Шотоев проверил готовность своих подопечных – действовал он не хуже иного опытного омоновского командира, прочитал в одной военной книжке, как важно бывает заглянуть в душу бойца перед операцией, что надо ему сказать и вообще как подбодрить мюрида; попади Шотоев в армию, из него получился бы неплохой политработник, по-нынешнему – заместитель командира по работе с личным составом, или, как говорят иные шутники, «по борьбе с личным составом»…

За сорок минут до выезда он собрал своих «мюридов», усадил их за большой обеденный стол, некоторое время стоял перед ними молча, цепко вглядывался в лица, стараясь понять, что происходит внутри каждого, потом заговорил тихо и очень спокойно:

– Операция предстоит довольно пустяковая… На подъезде к сельхозакадемии мы атакуем машину с деньгами, мешки с купюрами перебросим к себе и, если нам никто не скажет худых слов, уедем. Даже трогать никого не будем…

– Мешков много будет?

Шотоев в упор глянул на Федорчука, задавшего этот вопрос, удрученно покачал головой: драйвер, как всегда, в своем репертуаре.

– Мешка два или три.

– Гы! – обрадовался Федорчук. – Много!

– Теперь детали. – Шотоев взял лист бумаги, из кармана достал тяжелую позолоченную ручку, быстро нарисовал план, обозначил границу академии, въезд на территорию, дорогу, которая ведет к воротам, несколькими кружками обозначил парк. – Вот здесь мы поставим знак «Объезд слева», – он ткнул ручкой в горловину дороги, – до ворот академии тут метров сто пятьдесят будет, – нарисовал стрелку, показывающую направление влево, – машина с деньгами ныряет сюда, в объезд, мы ее на этом объезде и перехватываем…

– Охранников в машине будет много? – спросил человек, которого Шотоев не любил, – Лапик.

– А что нам охранники? Ну один человек будет, ну два, ну три… И что дальше? Что они нам сделают?

– А ежели машина уйдет на территорию академии, тогда как быть?

– Все равно будем брать. Для этого мы провели глубокую разведку. Сейчас я нарисую план бухгалтерии и кассы, которая смыкается с бухгалтерией. – Шотоев взял второй лист бумаги, первый пустил по рукам – пусть все повнимательнее ознакомятся с ним, нарисовал несколько помещений, в том числе и комнату кассы, обозначив ее звездочкой, приподнял лист. – Могу я, конечно, объяснить, но лучше это сделает Афганец, – передал чертеж Пыхтину, – он был у бухгалтеров, чаи гонял, толщину стен измерял, крепость решеток опробовал – в общем, все проверил лично.

Пыхтин взял листок в одну руку.

– Тут и рассказывать нечего. Знаю твердо одно: допускать деньги до бухгалтерии нам нельзя… Мы, конечно, возьмем их и в бухгалтерии, но тогда наша задача будет усложнена ровно в два раза. Если не в три. Брать надо только на улице, на подъезде. Ну а план бухгалтерии – это на всякий случай.

Он скупо, короткими точными фразами объяснил, как в бухгалтерии расставлена мебель, где располагается сейф, где сидит главбух и прочее, потом повернулся всем корпусом к Шотоеву:

– Но все это – на самый крайний случай, когда все будет уже провалено… Я правильно вас понял, Султан Джумберович?

– Да.

Пыхтин сел на свое место. Рядом с Игорем. По какой-то причине, одному ему ведомой, он старался не отпускать новичка от себя, дышал ему в затылок, глазами искал место под левой лопаткой, чтобы выстрелить из пистолета точно в сердце; Игорь это чувствовал, гасил у себя внутри холод и прикидывал, как ему действовать дальше.

Собственно, все прикидки были очень приблизительными, поскольку он был подчинен ситуации, – о-он, а не ситуация ему, поэтому и действовать придется без прикидок, исходя из того, как все будет складываться. Но кто из собравшихся знает, как развернутся события?

