Операцию начали в шесть часов утра, когда на улице еще было темно, черное, без единой блестки, с напрочь стертыми звездами небо было глубоким, провальным – похоже, звезды накрыла плотная, приползшая на большой высоте пелена, земля была тиха, настолько тиха и мертва, что не верилось даже, есть на ней жизнь и живые существа или нет.

В темноте было намечено окружить хутор, а когда рассветет и будет все видно, начать основную часто операции.

Операция должна быть проведена ювелирно, чтобы не то что раны, даже случайной царапины, когда по лицу стебанет колючая ветка и оставит след, и того не было. Вот тут-то и должны были начаться сложности, по поводу которых у Головкова уже несколько дней болела голова.

Если бы Бобылев находился в доме один – проблем не было бы никаких, его накрыли бы сачком, как малька на мелководье, а извлечь его из-под сачка не составило бы никакого труда… Даже если у него в руках было по автомату, а к ногам привязаны гранаты. Но в доме, кроме Бобылева, находился слепой старик, очень заслуженный человек, старушка-родственница, приехавшая к нему из Ростовской области, дочь хозяина и ее ребенок – невесть от кого приобретенный сын.

Брать Бобылева в доме, когда там находятся эти люди, – риск большой, кого-нибудь обязательно не досчитаешься. Надо было выманивать из помещения Бобылева, но он вряд ли отзовется на клич: «Эй, парень, выгляни на минутку, поговорить надо!» – либо эвакуировать самих жильцов. Что тоже непросто: ведь не объяснишь же им, что происходит и какого человека они приютили у себя в доме…

От напряжения и забот у Головкова вновь начал тягуче, стреляя болью не только в виски, а даже в глаза, ныть зуб. Подполковник выругался. Подозвал к себе тучнотелого майора с лихими рыжими усами, закрученными на концах в кокетливые колечки – начальника райотдела милиции:

– Кто у вас лучше всех знает жильцов хутора?

Рыжеусый, подумав немного, ответил:

– Участковый уполномоченный, кто же еще… Капитан Сергеенко.

– Он здесь?

– Здесь.

– Давайте сюда капитана Сергеенко.

Капитан в разжижающейся предутренней темноте подошел неслышно, вяло пристукнул каблуками разбитых кирзачей, дохнул на подполковника луком. Доложился по всем правилам, как в армии. Головков понял, что вчера капитан конец дня посвятил борьбе с «зеленым змием» и славное мероприятие это прошло успешно, теперь капитану не то чтобы работать, даже жить не хотелось, и было ему все равно, кто перед ним находится, подполковник или сержант…

Начальник райотдела приблизился к капитану, пальцами поправил колечки на своих роскошных усах, просипел предупреждающе:

– Сергеенко, не подведи!

Подполковник объяснил ему ситуацию, Сергеенко понимающе кивнул в ответ, потом, морщась от головной боли, поддел пальцем козырек фуражки.

– Значит, так, – пробормотал он озадаченно, помотал рукой в воздухе, – тут умелец один живет по соседству, Карпов его фамилия… Недавно он прибегал ко мне с жалобой на этого Бобылева… Я думаю, может его как-то использовать?

– Карпов… Карпов его фамилия? – спросил подполковник, у которого звон от зубной боли уже стоял не только в ушах, но и в висках, в затылке, отрицательно качнул головой. – Нет, Карпова использовать нельзя, а вот мамашу его… У него есть мать? Ведь во всякой деревне соседи хорошо знают друг друга, стараются жить в согласии и мире, бегают к соседям то за солью, то за лаврушкой, то за перцем, то просто поболтать…

– О, все понял! – произнес Сергеенко с сильным хохлацким акцентом, опустил фуражку на переносицу. – Здесь все соседи дружат, вы правы, товарищ подполковник. И старуха Карпова.

– Она знает вас?

– А как же! Я ее лет десять назад за самогоноварение штрафовал… Еще как знает!

– Хорошо. – Головков взял капитана под локоть. – Главное – вывести всех людей из дома, где находится преступник. Как только они будут выведены – сразу же начинаем действовать. Пусть старуха Карпова постарается вывести их! – в голосе подполковника прозвучали пронзительные просительные нотки, они дошли даже до тяжелого, затуманенного хмелем мозга капитана.

– Понял, товарищ подполковник, – Сергеенко вновь стукнул одним расхлябанным кирзачом о другой, – все понял.

Через минуту он уже шел по тропке к дому Карповых. Народ на хуторе привык вставать рано, в двух домах словно бы по команде засветились огни, послышались два переругивающихся женских голоса, бряканье подойника, ленивое тявканье собаки, чистое, как хрусталь, без единой трещины пение петуха, – хутор был трудовой, тут привыкли вкалывать от зари до зари и исключений не делали даже в праздники.

Но вряд ли Бобылев, городской житель, подчиняется городским правилам, он наверняка живет по старому привычному расписанию, выработанному в Краснодаре, это подполковник тоже учитывал.

С другой стороны, с чего бы так рано появляться на хуторе участковому? Были тут, конечно, кое-какие «но», но Головков надеялся, что все обойдется без осложнений. Если только капитан не сглупит и не проколется на чем-нибудь.

Капитан не сглупил, он совершенно незамеченным, будто у него на голове находилась шапка-невидимка, добрался до дома Карповых, тихо взошел на крыльцо и исчез за дверью. Ленька Карпов, который брился, стоя перед рукомойником, так и застыл с помазком в руке. Изо рта у него вывалилось изумленное «О!», больше он ничего не смог произнести.

Мать Ленькина окинула участкового с недобрым любопытством, стиснула в щелки свои и без того маленькие глазки, шевельнула верхней усатой губой, но ничего не сказала капитану.

Сергеенко снял фуражку и обессиленно опустился на табуретку.

– Напиться дайте!

Старуха Карпова зачерпнула воды из ведра, налила полный, вровень с краями, стакан воды, подала непрошеному гостю. Тот с наслаждением выпил, достал из кармана небольшую луковицу – использовал для «поддержки брюк», это был лук-севок, – и не очищая от шелухи, съел.

