Головков решил не спускать глаз с тех, кого наметил основательно проверить – с Веретешкина и Григорова. Что бы ни происходило, как бы горячо ни было, эти двое должны обязательно находиться под его личным колпаком.

Оба – и Шуня и Веретешкин, держались спокойно, только вид у Веретешкина был бледнее обычного, – все-таки недавно его ранили, ощущение боли пока прочно держалось в его теле и теперь давало о себе знать, что подполковник понимал очень хорошо.

Кто же из них стал чужаком, кто продался? Если честно, Головков больше грешил на Шуню, чем на Веретешкина: все-таки Шуня – человек молодой, увлекающийся, которому всегда нужны деньги, он и за все юбки цепляется, ни одну не пропускает, и к бутылке любит приложиться, и золотые запонки в обшлагах рубашки носит, хотя на его зарплату можно купить только пластмассовые; по сведениям Головкова, он недавно ездил на автомобильный рынок, где приценивался к трем иномаркам, на одной даже проехал пробный круг, в магазине покупает не только ливерную колбасу и дешевые печеночные паштеты неведомого происхождения – покупает деликатесы. Правда, немного – по сто-двести граммов…

За Веретешкиным ничего подобного не числилось, Веретешкин был скромен, молчалив, на прекрасный пол не заглядывался – кроме, конечно, красивой Жанны, хотя сама Жанна относилась к нему с неким демонстративным пренебрежением, но майор этого пренебрежения старался не замечать. Когда он находился на работе, то работой этой был поглощен целиком. Серьезный, в общем, человек.

К сельхозакадемии Веретешкин со своими сотрудниками, как и группа омоновцев, возглавляемая майором Кузьминым, подоспел вовремя, на ходу с бэтээра омоновцев ссыпалось несколько автоматчиков, эти легконогие ребята стремительно перекрыли возможные пути отступления налетчиков. Головков услышал автоматную очередь, понял, что кассу еще не успели взять, предупрежденный Головковым охранник успешно отбивается и ждет подмоги… Подполковник дернул на себя затвор «калашникова», ставя автомат в боевое положение.

А кузьминские ребята – молодцы, свое дело знали хорошо, – быстро сориентировались, бронетранспортер вплотную подошел к «Москвичу», отогнал двух суетливых, с серыми лицами людей, которых охранник не подпускал к машине, трое омоновцев устремились за ними, туда же неожиданно проворно, обгоняя омоновцев, помчался и Веретешкин, без всякой команды выскочивший из милицейского уазика.

Головков озадаченно глянул на Шуню, который сидел в уазике с изумленно-горьким лицом, словно бы удивлялся тому, что видел, пытался понять, явь это или кадры из какого-нибудь плохого американского фильма, в котором люди расправляются с людьми и никто им не мешает… Это надо же – стрельба в городе!

В следующий миг он услышал, как над крышей уазика звучно просвистела пуля, втянул голову в плечи, и это мальчишеское движение неожиданно много сказало Головкову, он все понял и подумал с неким странным разочарованием и обидой: «Нет, предатель все-таки не Шуня, а Веретешкин. Веретешкин, он, гад!» Ему вообще не хотелось признаваться себе, что бандитский наводчик работает у него, хотелось бы, чтобы он числился где-нибудь в другом месте, но нет – предатель служит все-таки у него. Головков контуженно дернул головой, до последнего мига он надеялся, думал, что позорное пятно будет сидеть не на нем… Ан нет – на нем!

«Ну, Веретешкин!» – Подполковник охнул и, подкинув в руке автомат, устремился вслед за майором.

Нырнул за гряду елок, очутился на какой-то странной пустой полянке, устланной пухлым ковром из рыжей сухой хвои, пробился через вторую гряду кустов и очутился на следующей полянке, как две капли воды похожей на предыдущую – такой же круглой, пустой, плотно застеленной хвоей.

Остановившись, Головков глянул влево, вправо – никого, Веретешкин словно бы сквозь землю провалился… Но ладно бы только сам провалился, это ему положено, как всякой нечистой силе, – но и омоновцы тоже куда-то провалились, это вызвало у подполковника ощущение досады. Он присел, вслушался – не шумит ли что впереди, в кустах?

Нет, было тихо. Только совсем недалеко взвыл и тут же сбросил обороты мотор машины – кажется, жигуленка, да сзади врубились в кусты двое дюжих омоновцев. Через несколько секунд омоновцев не стало слышно. Головков невольно похвалил их: умеют ребята передвигаться, будто охотники, которых зверь не может засечь… Молодцы! Люди с кошачьей поступью.

