Бобылев двигался по оживленной южной трассе недолго, вскоре он вновь свернул на безлюдный проселок, проскочил небольшую справную станицу, встревожил гусей, которые, сбившись в два горластых гогочущих стада, выясняли отношения друг с другом, свернул в кудрявый, еще не обтрепанный жесткими осенними ветрами светлый лесок, остановился.

Воздух был наполнен тревогой, он чувствовал горечь тревоги едва ли не физически, ощущал вкус, запах, мог, наверное, даже взять воздух на язык и разжевать его. На лице Бобылева резко проступили оспяные выковырины, виски и щеки потемнели, будто обсыпанные порохом.

Он огляделся, стараясь засечь всякое, даже малое движение между стволами – неспешный полет листа, мельканье птичьей мелкоты, перепархивающей с одного места на другое, замер на несколько мгновений – не слышно ли каких-нибудь голосов неподалеку?

В эту пору народ любит наведываться в леса – из чисто эстетических, скажем так, соображений, поскольку все, что можно было взять от леса, он уже взял, в лесу ныне очень красиво, ярко, нарядно, звонко. Бобылев сплюнул на землю:

– Тьфу!

Потрогал рукой теплый капот машины, движение было благодарным, бережным, так, наверное, казак относится к своему коню, выручившему его, – затем достал из бардачка запасные пластиковые номера, пучком листвы стер грязь с номеров настоящих и наклеил на них пластиковые. Проверил, нет ли где под пленкой воздушных пузырей, зазоров, отслоений, дефектов не было, и он остался доволен.

Через десять минут двинулся дальше – также проселочной дорогой, аккуратно объезжая посты ГАИ и разные узловые точки, где можно встретить милиционеров; Бобылев держал путь к своему дяде – егерю, жившему на далеком кордоне.

Он кожей своей ощущал, что его обкладывают, пробуют вычислить и задержать, вполне возможно, что останавливают такие же зеленые «Жигули», проверяют документы.

– Хрен вы меня задержите, – не выдержал он, показал желтые прокуренные зубы. – Накося! Получите! – Он сложил пальцы в популярную комбинацию. – Ешьте до блевотины!

До дяди он добрался без происшествий, в сеть, накинутую на Краснодарский край, не попал: слишком крупной была ячея. Дядя сидел у себя в домике и вечерял, как он называл свои обильные ужины – лущил сильными толстыми пальцами куриные яйца, пил водку из литровой заморской бутылки с броской этикеткой «Заморская», заедал дикой уткой, порезанной на куски, и рыбой – мелкими, сладкими, наловленными в лесном озерце карасями.

– Ба, племяш! – Увидев Бобылева, он громко хлопнул руками по коленям, улыбка растеклась по его широкому довольному лицу. – Садись, гостем будешь!

В гостях у дяди находилась густобровая справная казачка с темным карминным румянцем, плотно припечатанным к щекам.

– А ты, дядюшка, выглядишь во! – взглянув на казачку, Бобылев показал дяде большой палец. – Огурец!

Дядя захохотал, широко повел рукой по пространству:

– Садись, не стой… В ногах правды нет. Перекуси, а потом о деле будем говорить. Водки выпьешь?

– Нет, я за рулем.

– Напрасно. Водочка такая, что не каждому на стол попадает, – дядя пощелкал ногтем по боку нарядной бутылки, – сам Ельцин, говорят, пьет только такую, и с ним еще некоторые избранные лица. – Он лихо пристукнул пальцем по горлу, довольно засмеялся.

Конечно, дядя, как обычно, привирал, этим он отличался с молодости, – и явно в посуду из-под президентской водки налил водку обычную, какого-нибудь темрюкского или приморско-ахтарского происхождения, сучок, от которого через три минуты появляется икота, а через десять – потребность наклониться над унитазом и очистить желудок. Вообще-то дядя старался повыгоднее выглядеть перед казачкой, это он, как сам выражался, «заливал баки».

– Нет, спасибо, – окончательно отказался от «кремлевской» Бобылев. – Кусок утки я, пожалуй, съем, и карасей отведаю, а вот от водки воздержусь.

– Ну-ну. – Дядя налил водки себе, налил казачке, церемонно с нею чокнулся, поклонился, как герой из старого фильма, где люди очень вежливо относятся друг к другу, соблюдают этикет и расточают такие улыбки, что сразу хочется попросить чаю без сахара. – Дай бог, не по последней, – громко провозгласил дядя и одним махом опрокинул в себя старый граненый лафитник, из которого любил пить водку.

То, что он пил водку только из лафитника, Бобылев помнил с детства и не раз удивлялся странности дяди. Вино либо, скажем, коньяк дядя пил из другой посуды: из стакана, фужера, мог из обычной кружки, которой черпают воду из ведра, один раз видел даже, как пил из ладоней, поскольку посуды под рукой не оказалось – портвейну ему налили в ладони и дядя легко с этим справился. А потом ладони еще и облизал, похвалил: «Однако вкусно… Добавки нет? Жаль!»

– Ешь, ешь, племяш. – Дядя одобрительно хлопнул Бобылева по спине.

Минут через десять он, насытившись, отвалился от стола и, расстегнув пряжку ремня на брюках, потребовал строго:

– А теперь докладывай, с чем пожаловал?

Бобылев чуть не вздрогнул: слишком внезапным оказался вопрос, но на лице его ничего не отразилось, он спокойно взял с лавки полотенце, вытер им руки, произнес дружелюбно:

– Да вот, в отпуск меня выпихнули… В несезон. Ныне ведь как: все хозяйства кооперативные, хозяин, который платит деньги, не спрашивает, когда ты хочешь пойти в отпуск, летом или в бархатный сезон, в золотом сентябре, выпихивает, когда хочет…

– Мда. – Дядя неожиданно трубно захохотал, притянул к себе густобровую казачку. – В наше время, при советской власти, это происходило по другому, обязательно спрашивали: «Бобылев, ты потных баб любишь?» – «Не-а!» – «С тобой все ясно. В отпуск пойдешь зимой».

– Сейчас речи ведут другие. Вызывает хозяин и говорит: «С завтрашнего дня я чтоб две недели не видел тебя на работе!» – «А отпускные?» – «Пока без отпускных! Вернешься – поговорим».

– Что хотят, то демократы с нашим братом и делают, – удрученно проговорил дядя. Покрякал в кулак. – Значит, ты хочешь у меня тут, на кордоне, пожить?

– Ну, не обязазательно на кордоне, можно на каком-нибудь хуторе, поскольку у меня ни на Анталью, ни на Хургаду денег нет.

– Больно интересно ты, племяш, выражаешься… И слова какие знаешь. С одного раза не выговоришь, непонятные какие-то: то ли матерные, то ли еще какие.

– Нормальные слова. Хургада – это курорт в Египте, Анталья – то же самое в Турции.

– Ты чего, племяш, новым русским заделался?

– В том-то и дело, что не заделался. Если бы заделался – поехал бы туда либо на Канарские острова.

– Ладно, племяш, устрою я тебе Канарские острова на хуторе. Только ты ведь там заскучаешь.