Зажав в себе зубами воздух, Игорь беззвучно перевел дыхание. Эх, как бы ему хотелось очутиться сейчас совсем в другом месте, в Москве, в небольшом своем кабинетике, который они делили на двоих, попить в буфете кофейку, потрепаться с ребятами, вечером встретить Ларису и пойти с нею в кино, в «Дом Ханжонкова», как сейчас начали называть кинотеатр, расположенный на площади Маяковского – приватизированный, перестроенный, заставляющий думать о несметном богатстве людей, прикрывающихся вывеской этого дома, об их миллиардах, о странной нищете государства – и это-то при жирных котах-предпринимателях и лопающихся от сала чиновниках, а после кино выпить по бокалу вина в каком-нибудь полуночном кафе.

Было бы другое время – можно побродить и по Москве, но сейчас бродить по поздней Москве опасно. Даже если у тебя в кармане удостоверение сотрудника милиции, а в потайной кобуре под мышкой – пистолет.

Пистолет, привезенный Игорем из Москвы, остался на милицейской квартире, здесь с ним лишь хитроумная поделка, изготовленная муровским оружейником дядей Васей. Но ничего, – Игорь огладил рукой бок, ремень, за который был засунут ствол, выданный Бобылевым, – главное, чтобы он был не китайский и не тайваньский, а нашенский, заводской.

– В городе Свободном, говоришь, бывал? – выводя Игоря из невеселых размышлений, раздался голос Пыхтина над ухом.

– Бывал, – Игорь поднял голову, – хлеб жевал, пиво пил, воблу ел…

– О-о, да ты большой поэт, – перебил его Пыхтин удивленно, в голосе его прозвучало не только удивление, но и насмешка, – говоришь в рифму! Ну просто Александр Сергеевич Пушкин.

– Ага, Федор Михайлович Достоевский…

– Тих-а! – гаркнул Бобылев. – Еще не хватало ссор, козлы! Сейчас растащу по разным углам!

– Понятно, – с насмешливым вздохом отозвался на это Игорь.

Одно было ему непонятно: откуда афганец знает, что он когда-то бывал в небольшом дальневосточном городке, стоявшем на берегу бурной Зеи? Это настораживало.

– С номерами как, все срослось? – не обращая внимания на перепалку, спросил у Федорчука Шотоев.

– Так точно, все срослось. – Федорчук поднял плоское бледное лицо, ноздри у него, как у охотника, часто раздувались, хотя Федорчук никогда не был охотником и не мог отличить крякву от кашкалдака, Игорь понял, что внутри у драйвера все трясется от страха: ведь он, принимая участие в некоторых налетах, сам никогда не нажимал на спусковой крючок – появлялся на месте действия, когда все было кончено, а тут предстояло стрелять самому и самому кланяться пулям…Вот Федорчук и чувствовал себя плохо.

Выехали на трех машинах – двух «Жигулях», которые Пыхтин звал Грантом и Баклажаном (за их цвет – зеленый и чернильно-серый), и уазике, взятом у мертвых прапорщиков.

На уазике были перебиты номера, на моторе и кузове тоже стояли новые номера, кузов также был обновлен в свой родной цвет, только чуть потемнее и помышастее, – в общем, отличался от родного колера, Шотоев, у которого имелись связи в ГАИ города, оформил на машину новые документы. Так что вряд ли командиры из саперного батальона, даже если и найдут машину, сумеют ее опознать и тем более предъявить документальные претензии.

За руль зеленых «Жигулей» уселся было Пыхтин, но Шотоев остановил его, сказав: «У тебя руки должны быть развязаны, ты боевик, а не водила, поэтому передвинькась-ка вот сюда», – он ткнул в место рядом с водителем, за руль посадил Кежу, на второй «жигуль» определил Федорчука, за руль уазика – Игоря.

Шотоев с сомнением глянул на Бобылева: «Не рано ли?» Тот ответил в обычной своей прямолинейно-жесткой манере: «Не рано!», и Шотоев отступился.

Игорь сел за руль уазика, выжал сцепление – не тугое ли, надавил на тормоз, поработал рычагом скоростей и сделал заключение:

– Нормальный агрегат! По воздуху летать не будет, но по земле забегает как миленький.

– Нормалек, так нормалек, – сказал Бобылев. Он и Пыхтин были самыми опасными людьми в этой банде, это надо было помнить всегда, даже во сне.