Впереди снова взвыл мотор машины, затем раздался одинокий, звуком очень похожий на мелкашечный, выстрел. Головков проворно одолел очередную гряду кустов, на бегу развернувшись боком, вклинился в теснину, образованную несколькими елками, оцарапал себе лицо, выскочил на площадку и тут же увидел Веретешкина, который пытался вытащить из «Жигулей» черноволосого, с голубыми глазами и прямым римским носом человека, одетого в модный костюм.

Головков узнал его – это был кавказец, несколько раз попавший в кадры фотоаппаратов сотрудников наружного наблюдения, и подполковник, просматривая снимки, постарался хорошенько изучить черноволосого кавказца, уже привык к нему, мог узнать из нескольких десятков других «лиц кавказской национальности» – это был шеф, хозяин разбойной команды… К сожалению, фамилии его Головков не помнил.

– Ты чего, ты чего? – испуганно отбивался кавказец, стараясь обеими руками отпихнуться от Веретешкина. Ногами он упирался в землю. – Ты чего, Семеныч?

В ответ Веретешкин что-то прошипел, – что именно, Головков не расслышал, – майор опасливо оглянулся, но подполковника не увидел, тот успел отшатнуться в еловую притемь, – угрожающе взмахнул автоматом, и подполковник понял: сейчас Веретешкин убьет несчастного чеченца…

«Значит, Веретешкин… значит, он, – окончательно определился Головков, втянул сквозь зубы воздух в себя и напрягаясь оттолкнулся от елового ствола.

От натуги Шотоев покраснел лицом, щеки у него даже побурели, – выкрикнул что-то сипло, и майор отлетел от него. Задом кавказец всадился в дверь, как патрон в ствол, и плотно вдавился в сиденье.

Майор вновь что-то прошипел, передернул рычаг затвора. Шотоев в защитном движении выбросил перед собой руку.

– Не делай этого, не-е… – закричал он, в то же мгновение машина сделала рывок вперед, но тут же остановилась: Веретешкин по-ковбойски ловко, прямо с пояса, выстрелил, выстрел был одиночным, его автомат был поставлен на винтовочную стрельбу, вслед за первым выстрелом, почти без паузы, как на охоте, когда по дичи, боясь ее упустить, бьют дуплетом, последовал второй выстрел.

Обе пули всадились Шотоеву в лицо – майор оказался лихим стрелком, кавказец дернул головой, синие девчоночьи глаза его широко распахнулись, он закричал пронзительно, тонко, будто дисковая пила, завалился назад.

Сам он находился в машине, а ноги его, обутые в дорогие новенькие туфли, – снаружи. Подошвой одного башмака он уперся в землю, эта нога была неподвижна, второй задергал быстро, энергично, словно собирался убежать от страшного майора Веретешкина, застучал передней частью голени, самой костью – очень больным местом – снизу по двери, обдирая ногу до мяса, пачкая себе штаны.

Поняв, что кавказец больше не встанет, Веретешкин отпрыгнул от машины, развернулся лицом к ельнику и столкнулся с подполковником.

– Брось автомат! – потребовал тот тусклым скучным голосом. Лицо у подполковника было таким, будто он никогда в жизни не видел Веретешкина.

– Товарищ подполковник, он хотел меня застрелить! – возбужденно взнялся над самим собою Веретешкин, ткнул рукой за спину, в сторону кавказца, продолжающего дергать одной ногой. – Он чуть меня не убил, но я оказался быстрее его, – в голосе майора возникли отчаянные нотки; так же тонко и остро только что кричал убитый кавказец. – Если бы я не убил его, он убил бы меня.

– Брось автомат, Веретешкин! – повторил приказ подполковник. – Я все видел!

По лицу Веретешкина стремительно проскользила злая тень, он воровато глянул вбок, и Головков, все поняв, ногой ударил по автомату майора. «Калашников» вылетел из его рук. Веретешкин закричал снова. Головков сделал шаг вперед и ударил Веретешкина прикладом в подбородок снизу.

Веретешкин опрокинулся на спину, дернул ногами, пробуя подняться, но Головков ткнул его стволом автомата, рявкнул громко:

– Лежать!

Он рассчитывал, что на крик обязательно выскочит кто-нибудь из своих, так оно и получилось – на полянке возник запыхавшийся, с потным лицом Ерохов.

– Помощь нужна, товарищ подполковник? – Ерохов стер ладонью обильный пот, выступивший на лбу.

– Нужна, Ерохов. Надень-ка на этого Змея Горыныча наручники, а то уж больно он ловкий. Не в меру. – Подполковник не договорил, тоже стер пот со лба.

Косо, как-то зажато, с внутренним испугом Ерохов глянул на лежавшего Веретешкина, затем снял со своего пояса наручники. На подобные операции Ерохов всегда брал наручники, считая их чем-то вроде амулета, защелкнул на руках майора, потянул за перемычку, соединяющую оба обруча.

– Подымайся!