– Не заскучаю. На уток с ружьишком схожу, снежок ежели выпадет – за зайцами побегаю, не выпадет – на кабана поохочусь. Найду себе занятие.

– Молодец! – похвалил племянника дядя. – Люблю неунывающих людей!

Он устроил Бобылева на старый, еще помещичьей поры хутор, в центре которого стоял добротный, сложенный из темного, хорошо обожженного кирпича дом с двумя квадратными облупленными колоннами – прихоть владельца, который когда-то жил здесь… Сейчас хутор разросся, превратился в маленькое уютное сельцо, имеющий даже собственный магазин с хорошим запасом спиртного, консервов, «сниккерсов» и компота в железных банках.

Семей на этом хуторе ныне обитает пять, одна коренная, состоявшая из прямых потомков хозяина, и четыре – из числа послевоенных переселенцев… – Прибыли господа со стороны.

В доме таких переселенцев и нашел приют Бобылев. Со стариком – плешивым и важным, опирающимся на дубовую клюку, Андрианычем дядя Бобылева был в приятельских отношениях, за регулярные поставки кабанятины, уток, зайцев, Андрианыч одарял егеря таким чистым и вкусным первачом, что его от заводских напитков невозможно было отличить. Когда-то Андрианыч хорошо воевал на фронте, командовал ротой, имел четыре ордена, один из них – редкий, Богдана Хмельницкого, полученный за форсирование Днепра, после войны работал в различных строительных организациях – в основном прорабом, также заработал кучу наград, а к наградам – порчу на оба глаза.

Организм у Андрианыча был крепким, два стакана первача, принятые за ужином, переваривал легко, а вот глаза у него совсем сдали, он и сам не мог понять, видит он или нет?

– Андрианыч, я к тебе постояльца привел, возьмешь? – Дядя вплотную приблизил свое лицо к лицу старика.

Старик всмотрелся в широкую, как автомобильное колесо, добродушную дядину физиономию, заулыбался обрадованно:

– Возьму, отчего не взять-от? Места много, в компании веселее будет. А кто постоялец?

– Да племяш мой. Он в отпуске находится, но по деньгам, по зарплате нынешней, только Ельцин и может позволить себе полноценный отдых. Племяшу денег даже на вареную морковку не выдали… Того, что у него сейчас шуршит в кармане, хватит лишь на пару раз сходить в кино. Вот он и приехал к нам.

– Правильно сделал, – одобрительно наклонил голову Андрианыч. – Ну что, по стаканчику опрокинем? Я тут по новой технологии такой напиток изготовил – м-м-мэ!

– Грех не опрокинуть, – расплылся в веселой улыбке дядя, – а что за напиток, позволь спросить?

– Чесночный. Пьешь его и будто бы хорошей колбасой закусываешь. Все происходит параллельно.

– Давай! – воодушевился дядя и лихо рубанул рукой воздух.

Кроме Андрианыча в просторном теплом доме жила еще махонькая, как воробей, очень тихая старушка – последняя жена хозяина, которую не видно было и не слышно, да еще наездами бывала дочка с семилетним ребенком. Если каждому жильцу выделить по комнате и одну, самую большую, отвести под общие обеды и вечерние бдения, то в доме останется еще три свободных комнаты. Построился Андрианыч с размахом – недаром прорабом был.

Бобылеву отвели просторную комнату с двумя окнами, выходящими на огород. Дядя оглядел «апартамент» и остался доволен. Припечатал широкую ладонь к спине Бобылева, позавидовал неожиданно:

– Счастливый ты! Отпускник. А я сколько ни работаю, только два раза в отпуске и был. За все остальные брал компенсацию.

– Да у тебя вся жизнь – отпуск.

– Не скажи, – протестующее протянул дядя, – это только со стороны кажется, что жизнь у меня – клубника со сливками, а на деле она тяжелая, потная. По лесу пробежек в день, знаешь, сколько приходится делать? Зайцам это даже не снится. А браконьеры со своими стволами… Сколько их в лесу? Да в скалах здешних? Сидят за каждым пнем, в грудь егерю целятся. Если расстояние позволяет – стреляют.

– Страхи Господни! – не выдержав, воскликнул Андрианыч, громко ударил тяжелой палкой по полу. – А распознать их? И головой в собственную задницу? А!

– Как распознать? Разве у него на морде написано, что он опасный человек, браконьер с охотничьим карабином? На морде у него прежде всего написано, что он – благочестивый гражданин. Очень послушный, весь из себя такой, – дядя помотал в воздухе ладонью, – положительный… А на деле – пробы ставить негде. Ну ладно, Андрианыч, кончаем разглагольствования, – угощай своим чесночным коньяком.

Через час Бобылев отвез изрядно захмелевшего дядю, икающего от нагрузки и о чем-то вяло размышляющего, – в поддатом состоянии он очень любил пофилософствовать, – на кордон, сдал на руки тугощекой густобровой казачке.

– Й-йэх, назюзился! – беззлобно проговорила та, привычно подсунулась под тяжелое дядино тело и поволокла его в дом.

– Помочь? – запоздало предложил Бобылев.

– Не надо. Я привыкла.

Когда ехали на хутор, к Андрианычу, дядя нехотя и неловко, словно бы извиняясь перед Бобылевым, рассказал, что это за казачка? Беженка из Казахстана. Сама-то она здешняя, из-под Краснодара, но замуж вышла за лихого тракториста – покорителя целины и, соблазненная романтическими рассказами о тамошней жизни, отбыла с мужем в ветреный, голый, без единого деревца поселок, расположенный под Целиноградом.

Когда распался Союз, их с мужем буквально вытеснили оттуда. В великой печали погрузили они вещички в старый дырявый вагон, нанятый за огромные деньги, и отчалили в Россию, домой. Пока ехали, половину имущества забрали разные инспектора-проверяльщики, нюхачи-таможенники, представители новой демократической власти, крепколицые пограничники с собаками – в общем, все постарались отщипнуть свою долю, исключений не было; вторую половину имущества пришлось продать.

Муж подхватил в долгом путешествии скоротечную чахотку и сгорел в считанные полгода. Хоронить его было уже не на что. В общем, вернулась Любовь Зарубина на родину без всего. Словно бы и жизни прожитой, и добра в ней приобретенного не было. Родственники не приняли ее – не надо, мол, было уезжать. Так она и очутилась на лесном кордоне у пожилого егеря. Деваться ей было некуда.

– Пусть живет, – с разрешающим вздохом молвил дядя. – Что баба, что собака – все едино.

Казачка верно служила дяде – вон, поволокла его в дом. Бобылев, не попрощавшись, развернулся посреди леса и уехал на хутор.

По дороге сделал остановку и еще раз провел ревизию своему оружию. Автомат Калашникова, совершенно новый, если продать, долларов пятьсот за него точно дадут, два рожка, ПМ – пистолет Макарова, пара обойм к нему, три гранаты-«лимонки». Еще нож – старый верный спутник. Арсенал, в общем-то, неплохой.