– Чтобы водой от меня не пахло, – пояснил он.

– Может, яишню зажарить? – неожиданно предложила старуха. – Из трех яиц, а? Полегчает, – знающе добавила она.

– Не надо, – отказался Сергеенко. – Время такое, что не до яишни. – Покашлял в кулак. – Значит, я с таким делом…

В это время у Леньки Карпова прорезался голос.

– А вы чего, никак соседского постояльца наказывать приехали? – спросил он. – Э, гражданин начальник?

Капитан заметил, как почерствел, стал жестким, будто в зрачках возникло по железному гвоздю, взгляд старухи и ответил почти машинально:

– Точно! – В ту же секунду засек, как помягчел и потеплел старухин взгляд, а на губах заиграла мстительная улыбка. Капитан понял, что ответил он верно, расчет сделал правильный, все будет в порядке.

Через пять минут старуха Карпова, повязав голову черным платком, вывалилась из дома и широким мужицким шагом, словно бы направлялась в боевой поход, зашагала к дому Андрианыча. Ловко сдернула с калитки проволочную петлю, прокричала:

– Сосед, ты дома?

– Тихо, постояльца нашего разбудишь, – высунулась из окошка родственница Андрианыча, прибывшая из Ростовской области – неприметная старушонка серго цвета.

– Аль постоялец спит еще? – перешла на сиплый шепот старуха Карпова. – Пора вставать.

– А чего ему вставать? Он в отпуске.

– Я к вам за помощью, – лицо старухи Карповой жалобно сморщилось, в уголках глаз выступили слезы, – беда пришла в мой дом. Сын мой обезножил, лежит в постели, не поднимается. Помогите, Христа ради… Самое лучшее – сегодня же в больницу его свезти.

– Уж не инсульт ли? – появившийся на крыльце Андрианыч стукнул палкой о порог, потом всунулся в дом, позвал: – Роза! Выдь-ка сюда! Жених твой, слышала, обезножил?

Прошло еще пять минут и к дому Карповых направилась целая процессия: впереди Роза, за ней отец с ростовской теткой, замыкающей – старуха Карпова с похоронно-черным платком на голове.

В доме остался только Розкин сын – курчавый темноликий пацаненок с негритянскими губами, будить его не стали: помочь Леньке Карпову он ничем не мог, объяснить толком, что его также нужно обязательно забрать, старуха Карпова не сумела, – с одной стороны, она не нашла нужных слов, с другой – не имела права выдавать страшную тайну, которую только что узнала… Она хорошо понимала: если проговорится, выдаст тайну – непременно сядет за решетку…

– Молодец капитан! – похвалил участквого Головков, благодарно тронул рукою плечо рыжеусого майора. – За такую ударную работу надо медали на грудь вешать… Несмотря на то что от него пахнет, как от гусара после атаки на неприятеля.

– Это последствия вчерашнего, день рождения, – пояснил рыжеусый. – Отмечали всем коллективом.

– В доме еще остался ребенок, – озабоченно проговорил командир омоновцев Кузьмин. – Как бы его не зацепить случайно.

– Ну, один ребенок – это не «полна горница людей»… Десять минут назад народу там было, как семечек в арбузе, а сейчас один ребенок остался. Все, пора!

– Подождем еще несколько минут, – попросил Кузьмин.

Прокурор Лысенко тоже был здесь, в командной группе захвата: ныне ведь как стало – без прокурора ни шагу, сделаешь один шаг без него – тут же обвинят в нарушении прав человека. Лысенко был молчалив, сосредоточен. Головков подошел к нему:

– Извини, Сергей Сергеевич, что времени уделить тебе не могу. Видишь, что творится? Запарка, как на горячем производстве.

– Когда стрельба начнется, будет еще горячее.

– Может быть, – уклончиво, с мягкой усталой улыбкой ответил Головков, он не хотел посвящать прокурора в детали происходящего: к чему Сергею Сергеевичу лишняя головная боль? У него своей головной боли хватает.

– Вот и выбрались мы с тобою на охоту, – грустно проговорил Лысенко.

– Только вот это какая охота. На человека. Впрочем, Бобылев – это не человек. Волк!

– Неудачная будет это охота.

– Почему ты так считаешь?

– Не считаю – чувствую, – Лысенко тронул себя рукою за грудь, – вот тут сидит некий механизм, он подсказывает. – На лице его возникла далекая печальная улыбка. – Да! – вспомнил он. – Ты мне прислал бумаги на некоего Цюпу, юриста… Посмотрели мы их, плюс то, что имелось у нас… В общем, я думаю, суд впаяет этому Цюпе по полной программе. По всей строгости закона. Вчера вечером был оформлен ордер на обыск.

– А мы сделали обыск у его сестры Галины. Она была любовницей Шотоева, руководителя банды. Тоже кое-что нашли. Деньги. Несколько сот тысяч долларов, золото, камни.

– Неплохо. – Прокурор не удержался, насмешливо хмыкнул.

– А вот в гостинице, где Шотоев номер уже больше года снимал, – хоть шаром покати. Только одежда, бритва, две книжки – обе, между прочим, по уголовному кодексу, тапочки и две бутылки белого вина в холодильнике. Все свое богатство он перетащил к Галине Цюпе. Хотя в Чимкенте у него осталась жена и трое. – Головков умолк, сощурился, неожиданно присел и потянул за рукав Лысенко: – Вот он!

– Кто?

– Да Бобылев. На крыльце дома появился.

Момент, когда старуха Карпова приходила в дом Андрианыча, Бобылев засек. Засек сквозь чуткий, очень непрочный сон, какой бывает только у зверей, – он слышал бормотанье двух старух во дворе, голос Андрианыча, засек тихий голос Розы, звуки эти не обеспокоили его, окончательно он проснулся от тишины.