Сидя в «Жигулях» рядом с Кежей, Пыхтин встретился взглядом с Игорем и показал ему большой, бугристый, с крупными костяшками кулак. Игорь в ответ только усмехнулся и отвернулся от Пыхтина. Вновь подумал о Ларисе – пусть маячит в этот день на его горизонте хотя бы одно светлое пятнышко – Лариса; ведь человеку, кроме еды и воды, кроме необходимости схватить злодея, нужны еще любовь и нежность, слезы и ответное тепло дорогого человека, как и сочувствие сослуживцев…

Зеленый жигуленок первым выкатил за ворота. Игорь выезжал на своем уазике последним. Рядом с ним восседал, нервно покусывая губы, Бобылев, сзади, с укороченным десантным автоматом в руках – Рябой.

Краснодарские улицы были чисты и безмятежны, в воздухе плавала нежная паутина, вызывающая в груди далекое щемление, было много нарядно одетых людей, и Игорь позавидовал им: они, в отличие от него, принадлежат себе, могут идти куда угодно и делать что угодно…

– Не отвлекайся! – Бобылев точно распознал состояние Игоря и оценил его по-своему. – Ты, во-первых, раньше никогда не был на таких операциях и от этого твоего старта будет многое зависеть. Обратил внимание, как косо на тебя смотрит Пыхтин?

– Милых криволапок вон сколько бегает, не обратить внимания на них также никак нельзя, одна другой красивее… Так и тянет куда-нибудь под вешалку завалиться.

– Проведем операцию, тогда и завалишься, – Бобылев как-то трескуче, неестественно засмеялся, – денег много будет… Времени – тоже.

Игорь вывернул руку так, чтобы было видно запястье с часами. Времени было немного, они выехали с запасом: стрелки показывали без четверти час.

«Жигули» шли неспешно, не нарушая правил движения, не превышая скорости, исправно тормозили перед красными светофорами, плавно трогались на зеленый свет, Игорь послушно шел в хвосте маленькой колонны, по пути слушал мотор уазика, ему казалось, что в двигателе постукивают клапаны, а раз постукивают, то значит, двигатель может заклинить.

– Ты чего? – Бобылев насторожился.

– Мотор слушаю. Звон в нем какой-то посторонний…

– И что?

– Если по дороге вдруг заполыхает двигатель – приятного мало.

– Виноват будешь ты.

– Хорошо, что не папа римский. – Игорь хмыкнул.

О том, хочет он принимать участие в налете или нет, его никто не спрашивал, считалось, раз он залез в «воронье гнездо», то должен жить и каркать по-вороньи. Таковы правила игры. Если не захочет каркать – не будет, его уберут.

Подъездная дорога к академии была вскопана и неряшливо, комкасто засыпана. Все машины, направляющиеся во двор, сбрасывали скорость на этом участке, колыхались, переваливались с боку на бок, словно утки, скрипели железными сочленениями.

– Притормози! – приказал Бобылев Игорю.

«Жигули», шедшие впереди, свернули с комкастого проезда, одна машина ушла влево, другая вправо.

Игорь послушно замедлил ход. Тормозные колодки у уазика были сношены, чтобы сбросить скорость, времени требовалось больше обычного, и Игорь имел это в виду.

– Рябой! – повелительно произнес Бобылев, и Рябой, пробурчав что-то себе под нос, вывалился из машины. Громко хлопнул дверью. – А ты дай метров двадцать вперед и разверни машину на сто восемьдесят градусов, носом на выезд, – сказал он Игорю.

Игорь так и поступил. Спросил:

– Мотор глушить?

– Я бы не стал. А вдруг потом не заведется?

– Он же бензин жрет, как цыган первач, – не напасешься.

– Бензин – это не твоя забота, – зло повысил голос Бобылев. – Оставь мотор заведенным.

Рябой обежал уазик, вытащил из заднего, очень тесного отделения, где обычно находится инструмент, но могут находиться и люди, знак объезда на трех приваренных к нему железных ножках и поставил прямо посреди ухабов, старенькому «Москвичу», в следующую минуту притормозившему перед знаком, показал в сторону – туда, мол, поезжай, там объезд, и скрипучая машиненка эта послушно заковыляла в объезд.

– Ну что, шеф, знак здесь оставим или перенесем метров на десять?

