Арестованных было меньше, чем убитых, – бойня разразилась, как на войне, – в общем, арестовали всего двоих. Это были Кежа, он же Сараев Казбек Асланович, коммерческий директор товарищества с ограниченной ответственностью «Горная сосна» – угрюмый, с жестким взглядом и тяжелыми руками молотобойца господин и Семен Лапик – фельдшер городской больницы.

– Негусто, – подвел черту под операцией Головков, – самый опасный из преступников, как выяснилось, ушел.

– Но он был у нас не самый главный, – угодливо встрепенулся Лапик, но Головков даже не обратил на него внимания, остановился перед Кежей, глянул на его руки, усмехнулся: – Коммерческий директор, говоришь?

Кежа не стал реагировать на эти глупые, с его точки зрения, слова, отвернул голову в сторону.

– Ну-ну! – хмыкнул подполковник, всмотрелся в массивные, посеченные царапинами и старыми, кожисто поблескивающими шрамами руки Кежи. Пальцы с оплющенными концами были темными от въевшейся грязи, машинного масла и металлической крошки, под ногтями красовались темные полоски. – Ладно, разберемся, какой ты коммерческий директор.

Подполковник сделал шаг к окну, чтобы в свете увидеть Кежины глаза – глубокие, почти непроницаемые, жесткие и одновременно тоскливые, Кежа проворно отвернул голову в другую сторону.

– Ну-ну, – еще раз сказал подполковник. Было понятно, что этот человек для горячего допроса, который часто проводят по свежим следам, еще не созрел. – И не надо, можешь ничего не говорить, можешь молчать, можешь вообще сутки сидеть и смотреть в угол камеры, это твое дело. Все равно мы все про тебя узнаем. Понял?

Для горячего допроса годился фельдшер. Этот все выложит. Не только секреты, которые знает, но и те, которые не знает. Поэтому к информации фельдшера надо относиться взвешенно, делить ее на два, а то, что останется от такого просева, – хорошенько проверить.

Кежа неожиданно вскинулся и, глядя мимо подполковника, запоздало процедил сквозь зубы:

– Узнавайте! То, что узнаете – ваше!

Подполковник словно бы не услышал его. В эту минуту ему принесли удостоверение, найденное в кармане Федорчука – пухлые кожаные корочки с нарядным золотым тиснением «Комитет государственной безопасности СССР» на имя Овчинникова.

– Заключение экспертизы: удостоверение подлинное.

Подполковник госбезопасности Овчинников Илья Алексеевич был убит неизвестными лицами в ненастную ночь тридцатого сентября в своей квартире. Головков развернул удостоверение, вгляделся в безмятежное, крепкощекое лицо человека, любившего, судя по всему, хорошенько выпить и так же хорошо закусить, вздохнул, захлопнул и произнес, резко повернувшись к Кеже:

– Хорошая улика!

Перевел взгляд на Лапика. Тот затрепетал. Мда, трудная предстоит работа – тащить из болота бегемота… Но не труднее, чем та, что тащил Головков на себе раньше. Он на минуту представил, как ему придется распутывать этот клубок. И все равно тяжелее, чем раньше, не будет.

Раньше начальство иногда доводило его до белого каления: когда будет пресечена деятельность лютой банды, когда наступит тишина в городе, когда он арестует преступников – вопросы были похожи друг на дружку, как краснодарские воробьи, в день следовало не менее десяти звонков и на все надо было вежливо ответить.

И не приведи господь сорваться, сказать резкость – съедят без хлеба и соли. У нынешней власти дело на этот счет поставлено круто, гораздо круче, чем у коммунистов, – едят так, что даже слышно, как хрустят раздавленные стальными зубами косточки, намазывают горчицей и едят…

Он выпрямился, вновь глянул на темноликого Кежу и приказал дежурному – молодцеватому старшему лейтенанту, недавно закончившему академию:

– Арестованного Лапика – ко мне в кабинет, а этого… – он отвернулся от Кежи, словно бы тот был ему совершенно неинтересен, безразлично скользнул взглядом по зеленой стене, – этого отведите в камеру, пусть подумает, как жить дальше.

Раньше Головкова не раздражала собственная контора, эти выцветшие, с налетом белесости, будто о них размазали туман, стены, темный затоптанный сотнями неаккуратных ног пол, тусклые лампочки под потолком, сейчас эта убогость вызвала не только раздражение, а внутреннюю злость и вместе с ней – желание наплевать на все и уйти на пенсию: свое он, в конце концов, выработал, стаж есть, руки-ноги имеются – проживет и без милиции.