В доме неожиданно установилась болезненно тревожная, опасная, осязаемая, словно боль, тишина, с такой тишиной Бобылев был знаком, он мог помять ее пальцами, словно ткань.

Приподнявшись, Бобылев привычно выглянул: такой кладбищенской тиши в доме еще не было. В окно – на улице никого, только петух мирно дремлет, стоя на одной прочной мускулистой ноге, Бобылев перевел дыхание – воздух подступил к глотке почему-то изнутри, запер горло прочной пробкой, сердце застучало усиленно, громко. Бобылев проворно скинул ноги на пол. Поймал пальцами ног сделавшиеся вдруг непослушными, увертливыми тапочки.

Спал он в брюках – в этот раз лег спать, почти не раздеваясь, в брюках и в рубашке, оставив на всякий случай гранату на поясе, – поэтому время на штаны тратить не пришлось, – так в рубахе и в штанах, в тапочках выскочил на крыльцо.

Сделал стойку, огляделся – ничего вроде бы подозрительного. Тогда почему же так оглушающее сильно колотится сердце? Бобылев попытался успокоиться, прижал одну руку к шее, помял пальцами жилы, которые почему-то дрожали, будто он угодил под удар электричества – никогда такого с ним не было, оглянулся и, всматриваясь в темноту сенцов, позвал хриплым шепотом:

– Андрианыч! Роза!

Нет ответа. Бобылев понял, что в доме он остался один. Может быть, еще негритянистый Розкин малец, который беззаботно сопит в своей кровати, и все.

– Андрианыч! Роза!

Вновь никакого ответа. Состояние некоего липкого парализующего возбуждения не проходило. Бобылев подтянул штаны с брякнувшей на поясе «лимонкой» и торопливо побежал по деревянным сходенкам, проложенным от крыльца к деревянной будке с остроугольной крышей и кокетливым сердечком, вырезанным прямо в середине двери.

В уборной он быстро справил малую нужду и едва ли не целиком втиснув лицо в широкое, вырезанное щедрой рукой сердечко, начал внимательно оглядывать округу. Беспокойство не проходило.

Было уже довольно светло, край неба окрасился яркой переливчатой желтизной, еще минут пятнадцать и начнет подниматься солнце. На хуторе по-прежнему было тихо. Даже петух и тот изменил самому себе – не кричал, не славил зарождающийся день. Бобылев подумал о том, что осенняя пора, особенно такая, как эта, поздняя – самая благодатная, безмятежная: старые заботы кончились, новые еще не начались, можно и в кровати понежиться, и водки принять с утра, хотя ни того ни другого не было: и в постели не нежились, и водкой если и баловались, то во второй половине дня и, главное, – в меру.

Сделав несколько глубоких вдохов, Бобылев попробовал унять беспорядок, творившийся внутри, но из этого ничего не получилось, не справился он с самим собою, болезненно сморщился, дернул головой, будто от укола, и вдруг увидел трех человек в пятнистой форме, с десантными автоматами в руках.

Не поверив тому, что видит, Бобылев зажмурился, шевельнул губами, произнося смятое «Свят, свят!», открыл глаза, рассчитывая, что молитва поможет и видение исчезнет, но не тут-то было, видение не исчезло – трое в пятнистой форме, настороженно оглядываясь, двигались по тропке за кустами, окаймлявшими соседний участок.

Теперь он понял все. Все понял… И откуда взялось это гнетущее ощущение тревоги, и как родилась непривычная страшная тишина, и почему так безлюдно стало на хуторе. Он судорожно зашарил пальцами по поясу, проверяя, что у него есть с собою, досадливо сжал глаза и в следующий миг услышал некий плач – свой собственный плач, хотя никогда ранее не плакал: с ним ничего, кроме ножа и одной гранаты, не было.

Внутренний плач этот родил несколько зажатых всхлипов, дрожь, от которой у Бобылева даже застучали зубы, и он вялым, плохо соображающим кулем вывалился из уборной и по сходне побежал в дом за оружием.

Воздух сухо треснул, со стороны кустов, за которыми только что перемещались люди в пятнистых костюмах, послышался предупреждающий окрик, и затоптанную деревянную сходню прямо перед Бобылевым перерубила автоматная очередь. Лишь щепки полетели в воздух.

Выматерившись, Бобылев метнулся назад, к уборной, – понял, что к дому ему пройти не дадут. Задышал тяжело, перемахнул через плетень, за ним одолел низкие, украшенные черными размякшими ягодами кусты и понесся к реке.

Метров через двести остановился, присел оглядываясь. Если его еще только берут в кольцо и кольцо это не сомкнулось, есть несколько шансов уйти, но если сомкнулось, то все, шансов уйти у него ни одного. Сдернув с ног тапочки, Бобылев сунул из за пояс – последнюю обувь терять было нельзя, – в несколько прыжков достиг уреза воды и вошел в реку.

Вода в реке была холодной, от нее разом заныли кости, тело пробил озноб, но все это были мелочи, ерунда, на которую не следовало обращать внимания, это должно оставаться за пределами сознания, но Бобылев внимание обратил, никчемные мелочи прочно отпечатались у него в памяти, – сделав несколько шагов, он ухнул в яму по грудь, выругался. Почему-то ему показалось, что граната может намокнуть и в нужный момент, намоченная, подведет. Эта мысль родила в нем страх, и он снова выругался.

Проворно выбрался из ямы, побрел по реке поперек, пересекая ее, стараясь идти как можно быстрее. Ему чудилось, что вода вязкая как кисель, очень плотно обволакивает ноги, холод проник уже не только в мышцы, но и в кости, – Бобылев, сопротивляясь этому, захрипел, замотал головой протестующе, изо всех сил устремляясь к противоположному берегу.

Он одолел уже больше половины реки, вплавь форсировал две глубокие ямы и вышел на спасительную мель, когда на берегу, к которому он устремлялся, как к последней своей надежде, из молодого дубняка поднялись двое в камуфляжной форме, с автоматами, наставили стволы на Бобылева.