– Собственно, а чего ты заколебался? – Бобылев настороженно огляделся, ничего подозрительного не обнаружил и пробурчал недовольно: – Оставь знак здесь!

Влево от знака сквозь траву и старый газон была пробита довольно грубая колея с тяжелым рубчатым следом – прошел грузовик, вправо тоже имелся объезд, он тянулся вдоль ограды и терялся среди деревьев. Бобылев крикнул Пыхтину:

– А это что за обводная дорога?

– Я по ней пару раз прошел – ведет к каким-то вспомогательным постройкам – похоже, к зернохранилищу. Для нас там ничего существенного нет, поэтому я не стал заниматься ни дорогой, ни зернохранилищем.

Бобылев быстро раскидал людей по местам, взяв в кольцо место около объездного знака, а также дорогу, проложенную сквозь длинный газон, в машинах оставил лишь Федорчука и Шотоева – от Федорчука проку все равно никакого, без слез смотреть нельзя, Шотоев тоже не был бойцом, он умел ухаживать за девочками, но не умел держать в руках пистолет, а как «началнык» вообще мог не играть в эти игры… Бобылев сказал ему:

– Султан, ты остаешься на страховке. Садись за руль второго жигуленка, мотор не глуши… Все произойдет очень быстро.

– Понял, – послушно проговорил Шотоев, уже выбравшийся было из машины, теперь он, не боясь потерять достоинство, смешной бабьей трусцой вприпрыжку поспешил за руль, он как и Федорчук, также был бледен, только управлял собою лучше.

Бобылев проводил его насмешливым взглядом. Он и старый вояка Пыхтин, насмотревшийся в Афгане крови на всю оставшуюся жизнь, чувствовали себя лучше всех. Также привычно чувствовал себя и Игорь. Ему к таким историям было не привыкать.

Машина с деньгами появилась через двадцать минут. Это был новый, с широкой мордой «Москвич», окрашенный в асфальтовый цвет, с хрипучим неотрегулированным движком и дымным выхлопом.

За рулем сидел невзрачный мужичонка в кожаной турецкой кепке детского размера, очень маленькой для его головы, рядом высился бугай с широким румяным лицом – сотрудник академии, взятый для охраны денег, кассирша сидела сзади, ее можно было не разглядывать, налетчики знали эту бабу по рассказам Пыхтина. Задастенькая, коротконогая, веселая, крикливая.

– Приготовились! – скомандовал Бобылев.

«Москвич» притормозил перед знаком объезда, из окна машины высунулся водитель, выругался визгливо:

– Черт! Опять эти строители, ни дна им ни покрышки! Еще утром ничего не было, а сейчас уже опять копают! Вот стервецы! – Он смачно, с громким звуком набрал слюны в рот и сплюнул за борт машины.

Дал задний ход, отъехал метров на пять, со скрежетом включил переднюю скорость, но тронуться с места не успел – из кустов выскочил человек в вязаной маске, с силой рванул на себя дверь, и водитель, заверещав, будто подбитый заяц, вывалился из кабины. Машина остановилась. Мотор заглох.

Человек в маске – это был Рябой, – махнул рукой, в которой был зажат десантный автомат: выходи! Увидев, что лицо у охранника стало плоским и белым, такие лица бывают у людей, не способных сопротивляться, Рябой довольно хрюкнул, словно бы рассчитывал на некий сценический эффект, в следующий миг взнялся над самим собой, бескостно взмахнул руками: из подмышки охранника вдруг выплеснулся длинный яркий огонь, похожий на электросварку. Тело Рябого будто само оторвалось от земли, пули с сырым чавканьем прошлись по его телу, оставляя красные мокрые вдавлины, потом переместились на лицо. В лоб Рябого попало две пули, одна содрала, словно бы срубила с него маску, вторая снесла макушку черепа.

Рябой даже крикнуть не успел – был уже мертв.

Автомат выпал из его руки, с грохотом всадился в обрубленный сверху комель старой елки, из которого тянулись три зеленые молодые свечки, к автомату неожиданно проворно заспешил на карачках, быстро-быстро, как краб перебирая руками и ногами, плюгавый мужичок-водитель.

Он почти добрался до цели, этот странный мужичок, которому не за оружие надо было цепляться, а немедленно удирать отсюда, но он этого не сделал и погубил себя. Бобылев все отлично видел, ткнул в его сторону стволом автомата и коротко надавил на спусковой крючок.