И много лучше будет себя чувствовать – и денег будет больше, и еды на столе, и свободы, и не надо будет перед всяким плюгавым чиновником из администрации мэра вытягиваться во фрунт, докладывать про свои невеселые дела, а потом выслушивать нотации.

Что, собственно, требовать от милиции, когда у нее связаны руки и ноги, запрещают трогать то одного замаранного хлюста, то другого, то третьего. А как их не трогать, когда первый – вор, второй – взяточник, третий, убирая соперников, оплатил несколько заказных убийств, четвертый возвел финансовую пирамиду и обобрал население половины края, пятый попался на том, что переправил в Турцию несколько сот килограммов золота, и так далее. Виноватых много, а тронуть никого нельзя. Вот и качает права плюгавенький чиновник из администрации и качает, протирая пальцами стекла очков, гундосит, учит жить и требует, чтобы менты учили основы капитализма.

Ловить можно только таких, как этот дурачок-фельдшер, да хмурый кавказец с натруженными руками заводского слесаря – эти, словно бессловесные твари, пакостят и отвечают за то, что напакостили. Отвечают по полной программе, в том числе и за неприкасаемых, беря их грехи на себя. И не только грехи, но и вину – их сроки, их наказания. Вплоть до «высшей меры»…

Головков поднялся к себе в кабинет. Следом конвоиры привели Лапика, вздрагивающего от каждого взгляда, с трясущимся подбородком и перекошенными плечами. Подполковник нажал на кнопку, вызывая секретаршу. Жанна сегодня была краше обычного – превзошла саму себя. Подполковник отметил это и улыбнулся неожиданно печально: слишком уж велика была разница между Жанной – этим праздником жизни и людьми, с которыми он сегодня воевал.

– Ерохова ко мне, пожалуйста, – попросил он. – С блокнотом.

Усевшись в кресло, глянул привычно в окно – обладало окно его кабинета некой притягательной силой, подумал о погибшем Игоре, и сухая тоска обдала его с головы до ног, будто он попал в песчаную бурю, в горле запершило, в глазах появилась резь. Он задержал в себе дыхание, отер пальцами глаза. Эх, Игорь, Игорь! Что он теперь скажет московскому начальству? Нудить ведь будут, как все демократы… А что скажет старику Хромову, человеку хоть и простому, но всегда готовому прийти на помощь и еще сохранившему, вопреки всему, такие понятия, как дружба, чувство локтя, честь, верность долгу… Что он скажет Хромову?

Ведь старику за потерю сотрудника придется держать ответ перед своими начальниками. Тоже, кстати, демократами. В Москве ведь до последнего времени городской милицией командовал то ли геодезист, то ли картограф, а может, вообще игрок в покер – ведь все трое связаны с картами…

Он сидел молча до тех пор, пока в кабинете не появился Ерохов. Когда майор занял место за столиком в углу, положил перед собою стопку простой желтоватой бумаги, – вместо блокнота, – подполковник очнулся, отер рукою лицо, будто умылся, и хмуро посмотрел на Лапика.

– Ну что… Теперь рассказывай!

– Чего рассказывать-то, товарищ подполковник?

– Гражданин подполковник, – раздраженно поправил Головков.

Лапик болезненно поморщился, шмыгнул носом. Волосы на его голове поднялись клоками – в одном месте возник неряшливый нечесаный хохол, в другом, в третьем, глаза сделались мокрыми. Головков отвел взгляд от этого фикуса – противно смотреть.

– Так уж сразу и гражданин? – плаксиво проговорил Лапик. – Я в эту передрягу попал случайно. Пошел в ельник по малому делу, – Лапик покхекал, будто в горло ему попало что-то постороннее, вызвало першение, со смущенным видом поддернул штаны, – и задержался.

– Что, в академии туалетов нету? – ехидно поинтересовался подполковник.

– Почему? Есть, но… – Лапик сделал неопределенный жест обеими руками, – но знаете, на свежем воздухе лучше.

– Эстет! – усмехнулся подполковник.

