Когда на дорожке появился «Москвич», Игорь находился недалеко от Пыхтина, – тот, недобро покусывая губы и держа автомат наизготовку, бухтел угрюмо:

– Я тебя, сука, все время на мушке держать буду, имей в виду… Ежели что – мигом вынесу мозги из твоей поганой черепушки, понял?

– Давай, давай, – холодно и спокойно отзывался на предупреждение Афганца Игорь, – только смотри, не промахнись. Назад дороги не будет.

– Не боись, родимый, я в молоко давно уже не стреляю. Смерть твоя будет быстрой и безболезненной. – Пыхтин усмехнулся одной стороной рта. Подкинул автомат, ловко, одной рукой поймал, вновь подкинул. Присел, стараясь что-нибудь разглядеть из-под нижних веток елок.

– Ну и чего там на экране? – как ни в чем не бывало спросил Игорь.

– Война в Крыму, все в дыму, ничего не видно, – ровным тоном, будто бы только что не бодались, ответил Пыхтин.

– Может, переместиться на новое место?

– Я тебе перемещусь! – угрожающе проговорил Пыхтин. – Живо в желудке застучат подшипники.

– Здесь же мы сидим, как в западне, – спокойно произнес Игорь, и Пыхтин невольно покосился на него – он считал, что резкие слова должны были напугать новичка, а они не напугали, голос его был ровным, и Пыхтин недовольно поджал губы. Ему этот человек по-прежнему не нравился. Не нравился и все тут.

Почему именно не нравился, Пыхтин даже объяснить не мог. Бывает, что два человека, впервые встретившись, сходятся в один присест, уже через несколько минут разговаривают, как старые знакомые, а бывает, что посмотрят один раз друг на друга и готовы разбегаться в разные стороны. Так и с этим парнем, которого Бобылев называет Горкой. Парень вроде бы как парень, все у него есть, руки-ноги на месте, лицо открытое, улыбка, а Пыхтин видеть его не может, внутри рождается глухое рычание, на глаза набегает красный туман.

Другой на месте Горки сжался бы в комок, обеспокоился бы, но угрозы Афганца Горку не обеспокоили, на лице – ни одной встревоженной тени, в глазах тоже ни одной тучки… Выходит, он не боится Пыхтина, это рождает в Афганце злость и одновременно ощущение, очень похожее на уважение… Пыхтин похрюкал в кулак и покосился на Игоря.

Тот стоял в прежней позе, прислонившись спиной к корявому, в сухих лишайных наростах, стволу ели.

«Москвич», приближающийся к ним, сделал перегазовку, въехал в длинную пологую яму – след недавней деятельности строителей, выкарабкался из нее, шофер снова сделал перегазовку, – он вообще был любителем погонять движок на холостых оборотах, – Пыхтин невольно дернул головой, усмехнулся нехорошо: нервы!

Рано, конечно, нервам превращаться в гниль, возраст еще не тот, но допекли демократы со своими реформами, обеспечившими народу собачью жизнь, Гайдар со сладким чмоканьем с экрана телевизора, прочие персоны, находящиеся рядом с ним – чубайсы, шахраи, бурбулисы, шумейки, – целая королевская рать… Ни одной доброжелательной физиономии.

Афганец тихо оттянул затвор автомата, приготовился к стрельбе. Всосал сквозь зубы воздух, вдохнул, выбил его через ноздри, пробормотал едва слышно, угрюмо, словно бы сам себе подал команду:

– Сейчас начнется!

Поднял автомат.

Пыхтин пропустил несколько кратких мигов, сфокусировал внимание на приближающемся «Москвиче», Игорь выпал из поля его зрения и этих кратких мигов хватило, чтобы в затылок Афганцу ткнулся ствол пистолета. Он охнул, дернулся, но Игорь больно вдавил «макаров» в его голову, Пыхтин даже ощутил, как все тело пробил ледяной, ошпаривший до костей хребта ток.

– Положи автомат на землю, – жестко и спокойно потребовал Игорь.

– Ты что-о-о, – яростно зашипел Пыхтин.

– Положи автомат на землю, кому сказали!

В тихом голосе Игоря прозвучало нечто такое, что заставило Афганца подчиниться, он вздохнул и положил автомат на старый хвойный мусор. Спросил с угрюмой насмешкой:

– Дальше что?

– Три шага на четвереньках назад – шагом марш!

Пыхтин недобро глянул снизу на Игоря, пожевал губами, словно бы сдерживал резкие слова, готовые вырваться из него. Но не выдержал.

– Сучье! – сказал он. – Я тебе не только скальп, я тебе глаза на задницу натяну. Сразу оба!

– Марш! – Игорь больно ткнул Пыхтина стволом в затылок. – Ты мне глаза на задницу, а я тебе мозги на землю вынесу.

Поняв, что так оно и будет, этот малый одним выстрелом раскрошит ему черепушку, Пыхтин закряхтел и покорно отполз назад.

Было слышно, как «Москвич» забуксовал, попав на мокрое место, сдобренное водой, сочащейся из раздавленных труб канализации, водитель сделал привычную перегазовку, сдвинул машину вбок, на траву, под колеса попала жесткая растительность, и «Москвич» двинулся дальше.

– Ох и сучье! – Не выдержав, Пыхтин горько качнул головой. – Я же тебя сразу раскусил… Ты бы давно висел в лесу на суку, если бы не Бобылев. Юрка не дал тебя повесить… Его это вина.

– А теперь руки на затылок! – скомандовал Игорь. – И – тих-ха! Чтобы ни шепотка от тебя не исходило, ни шелеста. Понял?