– И пистолет вытащи у него из кобуры, – приказал подполковник. – У него «макаров» под мышкой.

Выдернув из подмышечной, сшитой из белого кожезаменителя кобуры Веретешкина пистолет, Ерохов сунул его себе за пояс.

– Таак-то будет спокойнее, – проговорил подполковник, опуская автомат. – Пошли.

Покосился на Шотоева, уже переставшего дергать ногой, подобрал с земли автомат Веретешкина.

– До сих пор не могу понять, зачем ты моего тезку Леньку Коркина застрелил, ему ведь всего четырнадцать лет было, он еще не дорос до наших игр… А?

Сгорбился Веретешкин, постарел, сделался каким-то немощным, незнакомым, глаза его потеряли блеск, потускнели совсем и втянулись глубоко в череп. Подполковник удивился, увидев такое стремительное превращение, многое он видел на своем веку, но таких изменений – ни разу.

Когда они вели Веретешкина к уазику, встретился Григоров – задорный, черноглазый, распаленный короткой перестрелкой, в которой ему пришлось участвовать.

Все, собственно, уже было закончено, на площадке стояли две «скорые помощи», две «канарейки», прибывшие из городского управления внутренних дел, появились два важных господина, один в штатском, другой в милицейской форме, с полковничьими звездами на погонах, но Головков пока не спешил докладывать им что-либо.

Выезд, саму горловину асфальтовой, испохабленной строителями дороги, ведущей в главный корпус академии, перекрывал старенький, перекрашенный в пятнистый защитный цвет (как и бэтээр) автобус.

Подполковник остановился около Григорова, смущенно покашлял в кулак, потом тронул старшего лейтенанта за плечо:

– Извини меня, Шуня.

– За что, товарищ подполковник? – удивился тот.

– Да так. – Головков неопределенно приподнял одно плечо, потом виновато глянул на Григорова: – На всякий случай.

– Ради бога, товарищ подполковник. – Шуня засиял лучисто: все-таки он был легким человеком и общаться с ним было легко.

– Вот что, Шуня, – попросил подполковник, – возьми человек десять омоновцев с собой и прочеши ельник насквозь – вдруг что-нибудь обнаружится? Оцепление стоит далеко, до оцепления пространство такое, что в нем батальон можно разместить…

Шуня послушно кивнул, приложил руку к виску и исчез в ельнике. Появился он около Головкова через пятнадцать минут: подполковник, раздраженный, с красным лбом, что-то объяснял важному господину в штатском, на пиджаке которого красовался трехцветный знак – нынешний российский флаг. Но значок этот не был депутатским, депутатский флажок совсем иной, Шуня знал, как он выглядит, – скорее всего, это был партийный знак для узнавания «свой – чужой».

Разных демократических партий, движений, кружков ныне возникло видимо-невидимо, господин этот состоял в одной из этих структур. То, что он из «безпеки» – госбезопасности, было видно по его лицу: отпечаток такой же четкий и прочный, как в годы Леонида Ильича Брежнева у комсомольских работников.

Комсомольских работников, особенно руководящих, номенклатурных, Шуня тогда мог отличить от кого угодно. Так и в этом разе. Увидев, что господин с трехцветным значком брюзгливо приподнимает верхнюю губу, чтобы выдать Головкову очередную порцию разноса, Григоров решительно подступил к подполковнику:

– Вас срочно требуют к себе омоновцы!

– Что им еще надо? – ворчливо проговорил Головков, но по лицу его было понятно, что вмешательством Шуни он доволен.

– Требуют как можно быстрее, – не отступался от своего Шуня. Высокомерный взгляд «безпековца» его не испугал, да и не успел тот отчитать ни Головкова, ни Шуню – слишком долго разгонялся, медлительность была заложена в этом господине вместе с мозгами. – Там двое, – Григоров ткнул рукою в ельник, – один мертвый, другой помирает.

– Кто они? – поморщившись, спросил Головков.

– Не знаю, – сказал Шуня, – убитого без вас обыскивать пока не стали, а раненый… он находится без сознания.

– Правильно сделали, – одобрил действия Шуни подполковник. – Где это? Давай… бегом!

Шуня привел Головкова на небольшую, устланную старой хвоей делянку, на которой лежал человек в тяжелых десантных ботинках; ноги его от сильного удара были широко раскинуты.

– Мда, – постояв несколько секунд над убитым, Головков удрученно качнул головой, попросил Шуню: – Проверь, может, у него какие-нибудь документы есть?

Хотя он был уверен, что никаких документов у убитого здоровяка нет. Впрочем, и без документов подполковник знал, кто убит. И Шуня знал… Оба догадались, но милицейское дело такое, что пока не держишь в руках паспорт, либо ксиву, приравненную к паспорту, например орденскую книжку, – не делай никаких выводов.