– Да. И думается на свежем воздухе хорошо. Хемингуэй, например, очень любил, сидя под кустом, обдумывать сюжеты своих произведений…

Подполковнику был противен этот разговор, этот трясущийся, до подбородка поджавший хвост человек, противно все, но без «горячего допроса» обойтись было никак нельзя, начинать же разговор этот надо было только после разбега… В разбеге же – обязательно нащупать некую сюжетную ниточку, способную спеленать Лапика и заставить его раскиснуть окончательно.

Головков распахнул папку, принесенную Жанной, когда допрос уже начался, в папке находился листок, на листке – информация, очень нужная для допроса. На ракетнице, переделанной под малокалиберные патроны и хорошо отрегулированной, подогнанной для точной стрельбы, имелись отпечатки пальцев Лапика.

– Ну и что было дальше? – спросил подполковник. – Значит, вы сидели в позе Хемингуэя под кустом, тужились по мере сил, мысленно рассуждали о философских трактатах Сенеки и Сократа, задница ваша нюхала цветы… И чего дальше? Началась стрельба. Что вы делали дальше?

– Стрельба напугала меня. Я оказался в каком-то заколдованном огненном кольце, – патетическим тоном произнес Лапик, он не заметил, как начал говорить «высоким штилем», отер пальцами мокрый нос. – Пули свистят, стреляют слева, стреляют справа, в воздухе пахнет порохом – жуть! Я упал на землю…

«Со спущенными штанами», – хотел было добавить подполковник ехидным тоном, но смолчал и спросил неожиданно сострадающе:

– А сами-то вы к этой стрельбе какое-нибудь отношение имеете?

– Да вы что? – испуганно вскричал Лапик.

– А как же у вас в руках оказалась ракетница? – сочувственные нотки в голосе сделались настолько приметными, выпуклыми, что Лапик вновь часто заморгал влажными глазами, потом всхлипнул. Ему было жаль себя. – Может, вас кто-нибудь заставил?

– Да-а… Заставил один… – пробормотал Лапик и вдруг со страхом понял: он сказал не то, совсем не то… Плаксиво сморщился, высморкался в старый, давно не стираный платок. Ведь он сейчас практически признался в том, что принимал участие в налете, в убийствах, застонал подавленно: – Ы-ы-ы…

– И кто же этот один? – спокойно, прежним сочувственным тоном спросил подполковник.

Доброжелательный голос Головкова на несколько секунд успокоил Лапика, – но только на несколько секунд, внутри у него вновь возник ужас, вспыхнул огнем, родил боль, он вспомнил человека, которого застрелил, новичка по имени Егор, которого Бобылев звал Горкой, и опять заскулил обреченно и жалобно, как человек, почувствовавший, что под жизнью своей пора подбивать бабки…

– Ы-ы-ы!

Подполковник вторично заглянул в листок бумаги, вытащенный из папки, спросил:

– А так, выходит, оружие раньше в руки вы не брали?

– Не брал, не брал… – торопливо проговорил Лапик, перекрестился: – Истинный крест!

– Никогда и никакого?

– Никогда и никакого. Даже дубину в руки, и ту не брал. Хотя, как я понял, разбойников с дубьем в том ельнике было полным-полно.

– Неправда ваша. – Головков щелкнул рычажком селекторной связи, нагнулся к микрофону, приказал: – Принесите-ка мне от экспертов вещдок, не то разговор заходит в тупик.

Через минуту ракетница лежала на его столе. Головков постучал пальцем по столу рядом с ракетницей.

– На рукояти найдены отпечатки ваших пальцев, – приподнял листок, который держал в руке, – это подтверждает экспресс-экспертиза. Откуда тут взялись отпечаточки?

– Я это… Ы-ы-ы! Я случайно, – окончательно смятым, наполненным слезами голосом проговорил Лапик. – Ы-ы-ы!

– Случайного в таких делах не бывает ничего, – рассудительно произнес подполковник, показал Лапику еще один лист бумаги – он был принесен вместе с ракетницей. – А вот этот документ свидетельствует, что раньше из этой ракетницы также были убиты люди, в частности, один из членов семьи предпринимателя Попондопуло.

– Ы-ы-ы-ы! – затрясся Лапик. Из широко открытого рта его вытекла струйка слюны, опустилась на пол.