Афганца надо было бы связать, слишком уж крупный и опасный это зверь, но связывать было нечем. Если только старым тюремным способом – выдернув из брюк ремень… Игорь оценивающе присел перед ним на корточки. Пыхтин глянул на него в упор, потом глянул в сторону, где лежал его автомат. До автомата было далеко. Метров пять… Даже если он вздумает прыгнуть к нему – все равно не успеет, пуля этого прохиндея Горы окажется проворнее.

– Сучье! – вновь заведенно и глухо пробормотал Пыхтин, ворчание свинцом прокатилось у него по глотке, будто по деревянному желобу, в глазах неожиданно появилось загнанное выражение. – Ну, чего смотришь, мразь? – не выдержал он, вновь задребезжал свинцом, скопившимся в глотке.

– Да вот, прикидываю, как получше связать тебя.

Пыхтин криво, одной стороной рта, усмехнулся, отвел глаза от Игоря.

– Прикидывай, прикидывай, – угрожающе произнес он, – да только не подскользнись.

– Тут ты прав, – спокойно согласился с ним Игорь, – подскальзываться мне никак нельзя, это я хорошо знаю. Так что не рассчитывай, каблуки у меня не разъедутся. Понял?

Голос Игоря был ровным, почти бесцветным – ни ломин в нем, ни скрипучести, ни фальшивых ноток, ни фальцета – ничего из того, что обычно свидетельствует о внутренней неуверенности, о страхе, – это был голос сильного человека.

– Ну что, прикинул? – насмешливо поинтересовался Пыхтин.

– Прикинул, – спокойно ответил Игорь. – Выдергивай ремень из штанов!

– Це-це-це! – зацокал Пыхтин по-сусличьи. – Как в тюрьме?

– Скоро будет, как в тюрьме, – пообещал Игорь.

– Значит, ты – мент поганый?

– Мент поганый, верно.

Лицо Пыхтина перекосилось, на губах от ярости даже пена выступила, и Игорь проворно вскинул пистолет. Пыхтин с ненавистью глянул в холодный безжалостный зрачок, прошипел что-то невнятное и обвял, словно из него выпустили воздух.

– Так-то лучше, – сказал Игорь. – Выдергивай ремень!

Пыхтин зашипел вновь, покрутил головой, будто не верил тому, что происходило, с тоской поднял глаза, глянул вверх.

А на площадке у объездного знака происходили основные события: громыхнула короткая автоматная очередь, за ней вторая – подлиннее, поразмазаннее, такие очереди обычно бывают неприцельными, с большим рассевом. И словно бы в подтверждение этого несколько пуль слабо вживкнули над их головами, срезали, будто ножом, мелкую еловую лапу. Пыхтин не удержался, скрипнул зубами. На глазах его показались слезы – он не верил, что все, конец наступил, дальше жизнь по крутой пойдет вниз, к обычной унизительной судебной разборке и приговору – скорее всего, к «высшей мере».

– Мразь! – выругался он, стискивая зубы.

– Выдергивай ремень! Ну! – По тому, как медлил Пыхтин, по неверию, исказившему его лицо, Игорь понимал: Афганец еще на что-то надеется, он обязательно предпримет попытку освободиться… Надо быть настороже. – Ну!

Пыхтин выпрямился, встал на колени и медленно расстегнул ремень на джинсах, затем, внимательно глядя в упор на Игоря, потянул его из шлевок. Игорь все понял, поудобнее перехватил рукоять «макарова», – почувствовал, что начали неметь кончики пальцев, – снова ткнул стволом в Афганца.

Тот выдернул ремень, сложил его вдвое. На площадке снова раздалась автоматная очередь, но Пыхтин в ее сторону даже глазом не повел, продолжал внимательно, изучающе разглядывать Игоря, будто гипнотизировал его. Игорь тоже старался не обращать внимания на стрельбу – был уверен, что подполковник Головков не подведет его и с минуты на минуту прибудет сюда. Иначе бы он не стал раскрывать себя.

– И что дальше? – поспокойневшим тоном поинтересовался Пыхтин: он уже пришел в себя, и это было опасно.

Опасность эту Игорь видел. В нем все напряглось, в ушах появился далекий электрический звон.

– Кидай ремень сюда!

– А если не кину?

– Тогда я тебе всажу пулю промеж ушей – не копыхнешься, – предупредил Игорь. – Выбирай: промеж ушей спереди или промеж ушей сзади?

Хорошее выражение.

Немного помедлив – видимо, размышлял и сообразиловки его хватило на то, чтобы понять: а ведь этот парень действительно пустит ему пулю в лоб, – Афганец бросил ремень Игорю.

Одной рукой Игорь всунул конец ремня в пряжку, сделал петлю наподобие наручника, протянул Пыхтину:

– Давай сюда лапу!

Тот нехотя приподнял руку, Игорь стремительно и ловко набросил ему на запястье ремень, с силой дернул.

Совсем рядом, громко и жестко, будто автоматчик лежал под соседним деревом, заработал «калашников», ответно ему также ударил автомат, несколько пуль, с хрустом срезая ветки, прошли сбоку, одна впилась в ствол ели, резко встряхнула его. На землю посыпалась отсохшая хвоя.

– Не боишься, что свои уложат? – спросил Пыхтин.

– Своих у меня здесь нет. Пока нет.

– Все чужие, значит? – Пыхтин усмехнулся.

Игорь не ответил, стянул петлю «наручника». Действовать одной рукой было неловко, ноги от сидения на четвереньках начало сводить, звон в ушах усилился. Пыхтин продолжал внимательно следить за Игорем. Игорь соорудил вторую петлю, повел на нее глазами: «Давай другую руку» – и Пыхтин готовно выставил ее перед собой, будто краб клешню, в следующий миг страшной птицей взметнулся над ним.