Тот взвыл яростно, шарахнулся в сторону, к камышам, облюбованным утками, снова опустился в воду по грудь, выругался люто, через минуту врубился в камыши, сдернул с пояса гранату.

– Я вам покажу, – пробормотал он севшим хриплым голосом, – я покажу-у…

Он миновал уютное утиное озерцо, к которому приглядывался несколько дней назад, круглое, словно блюдце, окаймленное трескучими сухими стеблями, дошел до середины зарослей, остановился.

Конечно, он не был виден, но по нежно-плюшевым коричневым головкам камышей, реагирующим на каждое его движение, можно было легко определить, где он находится… Он перевел дух. Вода здесь была Бобылеву по пояс.

Неожиданно он увидел, что рядом с ним плавают, колыхаясь на воде, будто два корабля, его тапочки, выскользнувшие из-за пояса. Бобылев незряче оглядел их и отогнал рукою в сторону: теперь пусть плавают, теперь все едино…

Да и тапочки – обувь несерьезная, если ему придется удирать от автоматчиков, тапочки ему не помогут, он быстрее удерет босиком. С хрипом набрал в грудь воздуха, с хрипом вздохнул. В нем словно бы все разом надсеклось, постарело – и в легких непорядок обозначился, и в сердце, и в голове.

Голову, особенно затылок, разрывала тупая боль. Бобылев застонал, потом, приходя в себя, глянул влево, глянул в другую сторону и снова врубился в камыши.

Он понимал, что шансов уйти от автоматчиков у него мало, но сдаваться не намеревался. Однажды учитель его, крупный авторитет Кузьма Федорович Гузо, сказал: «В жизни нам, как на футбольном поле, отведено два тайма игры и эти два тайма нужно отыграть полностью, минута в минуту, чего бы это ни стоило, а потом еще попросить дополнительное время. Понял, Налим? – У Бобылева была кличка Налим, Гузо пользовался только ею. – Вот так надо прожить свою жизнь. С целью. Усёк?»

Бобылев процитировал авторитету строки, сочиненные верными последователями классика советской литературы Островского: «Жизнь надо прожить так, чтобы перед смертью, оглянувшись назад, можно было увидеть горы пустых бутылок и толпы голых женщин». Гузо юмора не понял и отозвался на цитату отрицательно: «Дурак, кто это написал».

А вот насчет двух таймов и дополнительного времени дед Кузьма был прав, очень даже прав… Была у Бобылева цель – отыграть эти два тайма полностью, а потом воспольоваться правом на дополнительное время, только теперь удастся ли?

Страха у него не было, секущее ощущение опасности тоже отступило. Он был спокоен.

Единственное, чего ему хотелось, – чтобы по дороге встретился какой-нибудь полоротый солдатик в камуфляжной форме, он тогда покажет солдатику, где раки зимуют, а его дружкам, которые явятся на помощь, продемонстрирует, как надо играть на музыкальном инструменте под названием автомат Калашникова.

Но пятнистые, пришедшие сюда, были такими же опытными людьми, как и Бобылев, ртом мух не ловили и близко к себе его не подпустили.

– Гады! – выдохнул Бобылев хрипло, выругался, зачерпнул ладонью затхлой, застоявшейся в камышах, пахнущей утиным пометом воды, схлебнул ее. Ни затхлости, ни гнили, ни вообще вкуса воды не почувствовал.

Неожиданно совсем недалеко прозвучала сухая автоматная очередь и высокий, украшенный нарядными головками рядок камышей, ровно подрубленный, будто его подсек литовкой умелый косарь, лег в воду.

Следом за первой очередью раздалась вторая, уже с другой стороны – и снова камыши с противным хрустом легли в воду. Еще Бобылев слышал звук пуль – опасный, мокро чавкающий, пули уходили в воду, впивались в мягкое дно, и речное заиленное дно это невольно вздрагивало у Бобылева под ногами.

За второй очередью раздалась третья, – также из нового места, бил еще один автоматчик, очередь сбрила широкую полосу камышей почти рядом с Бобылевым, и он матерясь, увязая босыми ногами в иле, сделал несколько шагов в сторону, уходя от пуль. Следующая очередь могла зацепить его. В правой руке Бобылев теперь уже стискивал гранату.

От очередной строчки пуль он рванулся уже резвее, ушел метров на десять от опасного рубежа, выматерился с яростной тоской, которой не было еще несколько минут назад.

Тогда ее не было, а сейчас она подступила к самой глотке, Бобылеву сделалось жаль самого себя, непутевой жизни своей, того, что осталось позади, жаль было покидать этот свет… Ни с того ни с сего вспомнился отец, которого он не любил. Как он там, в одиночку, кукует в Краснодаре? Чем он дышит, на какие шиши живет? Отзывается ли у него сейчас в сердце болезненными толчками тоска сына или же он, вытянувшись на своей холодной постели, думает, как бы подешевле постирать белье в прачечной, и ничего не чувствует?

Бобылев выматерился вновь, словно бы мат помогал ему, добавлял сил. Он искал выход из западни, но выхода не находил. Назад, на берег, к дому дороги не было – там автоматчики. Вперед, на тот берег, тоже идти нельзя – там встретят достойно, подхватят под белые руки и тут же определят в «черный воронок»… Бобылев застонал. Он находился в капкане.

Если только уйти от омоновцев под водой, но, к сожалению, пловец из Бобылева никакой, очень слабенький – в местах, где провел большую часть своей жизни, как известно, плаванию не учат.

Где же выход, где выход?

Было слышно, как совсем недалеко от него, шагах в пятидесяти, автоматчик передернул затвор «калашникова» и через секунду в воду вновь с деревянным хрустом повалился камышовый лес. Бобылева, как волка, выгоняли из зарослей на чистое место.

Где выход? Где? Попытаться с какой-нибудь соломинкой во рту сплавиться вниз по воде? Но он сейчас и соломинки нужной не найдет, да и засекут ее мигом, поскольку прибыли сюда, надо полагать, ребята глазастые, но главное – сплавиться он не сумеет. Если под ногами окажется яма и он ухнет в нее с головой, то из ямы этой выбраться ему будет уже очень трудно.