Деньги… Деньги тоже были. На полмесяца хватит, а там видно будет. Деньгами, конечно, придется заняться. Как, где взять их, Бобылев пока не представлял и ломать себе этим голову пока не хотел. Захлопнул дверь кабины и поехал дальше.

Утром он проснулся от странной опасной тишины и не сразу сообразил, где он приземлился, на каком языке следует объясняться и вообще, что с ним?

Окошко в комнате было приоткрыто, и свежий утренний ветер трепал легкую ситцевую занавеску, натянутую на пеньковый шнур. Было тихо. Очень тихо. Бобылев сунул руку под подушку, нащупал пистолет. Помял пальцами подушку на другой стороне – там лежала «лимонка».

Он приподнялся, заглянул в окно – над ровными сиреневыми грядками огорода поднимался легкий пар. Похоже, ночью прошел тихий дождик – чуткий Бобылев его не услышал, – и сейчас, под лучами раннего солнца земля отдавала полученную влагу. На далеком плетне, в конце огорода сидели две вороны и, пригретые солнцем, мирно дремали. День обещал быть роскошным и, несмотря на позднюю осеннюю пору, – совершенно летним.

Бобылев не мог понять, что родило в нем острую опустошающую тревогу. Может, кто-то сидит под подоконником? Он взвел пистолет в боевое положение и выглянул в окошко.

Внизу никого. Лишь на пожухлом подорожнике, увядающем под окном, валялась треснувшая пластмассовая игрушка: то ли конь, то ли слон, то ли еще кто-то.

Вдруг раздался крик, который заставил Бобылева вздрогнуть, он поспешно втянулся назад в комнату и в следующий миг рассмеялся: кричал-то обычный, хотя и очень голосистый петух. Петух ликовал, славил то, что видел, звал к себе непутевых подружек, был рад тому, что жив, не плавает в супе, что светит ласковое солнце и земля от него обрела дивный розовый цвет и вообще весь мир стал розовым. Бобылев выругался и поставил пистолет на предохранитель.

Посмотрел на часы. Было семь утра – время для города раннее, а для сельской местности, где народ привык подниматься вместе с зарей, – самый раз. Бобылев облегченно рухнул на постель, повозил головой по подушке, нащупал затылком гранату; невольно подумал о том, что отныне гранату-«лимонку», а еще лучше – пару лимонок, пистолет и нож надо будет всегда, каждый день носить с собой. Куда бы он ни шел, где бы ни находился…

О вчерашнем думать не хотелось. Как и почему они провалились, вряд ли он сумеет разобраться – для этого нужно и мертвых оживлять и пленку раскручивать в обратном направлении. Но ни в город, ни тем более – в особняк товарищества он уже не поедет – слишком велик риск. Пока надо отсидеться здесь, отдышаться, осмотреться, послушать радио, почитать местные газеты, посмотреть телевидение – собрать информацию, словом. А будет собрана информация, тогда и станет все ясно.

Он затяжно, с надрывом вздохнул, перевернулся набок и вновь вздрогнул от громкого петушиного крика, раздавшегося чуть ли не над самым его ухом, выругался и поглубже натянул на себя одеяло.

Очнулся уже часов в десять. В комнате стоял хозяин и, пробуя нащупать глазами свет, льющийся из окна, скрипуче посмеивался.

– А спать ты, парень, очень даже горазд.

– Что еще делать в отпуске? – Бобылев зевнул. – Да в осеннюю пору? Только спать.

– Ты, парень, женатый будешь или нет? А то я у дядька твоего вчера не спросил.

В Бобылеве возникло злое протестующее чувство: и чего этому одуванчику от него надо? – в следующий миг он подавил в себе раздражение, ответил, стараясь, чтобы голос его звучал как можно доброжелательнее:

– Нет, не женатый.

– Что, невесту себе еще не нашел?

– Похоже, не нашел. – Бобылев вновь зевнул, потянулся, захрустел костями.

– Ишь ты, звук какой богатырский, – отметил Андрианыч, сделал два неловких шага. – Вглядываюсь, вглядываюсь в окошко, а света не вижу. У меня раз на раз не приходится. В одни дни вижу лучше, в другие хуже.

– А операцию не пробовали сделать?

– Зачем? – просто и горько спросил Андрианыч. – В мои-то годы? Да и денег у меня таких нет. Я уж в могилу пойду таким, какой есть.

– Мда, – Бобылев вяло махнул рукой, – все мы сидим в заднице, весь народ… В большой заднице.

– Ко мне дочка сегодня приедет, – неожиданно сообщил Андрианыч, – очень гарная дивчина… Приглядись.

Бобылев не удержался, растянул губы в улыбке: вона, какой добрый старик, даже дочь свою под него подкладывает… Старику он ничего не ответил.

– А вдруг приглянетесь друг дружке, – с ясно обозначившейся в голосе надеждой произнес Андрианыч, – а? У меня очень хорошая дочь. Только вот… в семейной жизни у нее не все ладится.

– Ладно, – пообещал Бобылев без всякого энтузиазма. Про себя подумал: «Знал бы ты, дед, кому девку сватаешь – не стал бы так стараться».

– Ведь ты же инженер… – Надежда, минуту назад возникшая в голосе старика, внезапно обрела силу, у него даже губы задрожали при мысли, что он может устроить судьбу родного существа, – правда?

– Правда. – Бобылев, все поняв, не стал его разочаровывать.

Дочь старика приехала к вечеру. Она носила короткие обесцвеченные волосы, серую одежду, была неприметна и, что вызвало улыбку у Бобылева, – «отзывчивая». Так о ней отозвался отец. Наверное, она действительно была отзывчивой – за ее юбку цеплялся черноголовый, кучерявый, похожий на арапчонка ребенок.

«Кому-то доверилась, отозвалась встречным движением – теперь с гуся того не имеет ни сала, ни мяса, ни яиц, ни пуха, – хмыкнул про себя Бобылев, – ни пера, ни лап с перепонками…»

Дочь старика звали Розой. Она картавила. Сложив ладошку ковшиком, сунула этот ковшик Бобылеву и застенчиво проговорила:

– Лоза.

Тот не сразу понял, что женщина не выговаривает «р», переспросил удивленно:

– Лоза? Такое имя?

– Не Лоза, а Лоза, – поправила его Роза, улыбнулась прежней скромной улыбкой, это была улыбка школьницы, стесняющейся своего учителя, и, присев в книксене, проворно подхватила своего ребенка за руку: – Пошли, Еголка!

Тот испуганно таращился на Бобылева и дергал крохотным губастым ротиком, готовясь заплакать.

Приезд Розы не воодушевил Бобылева, как того хотелось Андрианычу, он мрачно сжал губы и некоторое время просидел у себя в комнате без всякого движения – размышлял, что делать ему дальше. Надо бы наладить связь с Шотоевым, с Лехой Пыхтиным, если, конечно, с ними все в порядке, но как наладить эту связь? Стоит сделать одно неосторожное движение и его засекут.

Он был уверен, что засветился перед оперативниками из милиции, его взяли на кончик перышка и зафиксировали в милицейских бумагах – доказательств этого не имел, но чувствовал, что так оно и есть. Ведь для краснодарской милиции он не был темной лошадкой, местные оперативники про него знали все. Во всяком случае, больше, чем он знал про себя сам. Это точно.