Игорь не успел выстрелить, Афганец сильным, коротким, почти невидимым ударом выбил у него из руки пистолет.

Боль пробила Игорю руку, увидев, что Пыхтин глыбой вздымается над ним, он успел откатиться метра на три назад, вскочил. В тот же миг засек, что в руке Пыхтина появился пистолет – точно такой же «макаров».

Счет пошел на мгновения.

– Хэ! – хрипло, давясь воздухом и вышибая из себя остатки боли, выкрикнул Игорь, выбросил перед собой ногу. У него было в запасе несколько мгновений – примерно третья часть секунды, именно столько требовалось Пыхтину, чтобы поставить «макаров» в положение для стрельбы, передернуть затвор и загнать в ствол патрон, – если Игорь не уложится в это время, то проиграет самого себя.

Афганец попробовал увернуться от удара, уводя руку с пистолетом в сторону, переместился к Игорю боком, тот, сориентировавшись, прокрутил вертушку на одной ноге, второй ногой ударил Пыхтина. Ударил по спине чуть выше поясницы, целя в почки. Пыхтин словно бы поперхнулся воздухом, прикусил зубами язык, Игорь ударил его еще раз. По руке. Ему надо было во чтобы то ни стало выбить у Пыхтина пистолет.

От удара Пыхтин снова развернулся, дернулся, на лице его возникло что-то мученическое, изумленное, словно бы он не верил, что его могут бить, не верил, что не сумеет передернуть затвор пистолета, губы сделались мокрыми, в углах проступила белая пузырчатая слюна.

– Хэ! – снова прихрипел Игорь и заведенно, с оттяжкой ударил Пыхтина снова.

Ударил удачно – Пыхтин разжал руку с «макаровым», тускло сверкнув в сумеречном пространстве под елкой, пистолет отлетел в сторону, под низко, до самой земли опустившиеся еловые лапы.

Все, теперь они могут драться на равных. Хотя у Игоря все-таки было одно преимущество… Впрочем, у Пыхтина тоже имелось преимущество, вес его был примерно в полтора раза больше веса Игоря и стоит Игорю чуть зевнуть, как его ничто уже не спасет.

– Сучье, – привычно выругался Пыхтин, – я тебя сразу просек… Жалею, что Юрка не дал мне раскатать тебя в шницель.

– Теперь уже не раскатаешь… Все, поезд ушел.

– Не скажи, – зло протянул Пыхтин, – еще не вечер…

– Вечер. – Игорь сделал короткое движение к Афганцу, выбросил перед собою ногу.

Удар пришелся в пустоту, Пыхтин с силой развернулся, в лодыжке у него даже что-то хрустнуло от широкого движения, Игорь успел откатиться назад – крупный, внешне неповоротливый Афганец на самом деле был очень поворотливым и опасным противником, в то же мгновение около головы Игоря словно бы тяжелое ядро пронеслось. Воздух всколыхнулся, Игорь вновь отпрыгнул в сторону, и опять Афганец оказался рядом с ним. Пошел в атаку, Игорь увернулся, поставил блок ноге Пыхтина, отбивая ее в сторону. Удачно.

Скребнул рукой по ткани джинсов Пыхтина, пробуя ухватиться за материю и опрокинуть здоровенного бугая на спину, но попытка оказалась тщетной. Афганец отпрыгнул от него и вновь пошел в атаку.

На этот раз Игорь оказался проворнее, ударил Пыхтина ногою в бок, но удар получился несильный, фланговый, он не остановил Пыхтина, хотя отрезвляющее действие произвел, оказался болезненным – из сжатых зубов Пыхтина наружу вырвалось сдавленное «О-оп!».

В такой драке стоять на месте нельзя. Главное – ни один, ни другой не могли прорваться сейчас к выбитым из рук пистолетам, один из которых даже не был виден, скрылся под лапами елки; к автомату тоже не пробиться… Если это попытается сделать Пыхтин – Игорь не пустит его, если попытается Игорь – Афганец сделает то же самое.

Оружием можно было завладеть только, когда один из них будет вырублен. Но с кем это произойдет, угадать было невозможно.

С треском давя ногами сухую хвою, Пыхтин переместился влево, выбирая позицию для атаки, подвигал нижней челюстью, будто боксер, получивший боковой удар, Игорь переместился также – ему тоже была нужна новая точка для очередной атаки, сплюнул себе под ноги. Плевок был красным, кровянистым – у Игоря сочилась кровь из разбитых десен.

– Скоро ты весь будешь, как этот плевок, – пообещал Пыхтин, – цвета большевизма…

– Большевизм – не так уж и плохо, – пробормотал Игорь, опять перемещаясь на несколько метров, – во всяком случае, тебя вкормил и вспоил. Не дядя Сэм из Нью-Йорка и не мистер Пипкин из Лондона, а конкретные большевики из конкретного райкома.

Афганец глухо, очень коротко хохотнул, словно бы выбил из себя кашель.

– Ты еще, сучий потрох, царя Николая вспомни!

– Если понадобится – вспомню, – пообещал Игорь, с хрипом втянул в себя воздух и атаковал противника ногой, тот засек момент точно, ушел в сторону и вновь коротко хохотнул. – Я тебе даже дедушку Ленина вспомню, – посулил Игорь.

Сделал вертушку, проворачиваясь вокруг оси – очень эффектное движение, которое часто показывают в кино, но исполнять его трудно, а еще труднее – наносить точный удар.

Хвоя под ногами мягко пружинила, в нее можно было зарыться по щиколотку, а это опасно, это – помеха удару, более того – вообще можно споткнуться и пропустить удар чужой ноги, Игорь, словно бы ощутив внезапную боль, прикусил зубами бледные потные губы. Откуда-то с елочной макушки спрыгнул слабенький солнечный луч, пробежался по рыжей хвое, вскочил на хвойную лапу.