Снова раздалась скрипучая очередь и снова за спиной его в воду повалились камышовые стебли. Со дна черным похоронным клубом поднялся ил, растекся по воде и застыл, будто превратился в желе. Бобылев сломал несколько стеблей, рванулся вперед, ухнул в воду по горло, хлебнул холодного речного варева. Закашлялся.

Лодку бы ему сейчас, лодку – и он бы уплыл от проклятых омоновцев, взявших его в кольцо, издевающихся над ним, – и так захотелось Бобылеву очутиться в эту минуту в лодке, что из красного тумана, внезапно возникшего над его головой, проступило что-то материальное – то ли борт незнакомого старинного судна, то ли обретшая плоть кабина космического корабля, он обрадованно кинулся вперед, но через мгновение все понял и остановился, застонал, почти лишаясь сил: все это глюки, глюки, глюки…

Задрал голову вверх – ему был неприятен этот кровянистый туман, на глазах своих он ощутил слезы и вновь отчаянно рванулся вперед.

Переместился он вовремя – через несколько секунд место, на котором он только что находился, прошила строчка пуль.

В следующий миг Бобылев закричал страшно, изо всех сил, что у него оставались, обрывая жилы и ломая горловые хрящи:

– Лодку мне… Дайте мне лодку!

На крик никто не отозвался, только до него опять донесся металлический щелк переводимого затвора, следом прозвучала автоматная очередь. Бобылев замер, прикинул – до неосторожного автоматчика, передернувшего затвор, было метров тридцать, не больше. Если он сейчас швырнет в него гранату, то, как пить, достанет: «лимонка», даже не долетев до стрелка, обязательно изрубит его осколками.

Он сунул палец в кольцо чеки, хотел было дернуть, но остановил себя: а с чем он тогда останется? С одним лишь ножом?

Нет, это не выход – использовать единственную гранату на несмышленого солдатика – одного такого, может быть, среди опытных шакалов-омоновцев… Сзади по камышам опять прошлась свинцовая струя, взбаламутила воду, порубила стебли. Бобылев рванулся от нее и вновь прокричал что было мочи:

– Ло-одку мне!

В ответ услышал смех, издевательский, какой-то ликующий, очень громкий. Так мог смеяться только молодой, жестокий, полный жизни и сил человек, не знающий жалости, и Бобылев, словно бы поперхнувшись, умолк, ощутил лютую зависть к незнакомому омоновцу, левой рукой выхватил нож, секанул им по воздуху и неожиданно почувствовал, как щеки у него обдало теплом. Бобылев не сразу понял, что он плачет, из глубины груди, откуда-то из живота наружу выпрастываются тяжелые взрыды, по щекам текут слезы, из раскрытого рта тоже что-то течет – обильное, теплое и противное. Бобылев всегда плохо относился к слезам, презирал тех, у кого глаза находились на мокром месте, сам старался вообще не плакать.

И вот заплакал. Помимо своей воли. Он пробовал сопротивляться взрыдам, трясучке, корежившей его тело, но ничего не мог поделать с собой – слезы лились еще сильнее, его трясло. Он снова впустую разрезал ножом воздух, хрипло прокричал что-то невнятное, а что именно – и сам не разобрал.

Скоро, может быть, даже очень скоро наступит минута, когда он перестанет владеть собою, руки и ноги не будут уже повиноваться и ему сделалось страшно. Пожалуй, впервые в жизни Бобылеву было так страшно.

Остановившись на несколько секунд, он замер, огляделся – впереди уже светлело чистое пространство воды, вправо по течению уходила грядка камышей, но она была жидкой, прозрачной, сворачивать на эту грядку нельзя, она простреливалась насквозь, влево тянулся довольно приличный камышовый лес. Утиный. Уходить надо было влево.

– Влево, влево, – пробормотал он машинально, слова соскочили с языка помимо его воли, – к уткам.

Он взбил со дна клуб черного ила и вспугнул тощего утенка-хлопунца, позднего недоразвитого птенца, вылупившегося из яйца в августе или даже в сентябре и еще не научившегося летать. Утенок только хлопал едва оперившимися огузками по воде, рождал рябь, но взлететь не мог. Он уже никогда не взлетит – не успеет, как только похолодает и на реку надвинется лед, хлопунец сделается добычей первой же лисы, вышедшей на промысел.

Хлопунец проворно заработал лапками, захлопал тощими крылышками, удаляясь от Бобылева. Бобылев остро позавидовал хлопунцу, его проворству, неприметности, тому, что он остается жить, а Бобылев скорее всего уйдет в мир иной. Не будет ему покоя ни на земле, ни на небе. Небо его за грехи не примет, а на земле он вряд ли будет иметь могилу – тело его омоновцы не выдадут отцу (они вообще не выдают тела убитых ими людей), зароют в какой-нибудь траншее и этим дело кончится.

Бобылев метнулся было вслед за хлопунцом, ухнул в яму, громко забарахтался в ней и, когда выбрался на мелкую твердую закраину – тут проходила песчаная гряда, раздел между илом и песком, захрипел обрадованно и тут же шарахнулся в сторону: за спиной прозвучала автоматная очередь, пули встряхнули камыши в пяти метрах от него. Бобылев упал, рукой, в которой была зажата «лимонка», ткнулся в песок, взвыл:

– Прекратите стрелять! Га-ады!

Хотелось бы ему знать фамилию человека, отдавшего команду обложить его и автоматными очередями выкурить из камышей. О Головкове он что-то слышал, но фамилия его никак не совмещалась с омоновцами, о Хромове же не слышал никогда.

А именно Хромов подсказал командиру омоновцев Кузьмину, как преступника пулями выкурить из камышей.

– И не медли, не медли, майор, – поучал он Кузьмина, иначе зэк этот растворится в зарослях, в утку превратится и тогда все. Выгоняй его сейчас из камышей… короткими очередями. Понял?

