Головков приехал на работу рано – земля еще была печальна и темна, в оголенных макушках тополей посвистывал шустрый горный ветер, пропитанный запахом снега и белых адыгейских вершин, птицы угрюмо молчали, – даже воробьев, и тех не было слышно.

Ощущение того, что земля стала чужой, мертвой, вызывало внутри невнятную боль, еще что-то, очень сложное, и Головков, недовольный собою, стремительно прошел мимо вскинувшегося дежурного к себе в кабинет. Чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, опустился в кресло.

«Стар стал, что ли, – подумал он раздраженно, – или что-то происходит в природе… Неужто она решила двуногих извести под корень, а? – Головков помассировал себе затылок, потом тщательно растер виски. – И есть ведь за что».

На отдельном столике, за рядком телефонов у него стояла «ровента», похожая на электрический чайник, а если точнее – пластмассовая бадейка для быстрого нагрева воды. «Ровентой» Головков почти не пользовался, если ему нужен был чай, он нажимал на кнопку и вызывал Жанну, но сейчас секретарши не было, на работе она появится часа через два, не раньше, поэтому подполковник поддел пальцем широкую пятку включения. Нагревательный змеевик в бадейке стоял мощный, свет в кабинете дрогнул и потускнел, послышался уютный шум, словно бы где-то рядом проворные истопники взялись за работу, вода, налитая внутрь бадейки, зашевелилась.

Через полминуты черная пятка выключателя с резким щелканьем скакнула вниз – «ровента» отключилась. Головков заварил кофе, с наслаждением затянулся вкусным духом.

Серенькое скромное утро за окном постепенно преображалось, наливалось красками, делалось звонким, ожили птицы, на ветку перед окном уселись три пышногрудых, крупных, как снегири, воробья и, переговариваясь между собой, стали через стекло разглядывать Головкова.

Головков подмигнул воробьям грустно и со вздохом извлек из стола несколько снимков. На них были изображены Ленька Коркин и его мать – живые, не мертвые.

«Кто? – мучительно сморщившись, спросил он себя. – Кто вас убил? И за что? В отделе милиции, у него в кабинете, Леньку видели два человека – Григоров и Веретешкин… Но это еще ни о чем не говорит. Видеть Леньку, входящим в здание, могли кто угодно… Вот только кто угодно не знает, зачем Ленька приходил сюда? Более того, Ленька не пришел, а приехал на машине, подполковник посылал за ним Федотыча. Значит, все-таки Григоров и Веретешкин, именно они засекли Леньку, разглядывающего фотоснимки Пыхтина.

Подполковник вновь крепко, с силой вдавливаясь пальцами в кожу, так, что под ними потрескивали волосы, растер пальцами затылок, вздохнул тяжело: неужели Леньку все-таки предали свои? Только кто? Веретешкин? Григоров? В это верить не хотелось.

Но факты – вещь неотбиваемая, упрямая. В милиции ныне, даже в центральном аппарате, в Москве, появилась собственная безопасность, которая проводит самостоятельные разборки. Немало есть таких, кто носит офицерские погоны, днем разрабатывает планы борьбы с новоявленными мафиози, а вечером за хорошие деньги посвящает в эти планы самих мафиози.

В Липецке, он знал, начальника отдела по борьбе с огранизованной преступностью, такого же, как и он, подполковника, упекли за решетку: работал господин и на «наших» и на «ваших»… Беда эта, выходит, не обошла и Краснодар и подопечных подполковника Головкова – среди тех, кого он знает, тоже есть подонки. Если бы их не было, мальчишка с прядью седых волос в голове, возможно, и не погиб бы.

Головков поспешно отхлебнул кофе из чашки, поперхнулся – несколько капель горячего напитка попали в горло. Прокашлявшись, покосился в окно: там на дереве судачили уже не три воробья, а добрых полтора десятка.

«Так кто же? Григоров или Веретешкин? И один и другой обладают качествами как положительными, так и отрицательными, – в равной, между прочим, степени. Но ни первого, ни второго терять не хотелось бы. И вообще не верится, что кто-то из моих людей причастен к гибели Леньки. – Подполковник вздохнул, вздох был тяжелым. – Григоров – человек очень общительный, любит приударить за всякой понравившейся ему юбкой, непостоянен, женщин бросает так же легко, как и обретает их, в работе бывает въедлив, умеет докапываться до истины, но делать обощения не умеет – не хватает масштабности, выше кочки, на которой находится, прыгать пока не научился. Шуня еще молод и бог даст – научится, станет специалистом, которого с руками и ногами оторвут не только здесь, в Краснодаре, но и в Москве.

Веретешкин – более скрытый, умный, осторожный, опытный, – опыта у него, пожалуй, побольше, чем у самого подполковника, битый – недавно был ранен. Помимо милицейского образования имеет образование гражданское. Если снимет с себя погоны – не пропадет. В работе, как и Шуня, въедлив, любит выискивать мелочи, которые невооруженным глазом не видны…

Так кто же, Григоров или Веретешкин? Или кто-то еще?»

Он перелистал снимки, поморгал подслеповато, расстроенно, будто старик, положил их справа от себя. Достал из стола сообщение, присланное с Урала. В сообщении ничего не было, кроме фамилий и адресов, куда ученики этого мясника Гузя были выписаны после отсидки.

Фамилию Бобылева подполковник обвел красным карандашом.

К сообщению был приколот листок бумаги с данными о Бобылеве: кто он и что он на нынешний день, чем дышит, где работает, как часто наведывается в отделение милиции…

– И где же работает этот умелец? – вслух поинтересовался у самого себя подполковник. – В какой конторе?

Через полминуты он знал, что Бобылев работает в товариществе с ограниченной ответственностью «Горная сосна».