Хоть и был луч невесом, а лапа дрогнула под его тяжестью, колыхнулась, словно на нее села птица. Было в движениях солнечного луча что-то колдовское, способное заинтересовать, Игорю захотелось поднять голову и посмотреть, откуда, из-под какого облака падает, дразнится этот свет, дерущиеся люди, сразу оба остро ощутили эту необходимость, но боялись совершить лишнее движение – следили друг за другом.

Что касается света, то происходила обычная штука: далекое солнце переламывалось через облако, скользило вместе с его задымленной плотью и рождало колдовскую игру. Пыхтин снова переместился на три шага в сторону – Игорю был понятен его замысел: Пыхтин хотел вновь завладеть автоматом, и он резко, с хлопком ткани брюк о голень, выбросил перед собою ногу, загнал Пыхтина обратно.

– Ну, падаль, – просипел тот, нанес ответный удар, от которого Игорь успел отклониться.

Они были бойцами примерно одного уровня, оба работали в разряде коричневого пояса, а это – высокий полет, коричневые пояса присуждают очень опытным каратистам…

Это только в кино можно сколько угодно лупить друг друга – без числа наносить звонкие зубодробительные удары, падать и подниматься, умирать и воскресать, а в жизни так не бывает, в жизни иногда хватает одного легкого тычка, чтобы человек отправился в мир иной. Тычок этот почти всегда бывает совсем неприметным, даже невидимым – обычное касание, и все.

И так бывает важно не допустить простого касания, легкого контакта, который может оказаться последним, поэтому и Пыхтин и Игорь очень внимательно следили друг за другом, просчитывали удары, фиксировали движения, делали все, чтобы не допустить прорыва противника к оружию.

Впрочем, если кто-то из них и прорвется к пистолету, воспользоваться оружием ему скорее всего не удастся: просто не успеет. Ведь пока схватишь пистолет или автомат, пока передернешь затвор, пройдет уйма времени – что-то около трех секунд. Этого времени будет достаточно, чтобы не менее двух раз убить удачливого бойца ногой.

Это знал опытный Игорь, знал не менее опытный Пыхтин, оба они не спешили завладеть оружием и одновременно не выпускали из вида стволы, валявшиеся на земле.

Лицо Пыхтина то увеличивалось в размерах, опасно приближаясь к Игорю, то вдруг уменьшалось, и Пыхтин превращался в карлика, фигура Афганца начинала расплываться в воздухе, двоилась, контуры ее становились рваными, нечеткими, вот Пыхтин сделал обманное движение, Игорь его засек и высчитал предстоящий удар. Афганец еще только отрывал ногу от земли, чтобы проломить грудь противнику, а Игорь уже оказался в мертвой зоне.

Остановить собственный удар Пыхтин не мог, он мог только ослабить его и потерять несколько дорогих мгновений, Игорь этим воспользовался и сам нанес удар Пыхтину. Правда, не такой разящий, какой хотелось бы, но все равно это был удар. Дрались они пока только ногами, до рук дело не доходило. Руки – это ближний, короткий бой, да и удары рук бывают много слабее ударов ног.

Нога Игоря попала Пыхтину в верх живота, Афганец задавленно охнул, отскочил сразу на несколько метров от Игоря, широкой спиной смял молоденькую елку, умудрившуюся вырасти под защитным куполом большой ели, елка слабо хрустнула, звук был похож на звук переломленной кости, – Игорь мигом переместился за Пыхтиным в сторону.

Афганец снова отступил, неожиданно бессильно выругался, губы у него дрогнули, и он так же, как и Игорь, сплюнул под ноги чем-то красным, кисельно тягучим. Это была кровь.

У Игоря внутри появилось и тут же угасло злорадное чувство: Пыхтин состоит из той же плоти, из того же мяса и костей, что и он.

– Ну, с-сука, – с нехорошим изумлением пробормотал Пыхтин, увидев свою кровяную слюну, сплюнул снова, ощерил испачканные красным зубы, гибко качнулся в сторону, перемещая центр тяжести с одной ступни на другую, и вновь нанес удар ногой.

Работал он только одной ногой, правой, бить левой не привык и это было его слабое место, сам же Игорь с одинаковой ловкостью работал обеими ногами – недаром, когда находился в Москве, каждый день по полтора часа проводил в тренировочном зале.

– Далеко не сука, – не согласился он с Афганцем и также сплюнул под ноги – сплюнул кровью.

– Ох, и уконтрапуплю же я тебя, – с вожделением проговорил Пыхтин, продолжая ощеривать зубы.

– Давай, давай, – подогнал его Игорь и в ту же секунду нанес спаренный удар, какого еще не наносил, – правой рукой и правой ногой.

Пыхтин не ожидал этого удара, он хоть и следил за глазами Игоря, ловил в них всплески злости, а не засек ничего, Игорь переиграл его, – удар кулаком не дотянул до цели, повис в воздухе, а вот нога достала, у Афганца внутри что-то екнуло, отзываясь на хлесткий звучный тычок, из носа выбрызнула кровь. Пыхтин отпрыгнул от Игоря, ошалело закрутил головой.

Скорость нельзя было терять, Игорь вновь шагнул к Пыхтину, опять нанес спаренный удар, ногой и рукой одновременно, противник уже пришел в себя и сумел уклониться, сдвинуться в мертвую зону… Выругался, глянув на Игоря откуда-то снизу, едва ли не с земли.

