую комнату, даже отдельную, но решил пока не делать этого – Хромов должен обжиться, понять, что к чему…

Хромова ему было жаль. Отслужил свое и – выгнали его, отмеченного орденами и медалями за всевозможные отличия, из теплого помещения на улицу. На холод, на сквозняк, на помойку.

– Не возражаю, – сказал Ерохов.

– Тогда бери товарища подполковника под руку, веди в свои хоромы, показывай, как мы живем, чем богаты, расскажи, что нас тревожит, что планируем делать в ближайшее время, и так далее.

Оставшись один, Головков снова обложился бумагами – надо было продумать операцию по захвату Бобылева – судя по всему, вооруженного до зубов. А раз вооружен, то, значит, опасен, и на захвате его можно еще положить людей, как при схватке около сельхозакадемии, что никак не входило в планы подполковника…