И конечно, появление лишних людей на хуторе никак не ободряло его – наоборот, вызывало глухую тревогу, настороженность, некую бессильную злость, ощущение, что у него связаны руки, он ничего не может сделать… Нюх у Бобылева был отменный, – как у волка, не раз побывавшего в передрягах.

Он пристроил на поясе гранату, прикрыл ее курткой, сделал несколько движений, проверяя, видна «лимонка» или нет, когда он поднимает поочередно руки, либо обе сразу, когда он наклоняется… «Лимонка» не была видна. Рядом с первой гранатой повесил вторую.

В приотворенное окошко комнаты залетал вечерний ветер – он, как и утром, был также приятен, приносил запах сухих трав, грибов, чего-то вкусного, сельского, домашнего. Городские ветры так не пахнут.

Солнце уже село, на безмятежную розовину заката наползла тяжелая темная полоса, выдавила ее, воздух загустел.

В комнату заглянула Роза.

– Пожалуйте с нами на ужин, – манерно пригласила она. – Будем отмечать мой приезд.

Бобылев сидел за столом сосредоточенный, угрюмый, – поковырял вилкой в горке тушеной с дикой утятиной картошки, потом отодвинул тарелку в сторону.

– Чего так? – обиженно спросила Роза. – Не нравится?

Странное дело, если в первый раз, когда он увидел Розу, все пропущенные в словах, не выговоренные в речи «р» бросались в глаза, то сейчас это вообще не замечалось.

– Почему не нравится? Нравится. Просто аппетита у меня почему-то нету, – пожаловался Бобылев.

– Не заболели ль?

– Вроде бы нет.

– А моего бимбера выпьешь? Чесночного? – предложил Андрианыч. – Дядька твой расхваливал до семи небес, целый бочонок заказал.

– Немного выпью. Для пробы. Я ведь того… – Бобылев выразительно щелкнул пальцем по кадыку, – малопьющий.

Андрианыч неожиданно гулко, с каким-то странным громким бульканьем, возникшим в глотке, захохотал.

– Ага, – прекратив хохотать, сказал он, – это популярная порода людей. Пьют, пьют и говорят, что им все мало.

Вона, оказывается, что и в эту жизнь иногда проникают городские анекдоты. Впрочем, анекдот этот имел такую длинную бороду, что… В общем, волосы в этой бороде переплелись с плесенью. Андрианыч налил самогона в стакан – наливал он на ощупь, ориентировался по звуку и ни разу не ошибся, приладился к этому делу и научился не ошибаться, седые кустистые брови его сомкнулись строго, когда он придвинул стакан Бобылеву:

– Пей!

– Мне этого много!

– Пей! – требовательно произнес старик. – Это нужно для прописки в моем доме.

Вздохнув, Бобылев повел головой в сторону, словно бы ему давил на горло тесный воротник, понюхал напиток – он был совершенно лишен сивушного запаха, пахнул чесноком, еще чем-то крепким и вкусным – кажется, травами, еще Бобылев уловил запах дубового листа, демонстративно вздохнул, показывая, как не хочется ему пить самогонку, но не уважить хозяина он не имеет права, поднес стакан ко рту и залпом выпил. Роза захлопала в ладони:

– Браво!

В ответ Бобылев скромно и кротко, будто послушный школьник, улыбнулся и поднес к носу сложенные в щепоть пальцы, понюхал их, как гвоздичку.

– Вы закусывайте, закусывайте, – засуетилась Роза.

– Я уже закусил. – Бобылев показал ей щепоть. – Самая вкусная еда. И надежная – никогда не заветрится, не закиснет и главное – всегда с собою.

Роза хихикнула. Она вообще, выпив одну стопку, становилась очень веселой, палец ей покажешь, она обязательно рассмеется.

Ночью Роза пришла к Бобылеву. Сама. Неслышно открыла дверь – чуткий Бобылев даже не услышал, не ощутил, как распахнулась дверь его комнаты, лишь почувствовал движение воздуха над головой, потянувшегося в полураскрытое окно, да еще засек, как шевельнулась, зашуршала занавеска…

Он открыл глаза, приподнялся на постели. К нему на ощупь приближалась Роза, едва приметная в темноте комнаты, неслышная, одетая в белое. Бобылев все понял и подвинулся, освобождая ей место рядом на кровати.

Роза обхватила руками его голову, притянула к себе, дохнула жарко в макушку и вскарабкалась на Бобылева.

А Бобылев неожиданно поймал себя на мысли, что у него давно не было женщины и он, по натуре своей очень спокойный, холодный (как он сам считал), соскучился по податливому горячему телу. Роза была именно такой – горячей; несмотря на скромную внешность, обладала телом принцессы, была нежна, она заставила Бобылева забыть самого себя, он провалился в сладкую негу, в нечто такое, чему и названия нет, и выплыл из этого состояния лишь под утро, когда уже начало светать, а неподалеку горласто и жизнелюбиво заорал знакомый петух.

Роза молча выскользнула из-под бобылевского одеяла и, ни слова не сказав ему, исчезла так же внезапно и беззвучно, как и появилась. Некоторое время Бобылев ошалело смотрел на дверь, соображая, что произошло, может быть, он чем-то обидел Розу, но потом понял, что ничего не произошло, просто у Розы такой характер, и опять повалился на подушку.

Проспал он до десяти часов утра, очнувшись, с хрустом потянулся, зевнул, подумал о том, что в такой простой деревенской жизни, лишенной особых развлечений, очень непритязательной, есть немало хорошего, и если его все-таки обложат и придется покинуть этот славный хутор, то, может быть, и стоит всплыть где-нибудь в Новосибирской области или Хабаровском крае, в одной из тамошних деревенек, обзавестись хозяйством, буренкой, утками и поросятами, широкобедрой женой и успокоиться под чужим паспортом до конца дней своих… Он снова с хрустом потянулся, зевнул и свесил ноги с кровати. Откинув занавеску, глянул в окно, увидел розовую теплую землю и петуха, стоявшего неподалеку на одной ноге. Заметив в оконце Бобылева, петух горделиво вскинул голову.

– Ко-ко-ко! – подразнил его Бобылев. Подумал о том, что в этот раз петух орал не так оглашено и не будил его каждые двадцать минут, как вчера. В этот раз петух вел себя более деликатно. – Ко-ко-ко, – снова подразнил его Бобылев.

– Ко-ко-ко, – неожиданно ответно проговорил петух.

Бобылев рассмеялся:

– Ну вот, мы с тобою и нашли общий язык.

Когда Бобылев умывался, к нему, постукивая палкой, подошел Андрианыч и, помяв пальцами подбородок, проговорил одобрительно:

– Ну-ну!

– Доброе утро! – стараясь быть приветливым, поздоровался Бобылев.

– Ты это самое, – просительно произнес старик, – ты Розу не обижай. Не то ее в жизни обижали столько, что… – он широким движением отвел в сторону руку с палкой, – на несколько человек этих обид хватит.