– Давай-давай, гони лошадей, – подбодрил его Игорь, – на погост быстрее приедешь, – очень уж литературно у него все прозвучало, хотя ни поэтических, ни прозаических способностей за собой он никогда не замечал…

В следующий миг он неожиданно поймал себя на том, что выдохся, чувствует себя неважно, – не пора ли воспользоваться услугой оружейника дяди Васи? Похоже, пора, наступает момент… Без секретного дяди-Васиного пистолета Пыхтина ему не одолеть – слишком уж здоров Афганец. Игорь выдернул из-за пояса секретный пистолетик, Пыхтин неверяще глянул на него снизу и изумленно покачал головой.

– С-сука!

Подтвердив высказывание Афганца коротким «Ага!», Игорь поставил секретку на боевой взвод и сделал шаг к Пыхтину. Пыхтин неожиданно стремительно выгнулся, ударил Игоря с земли, не поднимаясь, ловким крюком, оттянув, будто балерина, носок ботинка, ударил точно по руке, вложив в удар и силу всю и ловкость, и вот ведь как – выбил секретное оружие из пальцев Игоря. Игорь невольно вскрикнул от боли – Пыхтин своим ударом осушил ему руку.

Дернувшись, Игорь отскочил от Афганца шага на три – тот приготовился сделать снизу следующий удар.

Старенький, с потертыми щечками секретный пистолет отлетел в сторону, ударился стволом о камень, в ту же секунду Пыхтин перекатился по сухо захрустевшему хвойному настилу, ловко ухватился за рукоятку и развернулся лицом к Игорю.

Неожиданно всхлипнул, гулко сглотнул что-то тягучее, собравшееся во рту, и захохотал зло, громко, торжествующе.

– Ну говорил же я, мент, что уделаю тебя? Говорил? Теперь держись!

Держа Игоря на мушке, он поднялся с земли, стряхнул с себя приставшие остья, клочки травы, хвою, оборвал смех и проговорил:

– Предупреждал я тебя, чтоб не махал ногами, а ты, мент, размахался без удержу… Чего, спрашивается, размахался, а? – По лицу его было видно, что сейчас он выстрелит. Язык его работает сам по себе, а мозг сам по себе, он не зависим от языка. Мозг Афганца занят Игорем, тем, что через несколько секунд Игорь будет мертв, он уже видел дырку во лбу неприятеля, розовый мозг, выплескивающийся из черепа, – на войне он привык отмечать страшные натуралистические детали, спокойно относился к ним, хотя у других они вызывали оторопь и холодный пот.

Побледневший, с напряженным лицом Игорь сделал короткий шаг к Пыхтину, тот, растянув рот в торжествующей улыбке, попрощался с ним взглядоми и нажал на спусковой крючок дяди-Васиного пистолета.

Во взгляде его было собрано все – и сожаление, что игра очень быстро кончается (а ведь он ее полюбил еще в Афганистане), как быстро кончается и веселая злоба, и некая печаль, которая обязательно возникает у победителя, когда бывает повержен достойный противник, восторг от одержанной победы быстро проходит, Пыхтин ни секунды не сомневался в том, что одержал победу над Игорем: ведь он уже нажал на спусковой крючок пистолета…

Пистолет окрасился недоброй желтизной, ствол его приподнялся – крепкая рука Пыхтина не смогла удержать оружие, глаза его сделались широкими, белыми от ужаса, ударом свинцовой плошки в лицо ему оторвало нос и выбило несколько зубов, черным порохом опалило кожу и Пыхтина откинуло на несколько метров от места, на котором он стоял.

Дяди-Васина штука сработала на пять – недаром он был мастером по хитроумным оружейным конструкциям: залил ствол этого пистолета свинцом, а выходной канал прорезал в обратную сторону, в лицо стрелявшему… Чтобы отверстия не было, залепил его пластилином.

Мастер дядя Вася знал, что делал, когда вручал секретное оружие Игорю, он ощущал, что стычка эта произойдет обязательно и поделка выручит капитана, которого он считал своим сыном.

– Вот и все, – грустно проговорил Игорь, присел, слушая пространство.

С площадки, где был установлен знак объезда, прозвучала автоматная очередь – там схватка еще продолжалась, чуткое ухо Игоря еще засекло далекое трубное рычание – этот звук мог принадлежать только тяжелой военной машине. Значит, Головков ведет подмогу. С опозданием, но ведет.

Отогнув рукав куртки, он глянул на часы и удивился: времени-то прошло совсем немного, он телепался с Пыхтиным всего минут шесть, максимум, семь, а впечатление такое, что он находится здесь больше часа, мрачноватые зеленые елки начали вызывать у него изжогу, даже тошноту, на них не хотелось смотреть, и вообще от сухой хвои исходил удушливый запах.

Неподалеку услышал щелканье ветки, но особого внимания на это не обратил: он ведь для всех сейчас свой – и для Головкова, и для людей Шотоева. Если это хрустнул сучок под ногой шотоевского мюрида – не страшно, если же его раздавил головковский подчиненный – тоже не страшно.

Напрасно так считал капитан Иванов.

Он подошел к Афганцу, поднял валяющийся на земле дяди-Васин пистолет, отвернулся, – на лицо Пыхтина нельзя было смотреть, – засунул пистолет за пояс: хитроумная игрушка еще может пригодиться, ее надо вернуть оружейнику.

Морщась, он подвигал из стороны в сторону нижней челюстью и притиснул руку к саднившему боку – Пыхтин здорово ошпарил его ударом ноги и двинулся было к автомату, валявшемуся на земле, как услышал короткое, произнесенное хриплым надсаженным шепотом:

– Стой!