– А если мы в него попадем?

– Тебе что, жалко преступника? – Серые щеки Хромова недобро всколыхнулись.

– Человек… Живая душа всежки.

– Э-э, майор! С такой философией тебе не в милиции служить, а в пионерском лагере.

Эти слова задели Кузьмина, он хотел было возразить старику, но засек свинцовый блеск в его глазах и понял, что все возражения бесполезны. Смолчал. А вот своих подчиненных предупредил:

– Только не заденьте его, ребята, иначе прокурор с Головковым такое перо мне в одно место вставят, что… Пусть он на чистое место с неокровяненной мордой выйдет… Ладно?

Автоматчики выгоняли Бобылева из камышей умело, пули ложились рядом с целью, рубили камышовые стебли, взбивали в воде черную муть, но ни одна из них не зацепила человека. С берега хорошо было видно, где он находится – по шевелению стеблей, поплавковой раскачке ярких коричневых головок, по дрожи воды, довольно точно определяли, куда намеревается идти Бобылев дальше, и клали пули рядом.

Очереди оглушали Бобылева, он не испытывал ранее ознобного чувства, того ужаса, что испытывал сейчас… Но ведь ранее он не попадал под огонь автоматов, по нему не стреляли – стрелял он.

– Гады! – вновь беспомощно и зло выкрикнул Бобылев, отпрыгнул в сторону от очереди, остановился по грудь в воде. Поднес руку с «лимонкой» к глазам, словно бы хотел удостовериться, что граната не исчезла, она с ним.

Ох как не хватало ему сейчас автомата, не хватало пары-тройки лимонок… Тогда бы он показал пятнистым, в каких кустах раки едят воробьев и трясогузок и куда ходят в туалет.

Хоть и просчитывал он ситуацию «че» и носил с собою оружие, и схоронку, в которую засунул автомат с двумя рожками, найденными в бардачке машины, соорудил очень продуманно, – а все пошло прахом, он оказался один, без оружия, взятый, словно волк в кольцо.

Где выход? Где выход?

Выхода не было. Он зачерпнул ладонью немного грязной, пахнущей гнилью воды, схлебнул ее губами. Вкуса воды не почувствовал, облегчения она не принесла. Бобылев сплюнул. Слюна тягучая, длинная, горькая, повисла у него на подбородке, протянулась мутным мостиком к груди, зацепилась за мокрую рубашку.

Неожиданно ему сделалось все равно – наплевать, что с ним будет, захватят его пятнистые или нет, убьют или не убьют, цепкая, заставившая заныть сразу все мышцы усталость придавила его, он покачнулся, погрузился в воду по подбородок, вскинул руку с неподъемной, выворачивающей пальцы «лимонку», в следующее мгновение вскинулся сам, сделал два шага вперед и взгромоздился на песчаную гряду.

В холодной воде нельзя долго находиться – скрутит; пущенная в его сторону очередь из «калашникова» была сродни очереди отбойного молотка, вгрызающегося в бетон – грохот, усиленный водой, рвал барабанные перепонки. Он сделал несколько шагов по песчаной гряде и основился – чистое, не защищенное камышом пространство начиналось в десяти метрах от него. Бобылев сморщился и хрипло пробормотал:

– Гады! – Затем, выплюнув изо рта тягучий противный клубок слюны, прокричал что было силы: – Лодку дайте! Я больше никого не трону! – крик его был слабым, Бобылев уже устал, дышал тяжело, надорванно, и хотя понимал, что лодки ему не дадут, все равно продолжал ее требовать: – Ло-одку!

За спиной раздалась новая очередь, пули с арбузным хрустом вошли в плотную холодную воду, вышибли из нее искры. Он не думал, что от соприкосновения с водой свинец может вышибать огонь, вяло подивился этому. В следующий миг вновь прокричал настойчиво и хрипло:

– Лодку дайте!

С берега до него донесся громкий смех:

– А крейсер не хочешь?

– Х-хы! – Бобылев дернулся, обвел тоскливыми глазами камыши. Зацепиться было не за что. Значит, и спасения нет. Он двинулся в жидкий правый рядок, поросший не только камышами, но и кугой. Хоть и малая это защита, а все-таки защита.

Он сделал четыре шага, пятый сделать не успел – буквально под его ногами вспыхнули гулкие фонтанчики воды. Он качнулся в сторону и снова ухнул в промоину, хлебнул воды, с шумом отцикнул ее и круто взял влево – его загоняли на старое место, где он только что находился.

В следующий миг вскрикнул – наступил на стекляшку и проткнул себе ногу. Боль проколола его с головы до ног, но что было непонятно, незнакомо – боль эта оказалась теплой. Ну словно бы произошло некое колдовство… Возможно, оно придаст ему силы, одарит надеждой и он выкрутится. Тело было холодным, вымерзшим изнутри, а боль в этом измученном теле – теплая, живая, вот ведь как.

Неожиданно ему сделалось нечем дышать, он со свистом всосал в себя воздух, со свистом выдавил, услышал собственный стон, в следующий миг утонувший в грохоте автоматной очереди. Стреляли омоновцы метко, видимо, практика на этот счет имелась большая – и не на загородных стрельбищах, обнесенных проволокой и воинскими постами, а совсем в других местах. Хлопки пуль жестко толкнули Бобылева в спину, ему показалось, что очередь задела его, перебила одну ногу, правую, он рванулся вперед, захромал, но в следующий миг ощутил, правая нога действует, только сильно ноет проколотая ступня…

Бобылев остановился – до открытого, совершенно чистого пространства оставалось совсем ничего – рукой дотянуться можно.

– Не-ет, – понимая, что произойдет дальше, выкрикнул он, потребовал: – Ло-одку мне!

Сзади, словно бы ответ на его призыв, прозвучала еще одна очередь, пули с дымом изрубили застойную воду, и Бобылев вновь прокричал отчаянно:

– Не-ет!