Автомат украсился безобидным розовым венчиком, взлаял хрипло и тут же умолк. Пули отбили мужичка от утерянного Рябым оружия метров на пять, превратив его голову в кисель, задом отъехал от автомата и вдавился в старую бетонную плиту, невесть зачем врытую в землю за елкой.

Клацнула дверь «Москвича», над машиной приподнялся охранник и поверх крыши дал экономную очередь по Бобылеву. Промахнулся. Бобылев, не ожидая, что охранник будет бить именно по нему, громко выругался, врубился в кусты и оттуда также ответил очередью.

Похоже, завязывался настоящий бой.

– Быстрее из машины! – прокричал охранник кассирше. – Ложись на землю, дура!

Та некоторое время находилась в странном сонном оцепенении, словно бы наблюдала за происходящим из рядов зрительного зала, потом, взвизгнув, дернула один раз дверцу машины, за ним другой, третий – бесполезно.

– Быстрее! – вновь прокричал охранник растерявшейся женщине. Сам он уже распластался на земле у «Москвича», подполз к переднему колесу, высунулся из-за него, дал очередь по кустам, в которые отпрыгнул Бобылев.

Пули срезали несколько веток и с тяжелым сырым шипением ушли в пространство.

– Быстрее! – повторил охранник, но кассирша, бокастая, медлительная, все еще продолжала копаться – не могла справиться с дверью. То ли с испуга, то ли одна из пуль повредила петли или замок, в этом случае дергай дверь, не дергай ее – все будет бесполезно.

Кассирша напряглась, лицо покраснело, как после бани, она отчаянно задергала дверь – ничего не получилось. Бобылев высунулся из кустов, дал короткую очередь по кассирше: раз уж пошла такая рубка, то в ней ни один кочан капусты не уцелеет.

Пули в брызги расколотили боковое стекло «Москвича», порвали металл, но кассиршу не зацепили – рванув дверь в очередной раз, она справилась с ней и толстой рыбкой нырнула вниз, под днище машины.

Бобылев засек за передним колесом машины охранника и снова отпрыгнул в кусты, откатился в сторону, подождал, когда пули посшибают макушки кустов, и зло округлил рот:

– Эй, Леха! Горка! Где вы? – рывком сдернул с себя вязаный намордник, который слишком плотно стягивал на нем виски, щеки, вообще всю физиономию, выругался: – Суки!

Раз операция не заладилась с самого начала, пошла наперекос – считай, что она провалилась. Пыхтин и Игорь, находившиеся по ту сторону дороги, должны атаковать «Москвич», убрать охранника, но они медлят слишком уж сильно… Неужели случилось что-то непредвиденное?

Из-за радиатора «Москвича» опять высунулся охранник, но на этот раз он опоздал, Бобылев опередил его, дал длинную очередь, кроша, превращая в одну длинную дыру фары, капот, крылья машины… Громко пыхнули воздухом оседая пробитые колеса, охранник поспешно задвинулся назад, и Бобылев остро, до крика пожалел, что не может дотянуться пулей до этой ржавой красной морды и превратить ее в фарш.

В рожке кончился боезапас, боек сухо клацнул вдогонку последнему патрону и Бобылев, нырнув вниз, на карачках заполз за комель дерева, отщелкнул пустой рожок, из-под куртки выдернул запасной. А вот чтобы с ходу вставить его – не получилось, Бобылев заковырялся. Не было у него той практики, что, например, была у Афганца, рожок вошел в прорезь казенной части автомата косо и теперь не защелкивался. Бобылев начал дергать его туда-сюда – бесполезно. Ни туда ни сюда он не срабатывал.

Бобылев поднял голову в настороженном движении: чего это Леха Пыхтин молчит? И Горка молчит. Что с ними?

Операция свернулась сама по себе, не успев развернуться. В результате они потеряли Рябого. Противная сторона тоже понесла потери – водителя на свою изуродованную пулями машину господа из сельхоакадемии найдут нескоро. Надо уходить. Кежа, он также чего-то молчит…

– Тьфу! – отплюнулся Бобылев, вновь ожесточенно задергал автоматный рожок, кляня оружие, считающееся лучшим в мире, и недоумевая: а чего же в нем лучшего-то?