– Да я не похож на тех людей, которые обижают, – сказал Бобылев и про себя рассмеялся: знал бы дед его биографию!

– Потому и прошу, – старик по-дворянски коротко наклонил голову, – что знаю: не обижаешь… А тех, кто обижает, я бы и просить не стал. – Старик вздохнул, стукнул клюкой по земле и внезапно спросил: – Не скучно тебе тут?

– Нет.

– А чего на охоту не востришься?

– Да надо съездить к дяде, взять ружье, патроны, чтобы охотиться, а я не делаю это специально – отдыхаю пока, стараюсь не совершать лишних движений.

– Ну и молодец! – произнес старик, поднял мутноватые, затянутые белесой пленкой глаза к небу, нашарил ими желтое, крепкое, словно сочное ореховое ядро солнце, желтый отблеск светила на мгновение отразился в слепом взгляде, оживил его и в ту же секунду пропал. Глаза Андрианыча опять стали незрячими.

Он вздохнул, громко стукнул палкой о сухую землю и ушел. Настроение у старика сегодня было каким-то упавшим – то ли боль, то ли прошлое, в котором осталось много близких людей, то ли сложные думы мучали Андрианыча – не понять.

Днем Бобылев исследовал дом – ему надо было найти надежный тайник для автомата – сухую схоронку, на которой и взгляд не должен задерживаться и сырость внутрь чтобы не просачивалась.

В доме, в комнатах Бобылев такого места не нашел и забрался на чердак. Там и присмотрел подходящий скрадок – под крышей, за стропилами. Там и спрятал автомат.

Вечером он вышел погулять. В тридцати метрах от дома протекала речка – тихая, в заводях, где шустрила, оставляя полосы на воде, рыбья молодь, с густыми камышовыми зарослями, откуда доносилось призывное утиное кряканье – утки здешние не боялись людей, поскольку на хуторе не было охотников, а заезжие стрелки сюда не заворачивали, – чуткие птицы не улавливали ни запахов горелого ствола, ни порохового духа и жили спокойно под самым носом у людей.

Слева и справа по реке имелось два рыбных омута, там старик Андрианыч на ощупь ставил плетеные вентири, случалось, вытаскивал по пять-шесть килограммовых красноперок из каждой плетенки – об этом Бобылеву сообщила Роза; она также скоро появилась на берегу, остановилась рядом с ним, копнула носком босоножки землю.

– В реке водятся редкостные экземпляры сазанов, – сказала она, – по пятнадцать килограммов весом.

– Да это не сазаны, а поросята какие-то, – поддержал разговор Бобылев, – вытащить на берег такого можно только компанией, один человек не справится.

– Ловят их сетью. Здешние мужики пробовали выловить хотя бы одного такого дядю на удочку – ничего не получилось. Ленька Карпов до самого берега довел, тот даже носом в песок ткнулся, а все-таки ушел. Хвостом как жахнул по леске, обрубил ее, Карпову порезал руки и ушел.

– Не повезло мужику, – равнодушно проговорил Бобылев, услышал близкое утиное кряканье, по лицу его проползла завистливая тень. Он вздохнул: эх, ружье бы сейчас!

Хватило бы простенькой одностволки – не обязательно пристрелянной, подогнанной к плечу и глазу, – достаточно было бы кривого дробовика и на ужин у них была бы свежая утятина. Надо ехать к дяде за ружьем и патронами, – надо бы, но только что-то останавливало осторожного Бобылева, он чувствовал опасность: его ищут! О том, почему провалился налет на сельхозакадемию, он не думал – просто не хотелось сейчас думать и вообще, при одной только мысли о том, что произошло, внутри возникала злость, разгорался огонь, а руки сами тянулись к пистолету: хотелось разделаться с теми, кто в этом виноват. Но кто виноват, кто именно? Кто сдал их?

Нет ответа на этот вопрос. Бобылев присел, вгляделся в камыши. Роза заинтересованно присела рядом.

– Что там?

– Утки. Совсем непуганые. Палкой убить можно.

Роза плечом приткнулась к плечу Бобылева – ну будто искала защиту, вгляделась в коричневато-блесткий, начавший гнить в воде частокол камышей, приложила ко лбу ладонь:

– Где они? Не вижу что-то.

– А промеж стеблей смотри. Ежели что мелькнет, либо просто шевельнется – это и будет утка.

– Интересно как, – произнесла Роза заинтересованно, – дух даже захватывает.

Бобылев не ответил, промолчал, он напряженно вглядывался в камышовые стебли, ловил там всякое движение и чуть не охнул от досады, когда засек за частоколом, во внутренней заводи целую стаю уток. С шумом втянул в себя воздух.

– Что? – вновь спросила Роза.

– Да утки же, говорю.

– А я их все равно не вижу.

– Ко врачу сходи. Пусть капли пропишет или очки.

– Грубо как!

– Извини, – подумав о том, что ему совсем некстати сейчас ссориться с дочкой Андрианыча, да и с самим стариком тоже, произнес Бобылев. – На охоте человек грубеет, меняется, иногда вообще перестает быть самим собой. Все бывает подчинено только одному – удачному выстрелу. Мысль о том, как сделать этот выстрел и одним патроном поразить три утки, заслоняет все.

– А это возможно – одним патроном три утки?

– На охоте возможно все. А в рассказах про охоту – тем более. Даже на тигра с фанеркой и молотком можно ходить. А на зайца – с бумажным пакетом и клеем.

– На тигра – с фанеркой и молотком? Как это?

– Очень просто. Берешь фанерку в одну руку, молоток – в другую и едешь в уссурийскую тайгу. Там водятся тигры. Выходишь на тропу, встречаешь тигра, он в ярости прыгает на тебя. Ты выставляешь перед собой фанерку, он прыгает, протыкает ее когтями, ты быстро загибаешь когти молотком, и все – тигр прочно пришпилен к фанерке.

– Лихо. – Роза рассмеялась, лицо ее сделалось симпатичным, на щеках появились милые ямочки. – А как с пакетом охотиться на зайца?

– Также очень просто. Берешь обычный бумажный пакет, намазываешь изнутри клеем и кладешь где-нибудь в траве… А зайцы, они звери любопытные, какой-нибудь косой обязательно поинтересуется, что в пакете находится, сунет внутрь голову, пакет к зайцу и приклеится. Вслепую косой налетит на ближайшее дерево и расшибет себе голову. Останется только подобрать его и отправить в суп.

– Лихо! – еще раз повторила Роза, стерла с глаз выступившие от напряжения слезы, снова вгляделась в камыши и сердито помотала головой: – Ну что же это такое? Ничего не вижу! Где утки?

– Да вон, вон они, – шепотом произнес Бобылев, – изнутри к самому краю камышей подплыли. У них там, внутри, озерцо свое имеется, потому они такие смелые. Тут ондатры водятся?

– Не слышала. Нет, по-моему.

– Была бы ондатра, она живо распотрошила бы их гнезда. И охотников нет, вот утки и распустились. – Бобылев произнес слово «распустились», будто о детях, которых невозможно окоротить, огорченно подхватил под ногами комок земли, смял его и запустил в камыши.