Крик не помог ему, родил лишь несколько насмешливых возгласов, да грубый хохот на берегу. Сразу в нескольких местах поднялись люди, Бобылев увидел их, сжался, потом взял себя в руки, пересчитал темные, расплывающиеся в воздухе фигуры, возникшие слева, справа, прямо перед ним, на недалекой полоске берега: один, два, четыре, шесть, восемь, двенадцать… Автоматчиков было шестнадцать человек.

Бобылев захрипел, вздернул руку с «лимонкой» над головой:

– Добро пожаловать на тот свет! Понесемся туда вместе. – Он сплюнул в воду. – Всех… всех взорву!

Хотя хрип его был едва различим, выкрик все-таки услышали на берегу и оттуда к Бобылеву принеслось издевательское восклицание:

– Давай, рви! Сразу всех!

– Всех! – взнялся Бобылев над самим собою, стиснул гранату пальцами, в спину его толкнула тугая, потревоженная пулями вода, и он, не удержавись на ногах, повалился на колени.

Тут вода накрыла его с макушкой, он хлебнул ее и чуть не отрубился, поспешно поднялся – побоялся, что в воде потеряет сознание и захлебнется, замотал головой… Попробовал выговорить привычное «Гады!», но язык не подчинился ему, вместо слов Бобылев услышал немое сипение – чужое, не свое; он не сразу понял, что сипит он сам, а поняв, рванулся вперед, уходя с проклятого места.

Чистое, не огороженное камышами пространство ослепило его, он не думал, что на воле может быть столько света, зажмурился, словно опаленный огнем, захрипел, ожидая, что за спиной сейчас вновь раздастся автоматный стук, но очередь не раздалась и он понял: сейчас его будут брать.

«Накося, выкуси!» – мелькнуло в голове обреченное, он хотел что-то сказать, но не смог, язык окончательно отказался повиноваться ему, Бобылев увидел, как из-за молодого дубняка поднялись автоматчики и стали по одному скатываться вниз, к воде.

«Все, играть со мною в прятки они больше не будут. Сейчас начнут накидывать сеть. Хы-ы-ы!»

Говорят, что перед смертью, в самом преддверии ее, находясь уже в предбаннике чистилища, человек видит все, что он успел прожить и пережить, прошлое прокручивается передним, как кадры медленного кино, – прокрутится и перед Бобылевым, он увидит лики людей, которые были ему дороги, но уже ушли, их нет, увидит и тех, кто жив, в том числе и отца, оставшегося в Краснодаре; увидит лицо матери, которой уже нет – ушла маманя в мир иной, но… Ничего этого Бобылев не увидит.

Увидел совсем иное – в светлом, залитом утренним розовым сиянием пространстве он неожиданно засек длинную гибкую пиявку, которая в следующий миг распрямилась и превратилась в толстую черную змею, он понял – это к нему возвращается прошлое, совсем недавнее прошлое – теплые дни начала осени, когда он впервые встретился с Шотоевым.

Перед самой встречей, минут за десять, лежа на зеленой мягкой траве, он наблюдал за тем, как змея опускала на землю пляшущего в воздухе неосторожного жаворонка; так сейчас на землю опускают и его. Серые губы горестно шевельнулись, Бобылев поймал глазами теплый розовый свет, льющийся из далекой выси, сделал несколько шагов к берегу, на котором находились омоновцы. Те мгновенно выставили перед собой темные стволы автоматов. Бобылев растянул губы в мстительной улыбке, потом сгорбился и прижал «лимонку» к животу.

Нагнувшись, зачерпнул ртом воды, нагнувшись, отцикнул от себя пахнущую тиной струю, глянул исподлобья на сливочную головку солнца, перевел взгляд на берег, украшенный пятнистыми фигурами, и прохрипел, разом обретая спокойствие:

– С-суки!

Медленно погрузился в воду – с головой ушел в нее, сделал несколько коротких шагов и, продолжая прижимать гранату к животу, дернул предохранительное кольцо.

В мозгу сами по себе начали громко отсчитываться секунды: «Одна… вторая… третья…» Лицом он повалился вниз, и когда он ткнулся головой в мягкий, смешанный с песком ил, граната взорвалась.

Над рекой поднялся плотный, с кудрявым черным султаном столб, взрыв смел с ближайших деревьев остатки листвы, поднял в воздух несколько птичьих стай, всполошил здешних ленивых уток и тем все завершилось.

На берегу стояли ошеломленные омоновцы, к воде также подошли те, что очередями выгоняли Бобылева из камышей на чистое место.

– Вот и все, – негромко, со странной печалью проговорил Головков, – была жизнь и не стало ее. Честно говоря, я не думал, что конец будет такой.

– Я же сказал, что удачной охоты не получится. – Лысенко звонко цокнул языком, звук был такой, словно боёк вхолостую ударил по пятке патрона. – Говорил, да?

Головков посмотрел на него внимательно и ничего не сказал в ответ.

Повернулся к воде, вгляделся в нее. В широком черном пятне поднятого на поверхность ила возникли несколько красных кровяных полос и тут же исчезли – кровь Бобылева быстро растворилась в воде.

– Сейчас он всплывет… Он должен всплыть, – произнес Лысенко, вглядываясь в черный клуб, продолжавший распространяться в течении. Неожиданно на поверхности клуба показалась расправленная, будто полотенце для просушки, тряпка, развернулась, словно флаг, и снова ушла под воду. Вполне возможно, что эта тряпка принадлежала Бобылеву. – Он должен всплыть? – голос Лысенко обрел вопросительную окраску.

Головков вновь внимательно посмотрел на него.

– Не знаю, – проговорил он.

– В практике ведь как: пока в человеке не лопнет мочевой пузырь, он лежит на дне, как только лопнет – всплывает. Он же должен всплыть – внутри все вырвала граната, никакого пузыря не осталось.

– Может быть, – Головков неопределенно покачал головой, – а может и не быть.

– Почему?