Подполковник встревоженно глянул на Ерохова, спросил немо: «А не напруденит, не нагадит он нам тут? Лопнет мочевой пузырь либо прорвется желудок, мы тогда захлебнемся в вони». Ерохов в ответ качнул головой, говоря: нажим на этого червяка нельзя ослаблять ни на миг, надо давить его, давить, он очень скоро начнет раскалываться.

Дверь открылась решительно и резко, на пороге кабинета возник прокурор Лысенко, как всегда подтянутый, благоухающий вкусным одеколоном, в модном костюме.

– Прошу, Сергей Сергеевич, – подполковник приподнялся в кресле, – я вас сегодня искал, но не смог найти.

– Сегодня я прозаседался, – досадливо махнул рукой Лысенко, с интересом глянул на сгорбленного раскисшего Лапика, – кругом сплошная говорильня, речи без остановки, ораторское кипение, патетические бредни, а толку – с гулькин нос, – выдвинул из-за приставного столика стул, сел на него и вновь с интересом глянул на Лапика. – А у вас тут, я вижу, душевный разговор идет…

– Очень душевный, – подтвердил Головков, – от прилива чувств гражданин даже расплакался…

– Принять участие можно? – спросил прокурор.

– Милости прошу! Мы только что вспоминали Хемингуэя. Скоро следующего классика будем вспоминать, Джона Стейнбека или Уильяма Фолкнера. Все зависит от нашего гостя, от его вкусов.

– Интересно, интересно, – Лысенко улыбнулся.

– Пока мы выяснили, что на этой ракетнице, – Головков опять красноречиво постучал пальцем, – приспособленной для стрельбы боевыми патронами малого калибра, находятся отпечатки пальцев нашего гостя Лапика Семена Семеновича… Это раз.

– Ы-ы-ы! – не выдержал Лапик.

– Есть еще и два. На ракетнице – кровь нескольких убитых.

– Ы-ы-ы! – попробовал выть Лапик, но Головков хрястнул кулаком по столу и «наш гость» разом заткнулся.

– Три: гражданин Лапик стрелял из этой ракетницы. Лично. Воем делу не поможешь, Лапик, облегчить наказание можно только чистосердечным признанием.

В дверь раздался аккуратный стук, Головков недовольно поморщился, хотел было сделать Жанне разнос, но Лысенко, словно бы что-то почувствовав, остановил его:

– Погоди!

На пороге возник Григоров, неожиданно хмурый, без привычной своей улыбки, вопросительно глянул на Головкова:

– Товарищ подполковник, это важно.

– Входи, – разрешил тот.

Шуня положил ему на стол новый лист бумаги, тот пробежался по нему глазами и, откинувшись назад, гулко сглотнул что-то – то ли горечь, то ли непрятное тепло, собравшееся во рту, то ли еще что-то, обычно собирающееся в нас, когда нам бывает плохо, махнул перед собой ладонью, сбивая неприятную паутину, возникшую из ничего, поморщился, поняв, что никакой паутины перед ним нет.

– Что-то случилось?

– Да. Из этой ракетницы был убит сотрудник московской милиции капитан Иванов… Помнишь его? Он был дан нам в помощь.

– Помню. Он погиб? – удивленно спросил прокурор.

– Да. Успешно внедрился в эту банду и погиб. – Подполковник сжал зубы и с ненавистью глянул на Лапика. – Из-за какой-то дряни, из-за дерьма…

– Ы-ы-ы! – вновь взвыл почувствовавший недоброе Лапик, запустил в волосы пятерню, клочковато расчесал их – голова его стала выглядеть еще более неряшливой. – Ы-ы! – Он поднял мокрое, с опухшими маленькими глазами лицо. – Я все расскажу…

– Конечно расскажешь… Давай! – недобро произнес Головков. – Лучше сейчас, потому что потом будет поздно.

– Все-все расскажу! Мне страшно! – Лапик сморщился, снова запустил пальцы в нечесаные пыльные волосы, подергал их, потом зачем-то ухватился за уши, потянул вверх, и подполковник прежним недобрым тоном предупредил его:

– С ушами-то, парень, поосторожнее. Так можно и череп отделить от позвоночника.

У Головкова в его милицейском прошлом был прискорбный случай, когда один дяденька, желавший родному племяннику счастья и карьерного роста в будущем, решил потаскать его за уши – согласно народной примете. Так, дескать, испокон веков поступали на Руси, – и всегда получалось. Ухватил он племянника за локаторы и приподнял. Исход оказался трагическим: голова у племянника отделилась от тела. Умер он мгновенно.