Мельтешня во внутреннем озерце мигом прекратилась. Утки затихли.

– Когда собираешься поехать за ружьем?

– Не знаю. Может быть, завтра, может быть, послезавтра… Как получится.

– Меня с собою на охоту возьмешь?

– Что, очень хочется? – Бобылев с интересом взглянул на Розу.

– Любопытно же, – Роза, не понимая, почему Бобылев не может дойти до сути таких простых вещей, передернула плечами, – любопытно знать, почему люди увлекаются охотой? Ведь их интересует не только добыча, правда? Добычу можно купить на рынке или в магазине «Дары природы»…

– Это, если есть деньги. – Бобылев хмыкнул.

– Я так полагаю – увлекает сам процесс… Есть в нем что-то такое, – Роза сделала азартный жест, она умела быстро загораться, – что оправдывает и сбитые ноги, и порванную одежду, и простуду с ломотой, и язву желудка, которая, я знаю, есть у каждого охотника в связи с нерегулярным питанием…

– Процесс пошел, – с изумлением поглядел на Розу Бобылев.

– Вот мне и интересно, почему этот процесс пошел.

– Ладно, возьму, – пообещал Бобылев, вновь нашарил под ногами кусок земли, сдавил его пальцами, чтобы не рассыпался, и швырнул в камыши. Поднялся с корточек, отряхнул брюки.

– Аккуратист, – с уважением произнесла Роза и тоже поднялась. – Что, пора до дому до хаты?

– Пора.

Ночью она снова пришла к нему, и они опять схлестнулись в беззвучном азарте, давя в себе вскрики, опасаясь, что чуткий старик услышит их – Розе не хотелось, чтобы отец знал о ее личной жизни больше, чем ему положено, зажимала Бобылеву рот ладонью, когда тот начинал часто дышать и всхрипывать, Бобылеву же было все равно.

И пытался справиться с кошмаром в предрассветном сумраке, в котором, как он знал, затихают и черти и ангелы, и те и другие прислушиваются к тому, что происходит на земле; опустошенный Бобылев вытягивался на постели и расслабленно смыкал глаза.

Ему казалось, что он уснет быстро, но из этого ничего не получилось, он долго ворочался, подтыкал подушку то с одной стороны, то с другой, сон не шел к нему, вместо сна наваливался какой-то кровяной морок, из которого, как из тумана, высовывались разные лица, объединенные одним – лица эти были очень злые, испачканные кровью, с ощеренными зубами и распахнутыми в немом крике ртами, Бобылев различил среди них Шотоева, Кежу, Пыхтина, еще какого-то незнакомого, но имевшего очень породистое лицо человека, морщился, силясь понять, кто это, но понять не мог, и с досадою застонал; все тянули к нему руки и беззвучно открывали рты.

Он не знал, живы эти люди или мертвы, протестующе возил головой по подушке, пытался справиться с кошмаром, окружившим его, ощущал опасность, злился и страдал от собственного бессилия, от того, что не знает, где кроется опасность.

Уснул он лишь часов в восемь утра, когда солнце стояло уже высоко над хутором, а петух, привыкший отмечать время пением, охрип от собственного крика и, присмиревший, испуганный, расположился в тени, под сиреневым кустом в окружении хохлаток и, понукая их, обычно покорных, пытался что-то грозно сипеть, но грозно у него не получалось. Получалось смешно.

Увидев Бобылева в окошке, петух поспешно вскочил, прохрипел что-то своим подопечным, и куры быстро покинули насиженный угол.

– Загадите вы сирень так, что через пару лет она вообще ни одного цветка не даст, – недовольно пробормотал Бобылев, громко, с пистолетной силой хлопнул в ладони.

Петух от неожиданности подпрыгнул и трусовато припустил прочь. Куры, не понимая причины бегства, припустили следом.

Весь день Бобылев пролежал на кровати, из дома не выходил, и если бы не потребность позавтракать, а потом и пообедать, он бы и из комнаты не вышел…

В обед к нему заглянул Андрианыч.

– Ты чего, парень? Не занемог ли?

– Вроде бы нет.

– Тогда чего лежишь? Голос не подаешь?

– Думаю.

– Вполне безвредное занятие. – Старик улыбнулся и, качнувшись в сторону, тяжело оперся на палку. Стукнул ею по полу. Бобылев понял, что Андрианыч пьян – принял своего фирменного первача под борщ с котлетами и закосел. – А я-то думал – заболел. Раз заболел – надо зайти.

– Нет-нет, я здоров. – Бобылев сбросил ноги с постели, тронул пальцами холодный крашеный пол, отдернул: его словно бы обожгло снизу. – Отсыпаюсь. Работа у меня такая, что отоспаться можно только в отпуске.

– Ну какая может быть у инженера работа? Чистая, какая же еще? – Старик, щурясь, пытаясь поймать глазами свет, льющийся из окошка, стукнул палкой по полу и переместился поближе к окну – света он не видел, но свежее дыхание улицы чувствовал и ориентировался на него.

– Работа как работа, – Бобылев демонстративно вздохнул, ему показалось важным, чтобы вздох этот старик услышал, – раньше нас называли инженерами-экспедиторами, а сейчас я именуюсь ого-го как гордо: технический директор.

Старик уважительно наклонил голову.

– Платят-то хоть ничего?

– Терпимо, – отозвался Бобылев, натягивая на себя штаны. – На хлеб хватает, иногда даже покупаю икру и водку.

– Икра – это круто, – молодецким тоном, будто юноша с дискотеки, произнес старик, – мы же пользуемся икрой баклажанной, в лучшем случае – икрой, выпотрошенной из сазана.

Бобылеву уже надоела эта болтовня, он понимал, что старику скучно, закис он и теперь пытается бороться с одиночеством за счет других, – вот и пришел к Бобылеву. Бобылев натянул на плечи рубаху, застегнулся, на пояс повесил две гранаты, сделал это не таясь, – ведь старик все равно ничего не видит.

Старик ничего не видел, это верно, но зато он все хорошо слышал. Бобылев стукнул гранатой о гранату, и этот глухой чугунный стук, хорошо памятный с войны, Андрианыч засек.

У Бобылева раздраженно дернулась одна половина рта: старик засек стук гранат, а он засек, это точно, – засек и насторожился.

– Дядёк твой, он чего не приезжает? – как ни в чем не бывало спросил тем временем Андрианыч. – Бимбер заказал, я заказ выполнил, а он носа чего-то не кажет.

– Дела, видать, держат на кордоне, – спокойно, беря себя в руки, ответил Бобылев. – Появится, никуда не денется.

– А то я по нему уже соскучился. Он у тебя хороший, дядёк твой.

– Это я знаю.

– Ну лады. – Старик покашлял в кулак. – Ты это… выпьешь со мною?

– Если только самую малость, за компанию.

– Вот-вот, за компанию. А больше мне и не нужно. – Старик довольно улыбнулся, постучал палкой по полу, определяя, где находится дверь, развернулся на сто восемьдесят градусов и безошибочно пошел к ней.