У машины вновь раздалась автоматная очередь, за нею вскрик. Бобылев замотал головой, остужая огонь, неожиданно начавший разгораться внутри, опять задергал рожком. Без автомата высовываться из этих кустов было нельзя.

Шло время. Сгорали драгоценные минуты. Он отвернул рукав, глянул на циферблат часов. А времени-то с начала операции прошло не так уж и много – всего семь минут. Но за семь минут они не сумели сделать ничего – только потеряли Рябого. В руки их пока не попало еще ни копейки из того денежного мешка, что находился в салоне «Москвича».

– Тьфу!

В строне грохнул, разваливая теплый вялый воздух, выстрел, за первым выстрелом – второй.

Бобылев наконец выдернул рожок из прорези казенника, тут же загнал его обратно и услышал характерный щелчок, Губы у него невольно, сами по себе, раздвинулись в улыбке.

Он дернул на себя затвор, готовясь к стрельбе, лихо перемахнул через пару кустов и снова очутился на площадке, где стоял пробитый пулями «Москвич» и валялись два трупа – Рябого и водителя сельхозакадемии.

А где же стрелок этот, охранник? Не будь его – все давно уже было бы в порядке. Бобылев нагнулся, подхватил под ногами комок земли, отвердевший, будто камень, швырнул в сторону «Москвича».

Охранник обозначился тотчас же, откликнулся на шлепок короткой очередью. Бобылев ответно послал свою очередь, загоняя охранника под машину, прокричал сипло:

– Леха, где ты? Отзовись, сучок! И ты, Горка… Где ты?

Все, операция завалилась окончательно. Надо уходить…

В это время сзади, в самом конце дорожки, ведущей к воротам академии, неожиданно показался неповоротливый, старый, с испятнанной, будто камуфляжные штаны десантника броней, бэтээр, взревел трубно дизелем, и Бобылев невольно присел.

«А этот бронепоезд откуда взялся?» – жгучим огнем отпечатался в голове вопрос, в следующий миг Бобылев охнул: за бронетранспортером на дорожку вырулила желто-синяя «канарейка» – милицейская машина. В мозгах мелькнула поспешная мысль: их кто-то подставил, предал. «Но кто? Из своих этого не мог сделать никто, ни один человек. А если Лизка?» Бобылев замычал и отступил дальше в кусты.

Он разглядел, что на броне ревущего бэтээра сидит несколько человек с автоматами, метнулся через кусты к ближайшей машине – жигуленку, за рулем которого сидел Федорчук.

Тот, не выключая мотора, послушно прогревал его и настороженно прислушивался к звукам, доносящимся до него. Лицо Федорчука было бледным, потным, в глазах подрагивал водянистый, готовый обратиться в слезы страх.

Увидев Бобылева, Федорчук рванулся к нему из-за руля:

– Ты?

– Нет! Мишка Япончик! – яростно выдохнул Бобылев.

– Чего там у вас? – Лицо Федорчука, помимо бледности, обрело страдальческое выражение, в уголках рта заблестела слюна.

– Смываемся!

Федорчук покивал послушно, мелко, дрожащей рукой включил первую скорость, но Бобылев осадил его:

– Погоди! Дай бронетранспортеру пройти… Скажи, здесь никакой объездной дороги нету? Вбок, а? По кустам?

– Нету.

– Тьфу! Точно знаешь?

– Сам с Афганцем проверял… Я же здесь был, специально проезжал.

– Влипли! – Бобылев огляделся зло.

Деревца, кусты, росшие рядом, затрепетали, задергались – в нескольких метрах отсюда прополз невидимый, оглушающе взревывающий двигателем бронетранспортер, и Федорчук вопросительно глянул на Бобылева:

– Пора?

– Пора! – сказал тот. – Только целься так, чтобы нам выскочить к самой горловине дорожки… Чем дальше от бронетранспортера – тем лучше.

У Бобылева мелькнула мысль, что можно было бы вообще нырнуть на территорию академии, проскочить ее насквозь – наверняка на той стороне угодий есть выезд, какие-нибудь служебные ворота, которыми можно воспользоваться, но Бобылев осадил себя: искать что-либо поздно.