Игорь остановился, покосился через плечо: около тяжелой, с низкими лапами ели стоял Семен Лапик, Игорь видел его раза три, когда тот появлялся в особняке, и догадывался о роли, которую Семен играл в «Горной сосне» – роль эта была, в общем-то, незначительная, авторитетом у шотоевских бойцов этот человек, похожий на старый неряшливый фикус, не пользовался, они его даже за человека не считали. Кроме, может быть, Бобылева.

В правой руке Лапик держал самопальный пистолет, переделанный из старой армейской ракетницы. Несерьезное оружие. Впрочем, смотря к какому человеку оно попадет.

– Ну, стою, – спокойно проговорил Игорь – этого пыльного фикуса он не опасался. – И чего дальше?

– Это ты его завалил? – Лапик повел головой в сторону лежавшего Афганца.

– Не я, – неохотно произнес Игорь. – Это он сам себя завалил.

– Врешь! – неверяще прохрипел Лапик. – Такого быть не может!

– Как видишь, может. – Игорь оценивающе оглядел Лапика, по ускользающим, словно бы намыленным маленьким глазкам его понял, что тот никогда не сможет выстрелить в человека – слишком кишка у него тонка, примиряюще махнул рукой. – Давай не будем сейчас разбираться… Разберемся после.

На площадке вновь раздалась автоматная очередь – били в их сторону, били свои, несколько пуль с птичьим чвыканьем прошли недалеко от Лапика, и тот испуганно присел. Но ствола от Игоря не отвел, держал капитана на мушке. Продолжая настороженно и испуганно смотреть на него, оттянул в сторону еловую лапу.

– По-моему, ты собрался бежать.

– Ты чего, сдурел? – удивился Игорь. – Травы накурился? Или колес переел? Может, мне еще сделать руки в гору?

– Сделай.

– А вот этого не хочешь? – Игорь сложил пальцы в фигу, показал Лапику. – Рожа от такого количества сладкого повидла не треснет?

Игорь отвернулся от Лапика и снова сделал несколько шагов к автомату.

– Стой! – повысил голос Лапик. – Сейчас стрельну.

– Стрельни, стрельни, – передразнил его Игорь, – вначале словарь русского языка прочитай, потом потренируйся малость в произношении и лишь затем стреляй.

Он сделал еще два укороченных шага – был твердо уверен, что Лапик ни за что не выстрелит, да и пистолет у него самодельный, способен, наверное, стрелять только круглыми карамельными конфетками, да и то за угол дома… Впрочем, хоть и держал Лапик в руке бывшую ракетницу, а за пояс у него был заткнут настоящий «макаров»…

Игорь сделал третий шаг, и Лапик, плотно зажмурив глаза, нажал на спусковой крючок ракетницы.

Звук выстрела был слабым, высохшим, без гулкого волнистого эха, Игорю в ключицу воткнулась горячая, в металлической облатке пуля, задела за костяной отросток, растущий из хребта, нырнула в сторону и всадилась точно в сердце.

Ноги у Игоря подогнулись, он медленно опустился на колени, застонал и, ломаясь в позвоночнике, повалился на спину, затылком он уткнулся в голую землю и увидел прямо над собою небо.

Оно было совсем близко, небо, до него можно было дотянуться рукой – белесоватое, выцветшее по осени, но не настолько, чтобы краски не сохранились, это день сегодня выпал такой, с прощальной осенней дымкой и редкими плоскими облачками, появившимися в последние двадцать минут… Скоро они затянут все пространство и солнца не будет.

В Москве же, как сегодня услышал по радио Игорь, когда утром сидел в особняке, выпал первый снег – густой, сухой, лег на такую же сухую вымороженную землю. Хотя первый снег почти никогда не остается ни в Москве, ни в Подмосковье, земля обязательно обнажается, но нет правил без исключений… Игорь лежал на спине, смотрел в небо и думал о снеге.

Он не мог пошевельнуться – ощущал, слышал, как под ним, под хребтом хлюпает кровь, с кровью из него вытекает жизнь, дыхание делается сиплым, дырявым, чужим, в грудной клетке что-то клокочет, внутри горит огонь и потушить его нету сил, родившись в одном месте, он начал распространяться по всему телу… Это все. Игорь застонал.

На площадке вновь раздалась стрельба, звук рикошетил в землю, вонзался в кости, в мышцы, рождал новую боль. Над ним с птичьим бормотаньем пролетели несколько пуль и бесследно исчезли. Игорь поискал глазами этого дурака Лапика.

Лапика не было. Выстрелив в человека, он неожиданно взвыл, словно бы понял, что совершил, потяжелел лицом, губы у него обиженно затряслись, будто он хотел покаяться, но ничего не мог выговорить: ему отказал язык, из глаз выбрызнули слезы, он, всхлипывая, почти ничего не видя, вытянул перед собою руки и шагнул в кусты.

Проломившись через них, он очутился на небольшой круглой, как пионерская клумба, поляне, остановился, раскачиваясь из стороны в сторону, словно деревце под ветром, потом опустился на четвереньки, становясь в собачью позу, и застыл, давя в себе глубокие взрыды. Он уже не слышал ни стрельбы, доносящейся с площадки, где разгорелся настоящий бой, ни приглушенных голосов, раздавшихся неподалеку – это люди Головкова брали площадку в кольцо, – ни рева бронетранспортера.

Игорь так и не нащупал глазами Лапика, облизал языком сухие, колючие от того, что они были очень горячими, губы, потом, задержав в себе дыхание, попробовал пошевелить руками. Правая рука шевелилась, пальцы ее сгибались, левая – нет. Шевельнул правой ногой – нога также отозвалась, а вот левая не шевелилась… Левая часть тела вообще была вырублена.