Бобылев накинул на себя куртку, прикрыл ею гранаты и двинулся следом. За стол он сел не умываясь. Старик засек и это. Спросил:

– А чего побриться не хочешь? И глаза промыть?

– У меня раздражение кожи на бритье, надо пару-тройку дней переждать.

– Правильно поступаешь. – Старик достал откуда-то из-под скатерти бутылку, заткнутую кукурузным початком. – Прошлый раз дядёк твой пробовал бимбер с чесноком, ему понравилось, а сейчас – по болгарскому рецепту, настоенный на ткемали – мелкой кислой сливе. Дикой.

– Я знаю, что такое ткемали, – сказал Бобылев, – ел когда-то и морщился.

– Могу предложить кое-что еще. – Андрианыч глянул на потолок, глаза его застыли, словно бы он слушал пространство. – Могу предложить первач, настоенный на грецком орехе. Вкусом напоминает коньяк.

Бобылев отказался – коньяк он уже пил.

– Есть у меня и бимбер на малине – типичный дамский напиток, очень ароматный, есть на чернике, темный как деготь, есть на цветках зверобоя… Очень крепкая штука – на цветках зверобоя, корову с ног валит.

– Вот этой крепкой штуки – стопочку, пожалуйста, – попросил Бобылев.

– Одной стопочки не хватит – распробовать не сумеешь.

– Для начала одну, а дальше видно будет. – Бобылев потянулся к окошку, выглянул.

Единственная улочка хутора была пуста. Южные хутора здорово отличаются от тех, что есть на Севере или, скажем, в Прибалтике, в Латвии, где Бобылеву доводилось бывать: там хутора – это малые хозяйства, в которых живет одна семья, иногда совсем незначительная, южные же хутора – большие, по северным меркам – целые деревни и, если исходить из чистоты определения, их и хуторами звать-то нельзя.

Бобылев беззвучно опустился на место. Неожиданно сделалось муторно, даже тоскливо, захотелось покинуть этот гостепреимный хутор, переместиться куда-нибудь, на тот же Север, в Сибирь, затеряться там. Только вдали от Кубани он сможет ощутить себя в безопасности, здесь же – нет, здесь он подобен волку, обложенному охотниками. Стоит только сделать одно неверное движение, как прозвучит выстрел. Стрелять будут по нему.

Старик безошибочно, не пролив н одной капли, наполнил стопку Бобылева «зверобоем». Поднес к носу бутылку, восхищенно втянул в себя дух:

– Я делаю, дорогой товарищ, этот напиток по старинному рецепту. Целебный, между прочим, получается напиточек-то. – Андрианыч поднял указательный палец в назидательном жесте.

Бобылев залпом выпил стопку и обычной жесткости самогона не почувствовал – «зверобой» Андрианыча был мягким, совсем не горьким, хотя бил в голову здорово: в ушах у Бобылева что-то зашумело и он потянулся к тарелке с хлебом. Взял ломоть, отрезанный от душистой ржаной ковриги, поднес к ноздрям. Втянул в себя теплый хлебный дух.

– Чего нюхаешь? Не водка же! – Старик засмеялся. – Это мне надлежит нюхать, не тебе. Я обычно хлебным духом все свои напитки проверяю на запах – получились или нет, нюхаю, как колдун, а тут нюхать хлеб уже не обязательно…

– Правильно, бимбер – это и есть хлеб, – сказал Бобылев. – Только жидкий.

Он побыл в обществе Андрианыча еще минут десять, потом вернулся к себе в комнату и в одежде завалился на кровать. Передвинул гранаты на живот, чтобы не мешали, и уснул.

Вечером он снова пошел к реке. Захотелось побыть в одиночестве, на природе, посидеть в укромном месте, поглядеть на воду. Жаль, по осени рыба перестает клевать, она, сонная, вялая, на еду совсем не смотрит, а то можно было бы посидеть с удочкой. Удочка здорово успокаивает нервы, а когда начинает клевать, рождает такой оглушающий азарт, что даже время перестает ощущаться, жизнь приобретает особую остроту, и всякая победа, даже маленькая, доставляет радость.

Впрочем, на рыбалке маленьких побед не бывает – только большие. Даже если на крючке болтается пескарь величиной в палец, – все равно радость захлестывает с головой…

Осенью рыбу можно взять только плетеным ковшом – вентирем, либо сеткой. Еще на мелководье из ружья можно подстрелить щуку, когда зубастая, позабыв про осторожность, выплывет из темной глубины на перекат, прогреваемый солнцем, чтобы погреться. Тягучая тоска сдавила ему виски, зашевелилась внутри, под сердцем, он ясно ощутил опасность… Только вот понять не мог, откуда это ощущение исходит.

Неподалеку раздались два голоса, мужской и женский, Бобылев поднял голову, стараясь определить, как далеко от него находятся люди, но голоса стихли, и Бобылев подтянул ноги к груди, обхватил колени руками. Замер.

Вечернее солнце было слабым, тени сделались длинными, холодными, холод пополз и из земли, он проникал во все теплые щели, в жилье, проникал в тело… Проник и в Бобылева. Он передернул плечами, поднялся и поспешил в дом.

Хорошо натоптанная тропа тянулась вдоль берега, среди ивовых кустов, иногда готова была свалиться в воду, но шарахалась в сторону, выбиралась на берег и бежала к домам.

Бобылев прошел немного и неожиданно почувствовал, что в кустах кто-то есть. Он сунул руку за ремень, нащупал рукоять пистолета, проверил, на месте ли гранаты, – все было на месте, и он бесшумно, плоско, боком вдвинулся в кусты.

Он увидел картину, которая заставила его передернуться. На старом плаще, расстеленном посреди крохотной поляны, лежала Роза с обнаженными ногами, а около нее ползал взъерошенный, озабоченный, будто мувавей, потный мужичок и чего-то искал.

Нельзя сказать, чтобы Бобылев был ревнивым, скорее он был неревнивым, он вообще к женщинам относился настороженно, а тут ему неожиданно сделалось больно, он всосал сквозь зубы воздух и шагнул на поляну.

Мужичок вскинулся, заблажил громко, картаво, и Бобылев понял, что это и есть сосед, о котором Роза говорила – Ленька Карпов, рыбак и выпивоха, похожий на старый заплесневелый пень, – размахивая кулаками, он полез на Бобылева.

– Я те… Я те… – засипел, зашепелявил он, ткнул кулаком перед собою, целя Бобылеву в лицо, – чё подглядываешь?

Бобылеву даже увертываться не пришлось – Ленькин кулак не достал до него. Он чуть сдвинулся в сторону, глянул на Розу. Та продолжала лежать с обнаженными ногами – не стеснялась ни Бобылева, ни второго своего возлюбленного, ей было приятно, что мужики, как петухи, дерутся из-за нее: вид у Розы был довольный, улыбка прочно припечаталась к губам.

– Я те… я те сейчас рога сверну и в узелок завяжу, – просипел Ленька и вновь бросился на Бобылева, тот, стремительно наполнившись злостью, нездоровой краснотой, прилившей к его лицу, нанес короткий, без замаха удар.