Лапик тем временем подавился воздухом, закашлялся, замотал головой, попробовал снова восстановить голос.

– Хватит выть! – прикрикнул на него Головков. – Как грабить, так довольная улыбка до ушей, как отвечать – так волчий вой.

У Лапика что-то булькнуло в горле, зачавкало и он согласно мотнул головой. Головков налил в стакан воды, придвинул Лапику.

– Выпей!

Говорил Лапик без перерыва час десять минут. Рассказал все, что знал. И про Шотоева, и про Бобылева, и про Пыхтина, и про «девок из академии», как он назвал Лизку Фирсову и ее несчастную подружку по фамилии Пивнюк, и про то, как он переделывал стволы, не забыв при этом подчеркнуть, что совершал это по принуждению. Он не хотел, но его заставляли. Если бы он не согласился – убили бы.

Головков и Лысенко слушали его не перебивая. Ерохов записывал рассказ Лапика. Закончив говорить, Лапик поднял мокрое лицо:

– Суд учтет, что я все рассказал чистосердечно?

Подполковник не ответил на вопрос, рот у него сжался в твердую линию, он глянул в окно – сделал вид, что не услышал вопроса. Лысенко же заметил по-прокурорски сухо:

– Это дело суда.

– И все-таки – учтет?

– Думаю, что да.

На мокрых обескровленных губах Лапика появилось что-то похожее на улыбку, хотя это была вовсе не улыбка.

Когда Лапика увели, Головков проговорил неожиданно задумчиво:

– Помнишь, после войны в России орудовала «Черная кошка»? Очень отчаянная была банда…

– Нас с тобою тогда еще не было на свете.

– Неважно. Банда-то была. Фильм на эту тему есть, с Высоцким в главной роли… Так вот, банда та – тьфу, ничто, детский лепет по сравнению с этим товариществом, с «Горной сосной», – он поднял бумагу, лежавшую на столе, – тьфу, ничто, детский лепет! Слово хорошее испохабили – товарищество…

– Тьфу – это верно, – согласился Лысенко. – По моим прикидкам, на счету товарищества – не менее пятнадцати трупов.

– Если не более.

– Если не более, – Лысенко согласился и с этим, – но самый крутой из всех уркаганов, как я понял, не пойман.

– Далеко не уйдет. – Подполковник нажал на рычажок селектора, вызывая дежурного, из динамика вырвался мощный разгоряченный бас. – Ты потише, потише говори, – попросил подполковник, – а то у меня стекла в окне вылетят. Что там с «Жигулями», на которых ушел преступник… – Головков заглянул в бумагу, – Бобылев его фамилия…

– Как сквозь землю провалился, – виновато пробасил дежурный. – Проверяем все зеленые «Жигули» подряд. Результатов пока – ноль.

– Почему все зеленые? Что, «Жигули» зеленые были? И номера знаете?

– И номера знаем, товарищ подполковник. Только есть сведения, что номера… в общем, могут быть фальшивыми.

– Если будет что-то новое – доложите сразу. – Головков щелкнул рычажком селектора.

– Один он не опасен. Только вряд ли куда он сейчас в одиночку сунется, – сказал Лысенко.

– То, что не сунется – это верно, но оставлять его в покое – штука рискованная.

– Он попадется, вот увидишь!

– Ладно, – подполковник махнул рукой, обрезая разговор, – я – человек суеверный, пока не попадется – говорить об этом не будем. – Он устало вздохнул. – Как там твой щенок?

– Подрастает. Уже вовсю грызет ботинки.

– Отучай, отучай от этой дурной привычки. Раз сейчас грызет ботинки – значит, потом будет грызть подстреленную дичь.

– Я уже об этом думал.

– Только не бей. Отучай лаской, лаской…

– Так и поступаю.

– Ну что, зовем на ринг следующего. – Подполковник вновь резко переменил тему. – Задержанный Сараев Казбек Асланович. Окружающие звали его Кежей… Говорить он отказался наотрез.

– А что? Давай!

Поговорить с Кежей не удалось и в этот раз, плотно сжав губы, он молчал, да упрямо отводил голову в сторону.

– Ну, молчи, молчи, – подполковник кивком подал команду конвоиру увести арестованного, – нам с Сергеем Сергеевичем абсолютно все равно, будешь ты говорить или нет…