Дышать было тяжело, больно, в груди что-то пузырилось, мокро хлюпало. «Все, – понял Игорь, – не вытянуть… – Он сморщился жалобно, ощутил, как повлажнели глаза: не хотелось уходить из жизни. – Как там без меня мои останутся – как? Что будет с Ларисой, удастся ли ей без поддержки закончить институт? Что будет с братом Венькой, который каждый день ходит на работу, уродуется, а зарплату не получает? В Москве сейчас полно заводов – кроме, может быть, того, что производит деньги, где люди ходят на работу, но зарплату не имеют. Есть заводы, которые зарплату вообще выдают обедами: наливают чашку жиденьких щей, в алюминиевую миску насыпают немного каши с консервами, дают стакан чая с двумя кусками сахара, два куска хлеба и – гуляй, Вася!»

И Вася гуляет, поскольку пойти ему больше некуда, жаловаться некому, на другую работу в другое место его не возьмут – там своих едоков полно… Вот и докатилась богатая Россия до нищенской сумы, до края ямы.

Игорь застонал, вновь облизал языком горячие губы. Небо прогнулось над ним совсем низко, оно теперь почти касалось его лица.

Одна газета написала хорошо и зло, сравнив Россию с пьяницей, который продал золото, нефть, платину, алюминий, серебро, спустил за «тьфу», за плевок все свои богатства, а теперь стоит на пустыре и шарит рукой в пустом кармане, чтобы найти пару смятых пятерок – пятитысячных рублевых бумажек на пластмассовый стаканчик водки. Сейчас водку в Москве стали продавать культурно, в пластмассовых стаканчиках, заклеенных сверху бумагой, будто мороженое. И не надо искать компаньонов, чтобы на троих одолеть одну бутылку, – предусмотрительные дяди обо всем позаботились… Эх, Россия, Россия!

Из одного глаза у него выкатилась обжигающе соленая, очень горячая слеза, тихо поползла вниз по щеке, нырнула за воротник куртки, растворилась там.

На побледневшем небе неожиданно появилось плоское длинное облако, зависло над Игорем, он разглядел лик человека, которого видел много раз на иконах, видел в церквях, видел во сне, с облегчением понял: это за ним, попытался приподняться на локтях, но боль пробила его насквозь и он отключился.

Семен Лапик никогда в жизни не убивал людей, никогда и кроме, пожалуй, кино не видел, что происходит с человеком, пробитом пулей, не знает, как его корежит боль, как хлещет из раны кровь и в воздухе распространяется сырой запах.

Его буквально вывернуло наизнанку, острый позыв скрутил все внутри, стянул в кулак кишечник, невидимые пальцы стиснули шею, Лапик, продолжая сжимать ракетницу в руке, стоял в кустах на коленях и мотал головой. Хоть и не соображал он уже ничего, а его рвало. Рвало всем, чем он был начинен – едой, водкой, выпитой перед делом для храбрости, желчью, желудочной кислотой, какой-то странной вонючей сукровицей, еще чем-то, дурно пахнущим.

Когда он наконец пришел в себя, поднялся на непрочных, нехорошо подрагивающих ногах и собрался бежать из этого страшного места, то услышал короткое, произнесенное тихо и зло:

– А ну, стоять!

Лапик вздрогнул, втянул голову в плечи, но движения не прекратил.

– Стоять, кому сказали! Стрелять буду!

Небритый, со слезящимися глазами и старческими пучками волос, растущими из ушей, Семен остановился, покосился через плечо на человека, подававшего ему команды, увидел молодого, одетого в серую пятнистую форму омоновца, вооруженного автоматом, с веселым решительным лицом и тонкими губами.

– Пушечку-то свою брось, – сказал омоновец прежним тихим голосом, – и отойди от нее на три шага.

В горле у Лапика булькнуло что-то кислое, противное, он отрицательно помотал головой.

– Тогда я буду стрелять, – предупредил омоновец.

– Не надо, – попросил Лапик подавленно, в глотке у него вновь булькнуло что-то кислое, вызывающее тошноту, он запоздало понял, во что его может превратить короткая автоматная очередь, и бросил ракетницу под ноги.

– А теперь отодвинься от своей гаубицы на пять метров.

Лапик не шелохнулся – то ли не расслышал, то ли не понял команды, до него сейчас вообще все доходило с большим трудом, изо рта выплеснулась отвратительная жижка – его продолжало рвать.

– Ну! Иначе стреляю! – угрожающе проговорил омоновец.

Пленник поспешно отодвинулся от ракетницы. Омоновец снял с пояса наручники, неторопливо застегнул их на запястьях Семена, затем провел по одному его боку, потом по другому, постучал по пояснице, выдернул из-за ремня «макаров» и удовлетворенно произнес:

– Однако!

Семен Лапик не выдержал, всхлипнул:

– Отпусти меня, кореш, а! Я тебе все деньги, которые у меня есть, отдам. А?

– Ты что, дурак? – удивился омоновец. – Или я очень похож на дурака?

– Ну отпусти меня, парень, – захныкал Лапик, он сейчас не понимал, не мог понять, о чем просит омоновца. Тот осуждающе покачал головой:

– Нет, ты действительно дурак. – Ткнул Лапика стволом автомата, будто скотину, прикрикнул: – А ну, вперед! Пошел!

Хоть и считал Игорь Иванов, что он прямиком переместился в миры иные, этого не произошло – он очнулся. Очнулся от того, что услышал над собой голос, показавшийся ему знакомым. Одолевая боль, шевельнулся, открыл глаза.

Над ним склонился Головков. В бронежилете, делающем его похожим на средневекового рыцаря, с расстроенным, каким-то растекающимся лицом. Подполковник, морщась, будто пуля продырявила его, а не капитана, приподнимал голову Игоря, подсовывал ему под затылок что-то мягкое, приговаривал упрашивающе, ласково:

– Ты, Игорек, потерпи… потерпи, пожалуйста. «Скорая помощь» с минуты на минуту будет.