– Сейчас проверим. – Шуня протянул к убитому руку, остановился: подполковник вдруг стремительно поднялся с места и нырнул под низко опущенные лапы елей, откуда доносился слабый задавленный стон. Там лежал раненый. Человек этот был незнаком Головкову совершенно, он не проходил ни по материалам наблюдений наружной службы, ни по «фотосессиям», которые были сделаны сотрудниками милиции, в чье поле зрения попали люди, связанные с бандитами.

Скорее всего, это был сотрудник академии, либо случайный «искатель грибов», вышедший на промысел и угодивший под шальную пулю. Нестриженный, седой, в неряшливой одежде, с щетиной, густо обметавшей его плоское широкое лицо… Он мог оказаться и обычным бомжом.

Жалко человека. Ни за что ни про что попал под беспощадный свинец – не очутись он на этом месте совершенно случайно, никакой пули бы не получил. Находился он без сознания, лишь тихий жалобный стон, вылетавший из широко открытого рта, свидетельствовал о том, что он еще жив.

– Старший лейтенант Григоров, – позвал подполковник Шуню, – этого человека надо срочно в больницу, ему нужна помощь.

– Две «скорых помощи» уже здесь находятся, – сообщил Григоров, – еще две на подходе. Через десять минут доставим в больнцу. – Оглядевшись, увидел автоматчика из омоновского оцепления, позвал его к себе. Показал на распластанного Пыхтина: – Проверь его по части бумаг. Если найдешь что-то интересное – документы, записки, карты – принеси… И кого-нибудь из наших сюда пришли.

– Понял! – Автоматчик козырнул и исчез.

Головков вновь переместился в ельнике на очередную точку – все-таки богатые лесопосадки имела сельхозакадемсия на своей территории, одних только елей можно было насчитать не менее двадцати видов – от северных полярных до черноморских, разлапистых, с крупной хвоей, именуемых пиниями.

На площадке, где лежал Игорь Иванов, Головков присел на крупную горбатую ветку. Вгляделся в лицо капитана. В горле у него что-то громко хлюпнуло.

– Эх, Игорь, Игорь, – прошептал он беспомощно, – что я теперь в Москве скажу? – Плечи у подполковника дернулись беспомощно, он закашлялся. Откашлявшись, стянул с себя серую милицейскую куртку, накрыл ею Игоря. – Как я теперь в глаза буду мужикам в Москве смотреть?

Через несколько минут появился Шуня, присел на землю по другую сторону еловой поляны, и, коснувшись пальцами куртки Головкова, поправил ее, спросил негромко:

– Вы его знаете, товарищ подполковник?

– Это наш сотрудник из Москвы. – Головков поморщился горестно, от того, что Игорь Иванов не слышал его, ему хотелось материться и одновременно плакать, затем строго глянул повлажневшими глазами на Григорова: – Давай, Шуня, скорее за докторами! Вообще тащи сюда всех, кто прибыл на «скорой помощи»… Надо всем, кто ранен, помочь… Нужно успеть это сделать, понял? – Голос у него был такой, что до Шуни дошло: подполковник надеется, что парень из Москвы, прибывший им на помощь, сумеет выжить…

– Так точно! – четко прогворил Шуня.

Через три минуты на поляне появился врач, и подполковник проговорил что-то возбужденно, пространство перед ним словно бы посветлело, раздвинулось, недобрые асфальтовые лапы елей тоже посветлели, налились серебристой голубизной, – и умолк, когда врач тронул его рукой за плечо:

– Отойдемте в сторону, товарищ подполковник.

– Мы этого парня к ордену будем представлять, – произнес Головков заведенным тоном.

– Что орден, – удрученно вздохнул врач, круглолицый загорелый человек с седой щеточкой усов, – обычная медяшка. Пустота, условность… Да и не нужно ему уже никаких орденов. Всё.

– Как всё? – вскинулся подполковник.

– А так. Не нужны ему уже никакие ордена.

– Это же государственная награда, – начал было подполковник и осекся: а ведь врач прав. У Головкова даже глаза стало резать от боли.

– Он умер, – тихо и спокойно произнес доктор. – Совсем недавно, почти только что… Почти у вас на руках.

Лицо у Головкова посерело, вытянулось, глаза остановились. Живым остался, пожалуй, только рот: дернулся правый угол, печально пополз вниз, потом остановился, вернулся на свое место. То же самое произошло и с левой частью рта. Губы болезненно растянулись.

Подполковник тяжело поднялся и, раздвигая колючие упругие лапы елей, встающие на его пути, пошел к машинам. Потом остановился, пошатнулся на непрочных, внезапно ослабших ногах, развернулся на сто восемьдесят градусов и кинулся назад, к убитому капитану Иванову…