– Понял! – запоздало отозвался Федорчук, с места дал газ.

Действовал он машинально, наверное, он так же бы действовал и на трассе, тем более в мозгу у него все раскисло, превратилось в кашу, такой мозг не мог родить ни одной мысли и управлять человеком не мог, но оказалось, что человеческое тело могло совершенно сносно обходиться и без головы… Руки Федорчука цепко держали руль, когда надо было, правая привычно обхватывала головку рычага скоростей, передвигала ее, ноги также действовали без всяких подсказок, давили то на сцепление, то на газ, то на тормоз…

Они благополучно прошло полосу кустов, выскочили на дорожку, и тут Федорчук выжал из «Жигулей» все что мог, пулей проскочил к следующим воротам, которые имелись в ограде, и облегченно вздохнул:

– Все!

Но было еще не все, слишком рано он обрадовался свободе – вторые ворота охраняли автоматчики, двое молодых ребят в серых, обтянутых милицейской тканью бронежилетах, в касках. Один из автоматчиков кинулся наперерез жигуленку:

– Стой!

Федорчук дернулся, глянул беспомощно на Бобылева. Тот бросил, не разжимая губ:

– Вперед!

Дав газ, Федорчук чуть не сбил автоматчика с ног, пронесся в нескольких сантиметрах от него, и Бобылев прохрипел недовольно:

– Напрасно не сбил. Надо было уложить этого петуха…

Сзади щелкнул одиночный выстрел, за ним ворой, Федорчук привычно приподнялся на сиденье и неожиданно начал заваливаться на руль. Из горла у него выпростался какой-то пузырь, громко лопнул, звук его был сильнее звука мотора, Федорчук захрипел, вильнул рулем в сторону, и Бобылев, не удержавшись, схватился пальцами за баранку.

– Ты чего?

Он глянул на водителя, встретился с ним глазами и вздрогнул – Федорчук смотрел на Бобылева в упор и не видел его, глаза у шофера были мертвые, уже отключившиеся. Одинокая пуля, выпущенная автоматчиком, попала Федорчуку в затылок.

– Федорчук! – неверяще выкрикнул Бобылев. – А, Федорчук!

Кричи не кричи – бесполезно: Федорчук не видел Бобылева. Под колесами жигуленка звонко застучали окаменевшие сгустки земли, машину затрясло, Бобылев увидел, что на машину наползает огромное, с широким, похожим на собачью конуру дуплом дерево, резко крутанул руль вправо, обходя гигантский ствол… Дерево проскочило буквально в пяти сантиметрах от машины.

Федорчук обмяк, бескостной массой наполз на руль, ногой он продолжал давить на педаль газа, и тогда Бобылев, цепко держа руль одной рукой, не давая жигуленку вилять, перегнулся через Федорчука, зацепил пальцем крючок двери и с силой, так, что у него на шее вздулись витые жилы, вытолкнул Федорчука из кабины.

Тот кулем свалился прямо под колеса старой, с округлыми, будто бы надутыми изнутри крыльями «Волги», водитель «Волги» вскинулся от страха, впиваясь головой в потолок, прокричал что-то, круто выворачивая руль вправо.

Послышался глухой удар – «Волга» ткнулась носом в дерево и остановилась. На машину посыпались сухие ветки, ороговевшая листва, сучки, капот «Волги» вздулся горбом.

– Дурак! – выругал водителя старой «Волги» Бобылев и, усаживаясь на место Федорчука, зорко глянул в зеркальце заднего вида.

Федорчук лежал поперек дороги, шроко раскинув руки и подтянув одну ногу к подбородку. Ступня была подломлена внутрь – неестественная поза, свидетельствующая, что человек этот мертв. Омоновцев с автоматами не было видно, Бобылев сцепил зубы и дал газ, из-под колес жигуленка выбрызнула длинная тугая струя дорожного крошева. Деревья косо завалились назад, сухая рыжая трава, растущая на обочинах неряшливыми неровными клочками, выровнялась, под колесами запела укатанная земля – Бобылев уходил от страшного места, где, похоже, сейчас оставалось все – и настоящее, и прошлое, и даже будущее. Такого оглушающего провала, который произошел с ним сегодня, Бобылев не ожидал.