Ленька словно бы наткнулся на невидимую преграду, взвизгнул тонко, в следующий миг у него осеклось дыхание, и он двинулся в обратную сторону, мелко заперебирал ногами, стараясь удержаться, завзмахивал руками, но не удержался и спиной всадился в кусты.

Под лопатки ему попала упругая сильная ветка, задержала на секунду и в следующий миг с пистолетным звуком лопнула. Ленькины ноги взметнулись высоко, выше головы, и он распластался на земле. Головой Ленька Карпов влетел в старую, вонькую, оставленную каким-то старателем в кустах кучу, заблажил громко, матерно.

– Не бей его, – лениво прокатывая слова во рту, поросила Роза, – а то поломаешь что-нибудь.

– Верно, его бить не надо, тебя надо бить, – мрачно произнес Бобылев.

– А меня-то за что? – удивилась Роза.

Кончив блажить, Карпов шумно забарахтался в кустах, поднялся, ладонью смахнул дерьмо с головы, вытер руку о траву и, вновь набычившись, тупо и слепо попер на Бобылева.

Бобылев поморщился:

– Вони-то!

– Я те… Я те… – Ленька взмахнул кулаком, в следующий миг ахнул, крик выскочил из него сам по себе, и Карпов, впустую хватая воздух ртом, щелкая зубами, вторично унесся в кусты. Вновь задом.

– Смотри, не убей его, – предупредила Роза.

– Постараюсь, – буркнул Бобылев. Он не бил Леньку по лицу, не бил даже в грудь, чтобы не остались синяки – нанес удары только в живот. Подумал о том, что напрасно он сюда шагнул…

Наверное, ему нужна была разрядка, ослепление чужой болью, короткое опустошение, после которого наступает внутренний покой, к коротконогому картавому Леньке он не испытывает никакой злости, как ничего не испытывает к Розе: ему совершенно все равно, с кем она путается, когда, где, и вообще, что есть Роза, что нет ее – один хрен.

– Иди ко мне, – спокойным голосом, будто ничего не произошло, – сказала Роза и протянула к нему руку.

– Не хочу, – равнодушно и очень обидно проговорил Бобылев.

– Ты не обижайся, мы с Ленькой занимаемся этим с детства, с пятого класса, – сказала Роза.

Бобылев не ответил – из кустов вновь с воем, шатаясь выбрался Карпов и двинулся на нетвердых ногах на Бобылева. Бобылев лишь сожалеюще улыбнулся, затем в лице его появилось что-то хищное, он выставил перед собой кулак, и Ленька сам наткнулся на него.

Взвизгнул, зашатался, рухнул на землю. Одну руку, правую, испачканную землей, с грязными ногтями, выбросил вперед и стал скрести около ног Бобылева, вгоняя ногти в землю. Бобылев, презрительно поморщившись, отряхнул ладони и шагнул прочь из кустов: понял, что оставаться ему тут нельзя. Если Ленька еще раз поднимется, он убьет его. А следом Бобылев должен будет убить Розу.

Убить, конечно, ничего не стоит, но вот дальше будет хуже: мороки с трупами всегда бывает много. Их некуда будет деть. Зарыть – найдут собаки, разроют, поднимут вой, утопить – всплывут, сжечь – следы останутся на земле, поскольку сжечь человека целиком бывает почти невозможно, человек – несгораемое существо…

В общем, драться дальше нельзя: дурачку Леньке будет плохо, да и жаловаться в милицию он может побежать. Бобылев неожиданно почувствовал себя беспомощным. Если на хутор приедут милиционеры и попросят предъявить документы, то Бобылев в качестве служебного удостоверения сможет предъявить им только пару гранат. Как матрос Железняк.

Фальшивым паспортом он так и не обзавелся, а подлинный предъявлять нельзя: наверняка среди милицейских блок-постов его фамилия уже хорошо известна… Бобылев тяжело вздохнул, огляделся и понурившись пошел к дому Андрианыча.

Ленька Карпов тем временем очухался, стер с головы остатки дерьма, выругался, потом сползал к реке, вымыл себе бестолковку. Вернулся, стуча зубами.

– А постоялец твой – зверь, – сказал он Розе.

– Брось ты! – лениво и медленно протянула та. – Обычный плохо пахнущий мужик, только очень нелюдимый…

– Нет, истинный зверь! Лупит без жалости. Такому не место среди людей.

– Не заводись, Лень, – томно, тихо, едва выговаривая слова, выговаривать их было лень, попросила Роза. – Отцепись от него. Обычный отдыхающий, инженер, культурный, а ты сразу – зверь…

Зубы у Леньки застучали сильнее.

– У тебя носовой платок есть? А то я простужусь. Холодно. – Ленька передернул плечами, посмотрел на свои руки.

Роза, пошарив в кармане, протянула Леньке платок.

– А по мне так тепло, – Роза сладко хрустнула костями, – лето здорово задержалось… Спасибо тому, кто управляет погодой – потрафил нам. И главное – комаров нет.

Ленька вытер платком голову. Пожаловался:

– Внутри все печет. Отбил он мне внутренности.

– Да не отбил. Он тебя не бил, только кулак подставлял, а ты сам на него насаживался, – сказала Роза, – я же видела.

– В милицию этого гада надо!

– Не кипятись, еще раз говорю. Мы тут все свои, без милиции обойдемся.

– Ых-хы, – обиженно вздохнул Ленька, выжал платок, улегся на плаще рядом с Розой, затих, задумавшись о сером своем, лишенном радостных всплесков житье-бытье, о том, что будет завтра… По его прикидкам выходило, что ничего хорошего не будет, ярких красок не прибавится. Будет то, что и сегодня. – Ых-хы! – вновь вздохнул он, заскулил от внутренней боли, от обиды, от того, что он оказался унижен перед женщиной.

А мужчина, которого унизили перед женщиной, – существо опасное. Ленька вновь зажато, слезно вздохнул. Хоть и считает Роза, что на этого дикого курдля не надо жаловаться, а он на него пожалуется. Если Розкин жилец отбил ему что-нибудь внутри, селезенку или желудок, то кто будет платить Леньке пенсию? Пушкин?

Вряд ли. Пушкину до этого нет никакого дела. Значит, нужно пойти в милицию и все рассказать. Если потребуется заявление, то оставить там и заявление. Завтра с утра он этим и займется.

По дороге к дому Андрианыча Бобылев несколько раз делал стойку, жалея, что в руках у него нет ружья: до слуха доносилось грубоватое, скребущее по самому сердцу утиное кряканье, этот звук у Бобылева едва слезы не вышибал.

– Ути-ути-ути! – шептал он расслабленно. – Ах вы, ути мои!

А когда у него над головой, быстро, с характерным посвистом крыльев, прошла четверка сытых непуганых крякв, он чуть на землю не сел, это добило Бобылева. Надо ехать к дядьке за ружьем.

В городе появляться пока опасно, а к дяде можно, у дяди вряд ли кто его засечет. Он твердо решил: завтра утром сядет в машину и сгоняет за ружьем и патронами. Бензин у него пока был – у запасливого Федорчука в багажнике оказались две двадцатилитровые канистры, словно бы тот собирался совершить далекое путешествие.