Игорь с трудом облизал горячие, крапивно колючие губы, постарался зацепиться глазами за неясный, ускользающий из поля зрения силуэт Головкова, проговорил едва слышно, боясь, что если он заговорит громче, в нем оборвется нить, связывающая его с этим миром:

– Связаться с вами раньше я не мог – находился под колпаком…

– Я это понял… понял, Игорек!

– С банковским грузом все в порядке? Отстояли?

– А как же иначе, – голос подполковника сделался возбужденным и звонким.

Игорь вновь облизал горячие губы.

– Я один разговор засек, товарищ подполковник… У этой банды свой человек в милиции есть, информатор, майор какой-то…

– Этого майора, Игорь, мы уже знаем… Считай, что разоблачили. И вообще, Игорек, ты вслепую попал точно в банду, которую мы искали. Угодил в яблочко, в самую середку десятки, – подполковник, часто моргая глазами, – что-то мешало ему смотреть, пространство перед ним, как и перед Игорем, подрагивало, расползалось гнило, плыло, – вслепую поискал руку Игоря, сжал ее. Отметил, что Игорь ответил рукопожатием – слабым, горячечным, и это вызвало в нем благодарное тепло. – В общем, Игорек, страшные убийства, потрясшие Краснодар, были совершены этой бандой, – ею, Игорек…

Он хотел сказать, что двадцать минут назад омоновцы принесли ему старое удостоверение сотрудника КГБ, изъятое из кармана одного из налетчиков, на имя подполковника Овчинникова Ильи Алексеевича, убитого полтора месяца назад у себя на квартире, но не сказал этого. Вот поправится Игорек Иванов и тогда все узнает… Всему свое время. А пока лишняя нагрузка ему ни к чему.

Головков не стал ему говорить и о том, что бандит Дмитрий Федорчук был родным племянником Овчинникова. В общем, все ниточки, которые раньше были разрознены, концами своими торчали в разные стороны, сейчас соединились в один пучок.

Конечно, дядя мог и подарить племяннику старое служебное удостоверение, но в этом разе у дяди, надо полагать, произошло смещение в мозгах… Такие вещи мимо сослуживцев не проходят. Обязательно кто-нибудь что-нибудь засечет.

Помутнения мозгов у Овчинникова засечено не было. Значит, племянничек забрал это удостоверение у дядюшки уже мертвого. Документы эти Игорь видел – Федорчук пробовал испугать ими его.

– Арестовали всех? – борясь с болью, с жаром, полыхавшем внутри, спросил Игорь.

– Один ушел. В самом начале операции, когда оцепление было слабым, прорвался.

– Кто?

– Бобылев.

– Старый знакомый. – Игорь попробовал улыбнуться, но это у него не получилось, губы неожиданно свела судорога. – А этот самый… этот самый… – Игорь хотел спросить о Шотоеве, но не смог выговорить его фамилию, как не смог произнести слово «чеченец», в углах рта у него появилась кровь.

Головков встревоженно выпрямился над Игорем, прислушался, не раздастся ли за елями звук сирены или напряженный рев мотора, ничего не засек и вскрикнул растерянно:

– Эй!

– Товарищ подполковник, – слабым, хотя и ясным голосом позвал Игорь.

Головков поспешно нагнулся, невесомо провел рукой по его плечу:

– Игорек, держись, родной! Осталось чуть. Потерпи, браток.

– У меня невеста осталась в Москве, – Игорь провел языком по губам, поморщился, – не невеста, а жена. – Говорил он медленно, трудно. – Все, что будет после моей смерти положено, пусть пойдет ей. Она знает, как распорядиться. Что-то пойдет моему брату Веньке, что-то…

Головков прервал его:

– Об этом будешь говорить, Игорь, лет через сорок, через пятьдесят, не раньше. – Подполковник попробовал засмеяться, но вместо смеха услышал какое-то странное клекотанье, почти птичье.

Государство наше стало ныне такое, что оно ничего не дает – только отнимает. И вряд ли что получит невеста Игоря, вряд ли что достанется Веньке – если только личные вещи брата, и только; дети самого Головкова тоже ничего не получат, если с ним что-то произойдет: на государство ныне рассчитывать нельзя.

Игорь попытался приподняться на локтях, что-то внушить подполковнику, но уже не слышал ни себя, ни Головкова, солнечный свет, золотившийся перед ним, начал гаснуть. Вместо лица подполковника он увидел другое лицо, расплывшееся в приветливой улыбке, знакомое и незнакомое одновременно, Игорь слабо шевельнул губами и обмяк.

Подполковник, который поспешно подхватил руками его голову, почувствовал, как дрогнуло тело Игоря, а голова сделалась тяжелой.

– Игорь! Игорек! – едва слышно позвал он, напрягся, стараясь различить ответный шепот, но ничего в ответ не услышал. Из глаз Игоря выкатились две небольшие чистые слезы, неспешно сползли вниз, на шею.

Он был уже мертв, капитан московского угро Игорь Иванов, подполковник не сразу это понял, а когда понял, изо всей силы ударил кулаками по земле, согнулся, захрипел, горестно мотая головой, повторяя про себя что-то несвязное, непонятное, почти бессловесное. А вообще-то, это были живые слова, только раздавленные тяжелым чугунным катком.

Крупное тело подполковника задергалось, несвязный хрип сделался сильным, он рвал человеку горло, стискивал дыхание, Головков снова припечатал кулаки к земле и в конце концов одолел себя, произнес лишь одно слово, одно-единственное, тоскливое, горестное, угрожающе злое:

– Ладно!