Подполковник и на этот вопрос не ответил. Сказал только:

– Надо вызывать водолазов. Пусть осмотрят дно реки.

– Давай подождем еще минут десять, – предложил прокурор, словно бы эти десять минут могли сделать погоду, Головков считал, что не могли, но, уступая прокурору, согласно наклонил голову. Подождав немного, проговорил неожиданно жалобно: – Курить хочется.

Прокурор спросил участливо:

– Что, опять зуб?

Головков отрицательно покачал головой.

– Нервы?

– Нервы в порядке, хотя… – Он сделал несколько сложных движений руками, показывая, что внутри у него – некий раздрай, неразбериха и дело это для него – неожиданное.

Казалось бы – радоваться надо было – не стало матерого волка, от начальства теперь будут поступать не только выговоры, домой можно будет даже уходить пораньше, а облегчения нет… И внутри неспокойно. Более того – возникло ощущение, словно он что-то потерял, теперь у него появится новая забота – вернуть потерянное.

Неужели это связано с матерым преступником Бобылевым или есть какая-то другая причина?

Черный густой клуб ила, распустившийся гигантским грибом в воде, понемногу разредился, сплавился по течению вниз, но тело Бобылева не всплыло. Хотя река и была мелкая, решили все-таки пригласить водолаза – в мелкой реке было несколько глубоких рыбных ям.

Водолаз, прибывший с помощником из Краснодара, обследовал все речные омуты на расстоянии четырех километров вниз по течению, но тела Бобылева не нашел.

– Незадача, – пробормотал Лысенко, – мистика какая-то… Может, Бобылев ушел? Имитировал взрыв, отвлек наше внимание, а сам низами, низами, под водой тихонько в сторону, проплыл метров двести и благополучно вылез на берег? – Лысенко помрачнел, в глазах его появилась непривычная жесткость. – Могло такое быть?

– Не могло, – отверг такое предположение подполковник. – Мы по Бобылеву собрали всю информацию, какую только можно было собрать. Так вот – плавает он, как топор. Барахтается по-собачьи, по-бабьи, выгребает кое-как, но на большее не способен. И тем более не способен проплыть двести метров под водой.

– Мда, – поразмышляв немного, согласился Лысенко, – значит, бандита не стало.

Отрядили два десятка омоновцев на прочесывание камышей, те прошлись по зарослям частой гребенкой и также ничего не нашли. Командир омоновцев майор Кузьмин лишь недоуменно разводил руки в стороны и повторял слова прокурора:

– Мистика какая-то!

– Может, под корягу где-нибудь затянуло? – предположил Лысенко. – Зацепился рубахой за сук и не может всплыть?

– После такого взрыва одежды на нем вообще не должно остаться, – сказал Головков, – взрыв содрал с него все целиком, плавает теперь этот деятель голый… – Он глянул на Лысенко и понял, о чем тот сейчас думает – о следственных экспериментах.

В суд по делу о банде надо будет представить неопровержимые доказательства и если тело Бобылева не будет найдено, могут возникнуть сложности. Пока не всплывет какая-нибудь полугнилая бобылевская косточка.

– Не огорчайся, – сказал Головков прокурору, – еще не вечер…

Подполковник оказался прав: через четыре дня тело Бобылева было найдено в шести километрах от хутора, оно выплыло на длинную и острую, словно средневековый меч, косу, – страшное, изуродованное, с лопнувшими глазами и одной рукой, – вторая рука, та, в которой он держал «лимонку», была оторвана. Вместо живота у Бобылева зияла дыра – взрыв выдрал у бывшего технического директора «Горной сосны» живот целиком вместе с тем, что находилось внутри, вырубил кусок позвоночника вместе с мышцами.

Повидавшего немало страшного в жизни Головкова даже передернуло, когда он увидел труп. Подполковник приказал:

– Провести экспертизу, составить протокол, сфотографировать на черно-белую пленку и – зарыть!

Тем же вечером он поехал домой пораньше – впервые за последнее время. Осень по-прежнему продолжала дружить с летом и отворачивала лицо от зимы, хорошая погода радовала людей.

Федотыч неспешно крутил баранку, аккуратно объезжал рытвины, ругался, ни к кому конкретно не обращаясь: «Вот окаянные, совсем про дороги забыли», обращал внимание на девчонок, попадавшихся в пути – видно, в молодости он был охотником-промысловиком по этой части, щурился, ловя глазами красноватые печальные лучи заходящего солнца, и вдруг приподнялся на сиденье:

– Гляньте-ка, товарищ подполковник, впереди наша Жанка с прокурором под ручку идет! – Он ткнул в пятнистый от неровного вечернего света тротуар.

Прокурор шел с Жанной не под руку, Федотыч ошибся, он держал ее за руку и бережно, словно царицу, вел по исщербленному жалкому тротуару в будущее. Подполковнику сделалось неловко – будто подсмотрел что-то в замочную скважину, – и сказал водителю:

– Давай-ка, Федотыч, съезжай в проулок, не будем беспокоить молодых людей, – и когда машина свернула в мрачноватый, с высокими заборами проулок и едва не застряла в глубокой, в половину колеса яме, добавил: – Бедный Ерохов, ему здесь совершенно ничего не светит.

– Да, товарищ подполковник, – согласился с шефом Федотыч, – напрасно он обламывает здешние цветники.

– Не только цветники – дорогие розарии, – уточнил Головков, потом примирительно произнес: – Жанна стоит этого.

– Ну, Жанка, ну, Жанка! – Федотыч восхищенно покрутил головой и перешел на шепот: – Йэх, сбросить бы мне годков тридцать! – Он снова покрутил головой и сладко причмокнул языком.

Впрочем, даже если бы Федотыч сбросил не тридцать лет, а все сорок или сорок пять, у него все равно не было, как и у Ерохова, ни одного шанса покорить Жанну.

Подумав об этом, подполковник устало закрыл глаза. Ему хотелось домой, очень хотелось домой… И чем быстрее – тем лучше.