«А как же остальные? – возник в голове вопрос, и он с досадою отмахнулся от него. – На остальных наплевать. Сейчас не об остальных надо думать, а о себе. Кавказец, надо полагать, выкрутится – откупится, либо прикинется дураком, воспользуется связями своими, Пыхтин не пропадет и сам – этот не в таких передрягах бывал… А вот дурачка новенького, Горку, этого жалко – попал, как кур в тарелку с тушеными овощами… Этому голову как пить дать срубят, если он только к Афганцу в кильватер не пристроится и не начнет выгребать из ситуации по форме “Делай, как я…”. Только вряд ли Леха Пыхтин даст ему пристроиться к себе в кильватер… Ладно, плевать на Горку!»

Дорога была укатана, под колесами легко пел асфальт, погони не было видно, и Бобылев успокоился. У ног его лежал автомат. Если что – через любой кордон прорвется. Потянулся рукой к бардачку, открыл его. В бардачке лежали три гранаты и пистолет – новенький «макаров» из поставок двух предприимчивых прапорщиков.

«Вот и отлично», – удовлетворенно вздохнул Бобылев.

Проехав километров восемь, он свернул на узкий, полный пыли проселок, уходящий в тоннель, проложенный под дорогой, стремительно проскочил его, углубился в прозрачный, полный греющегося на солнце воронья лесок, проехал немного и остановился.

Выбравшись из машины, содрал с нее наклеенные номера – вначале сзади, потом спереди, болезненно завсхрипывал от того, что у него началось рваться дыхание, отбежал в сторону, у какого-то пня отвалил ногой кучу трухи и палых листьев, придавил к земле отклеенные номера и снова подгреб ногой труху, образовав горку.

Теперь ищи машину с номерами, что засекли омоновцы, свищи – все будет бесполезно. Машины с теми номерами нет. Есть другая машина – жигуленок с родными краснодарскими госзнаками. Одна лишь старая примета осталась – цвет, но машин такого колера в городе – тысячи. В общем, ищи свищи.

Бобылев постоял минуты полторы неподвижно, приводя в порядок дыхание и одновременно прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Неподалеку лениво переговаривались, обсуждая бытовые дела, две вороны, тенькали синицы, да из далекого далека доносился гаснущий гул – голос междугородней трассы, и все. Больше ничего не было. Он подумал о том, что надо бы спрятать автомат – ведь мало ли какие заслоны могут сейчас быть на дорогах, но решил, что прятать «калашников» еще рано.

Обошел машину кругом в поисках отверстия, оставленного пулей, поразившего Федорчука, нашел не сразу. След был аккуратный, едва приметный – пуля угодила в резиновую прокладку-уплотнитель заднего стекла, пробила насквозь, примяла немного металл, но это почти не было видно – резиновая дырка тут же затянулась, словно бы ее и не было, а погнутость в металле можно было в полминуты выправить любой деревяшкой.

Пуля поразила Федорчука аккуратно, кровь почти не вытекла из него, лишь немного ее поблескивало на подголовнике кресла, и все. Бобылев поморщившись набрал в руку листьев, тщательно протер подголовник, потом протер вторично – новой порцией листьев. «Живет, живет человек, небо коптит, кипучую деятельность развивает, а остается от него один пшик – несколько липких капелек… Словно бы человека и не было». Бобылев сплюнул себе под ноги и забрался в машину.

Двинулся по лесной, плохо накатанной колее дальше. Через двадцать минут он вновь выехал на оживленную трассу и вскоре затерялся в потоке машин, идущих на юг, в противоположную от Краснодара сторону.

Надо было думать о том, как жить дальше, что делать? И вообще надо было во многом разобраться. Почему, например, стрелял только он один? Почему молчали Афганец, Кежа, Горка? Что делал Шотоев? Чем занимался оружейник Сеня Лапик? Вопросы, вопросы, вопросы. На все надлежало получить ответы. Но это потом, позже… Сейчас надо было думать о том, где отлежаться.

Он решил нырнуть под крыло родного дядюшки, такого же, как и отец, егеря. Только отец уже находился на пенсии, вел жизнь бедного отставника, а дядюшка все еще носился по полям, стрелял зайцев и лис…