– «Горная сосна», «Горная сосна»… Что-то очень знакомое, – пробормотал подполковник хрипловато, потер пальцами виски. С шумом отхлебнул из чашки, довольно почмокал губами: кофе хоть и порошковый, а вкус имеет… – «Горная сосна», «Горная сосна»… Товарищество с ограниченной ответственностью.

Разгадка находилась рядом, в том же ящике стола, где и листок факса, присланного с Урала, только в другой папке. Там лежали фотоснимки Пыхтина и донесения наружного наблюдения.

– «Горная сосна». – Головков вновь помял пальцами виски, затем затылок. Выругался. – Вот голова дырявая! Ничего в ней не застревает, все куда-то проваливается.

Утро за окном начало понемногу окрашиваться нежной золотистостью, из-за невысоких крыш, увенчанных трубами с резными кокошниками, выкатилось солнце, заиграло призывно. Воробьи, облюбовавшие кряжистую ветку перед окном головковского кабинета, суматошно, перебивая друг дружку, загалдели.

– «Горная сосна». – На некоторое время подполковник умолк, слушая жизнерадостный ор, раздающийся за окном, опять помял пальцами виски.

Чашка с кофе, стоявшая перед ним, была уже пуста, он тупо поглядел на нее и зашарил рукой в ящике стола, выискивая очередной пакетик растворимого напитка. Пакетики были двух сортов, американские, с молоком, украшенные страшноватым орлом, и черные, горькие, с надписью «Нескафе», ускользали они из пальцев, словно живые. Головков открыл стол пошире, вытащил из ящика папку, потом другую, за ней третью – тонкую, прозрачную, увидел под пластиком лицо человека, в упор смотревшего на него, и неожиданно поежился: хоть и не было в этом лице ничего неприятного, передернул плечами, словно его пробил холод.

С фотоснимка на него смотрел Пыхтин. Под верхней карточкой лежало еще несколько. Пыхтин был снят в движении – вот он стремительным шагом подходит к машине, вот открывает дверь – движение резкое, решительное, вот складывается едва ли не вдвое, чтобы нырнуть в кабину… В общем, сотрудники наружки постарались, отщелкали целую пленку.

Что-то заставило Головкова задержаться на этой папке, он снова перелистал снимки, засунул их назад в папку, подумал о том, что природа здорово обманывается, наделяя их улыбающимися глазами и добрыми улыбками… Вот только что за этими улыбками таится? Знает ли об этом природа, как знает ли о том, что крепко обманывается?

Он вытащил из папки листок о Пыхтине, подумал, что этому деятелю пора накинуть на запястья «браслеты», прочитал несколько строк и по загорелым щекам его пробежала тень, сделав лицо почти черным: Пыхтин был сотрудником товарищества с ограниченной ответственностью «Горная сосна».

– Вот круг и замкнулся, – проговорил подполковник медленно, подумал о том, что скоро, наверное, сойдет с ума, не выдержит – уже начал говорить сам с собою вслух… Это – первый признак того, что «процесс пошел».

Он нажал на кнопку селектора, спросил у дежурного:

– Ерохов еще не подошел?

– Нет, товарищ подполковник. Рано еще, до начала рабочего дня – сорок минут.

Головков глухо проворчал про себя – от микрофона отвернулся: «У ментов рабочий день ненормированный. Если есть преступники – ловим их, если нет – отдыхаем…» Дежурный этого ворчания не услышал.

– Может, вызвать его, товарищ подполковник? Он мигом примчится – недалеко живет… Если только какой-нибудь розарий не обрабатывает. – Дежурный не выдержал, деликатно поперхал в кулак.

– Не надо, – сказал Головков. – Но когда появится – сразу ко мне.

Конечно, и Пыхтина этого, и… – подполковник придвинул к себе лист бумаги с факсом, присланным из угрюмого уральского городка, прочитал фамилию, обведенную карандашом, – и Бобылева надо немедленно в «черный воронок» и сюда, но что-то сдерживало Головкова: определить в камеру этих двоих ничего не стоит, нары уже готовы, но Пыхтин с Бобылевым действуют ведь не одни, у них полно будущих подельников, тот же отставной козы барабанщик Федорчук, бывшая краснодарская знаменитость, и Бобров – личность не самая светлая, и два кавказца, имеющие прямые выходы в Чечню… Список этот, надо полагать, неполный…

А Головкову нужен был полный список.

Минут через двадцать появился Ерохов – тугощекий, с сонными маленькими глазами, видать, дежурный все-таки позвонил, сообщил, что начальство интересуется его высокочтимой персоной.

Подполковник положил перед ним две бумаги с анкетными данными Афганца и Бобылева, красным карандашом привычно обвел название ООО «Горная сосна», Ерохов прочитал и вкусно почмокал губами:

– Пора потрошить эту «Горную сосну», товарищ подполковник, а внутренности выкладывать в таз…

– Молодец, что все схватил с полунамека, – похвалил Ерохова шеф, – иди готовься!

Звонок по телефону заставил Головкова вздрогнуть, он глянул на аппарат недобро, словно бы знал, что за новость тот принесет сейчас, подумал: «А ведь это пропавший москвич звонит, Игорь Иванов» – и рывком сдернул трубку с рычага:

– Да!

Это действительно был москвич, Головков улыбнулся обрадованно, хотел было спросить, где тот находится, что с ним, не то ведь наружка потеряла его, – не успел, Игорь говорил быстро, поскольку кто-то сидел у него на плечах, сообщил, что через два часа будет налет на сельхозакадемию, на кассу…

Тихий голос Игоря неожиданно оборвался, в трубке возникла тревожная трескучая тишина, Головков, боясь, что исчезнет и она, спросил громко, поднимаясь с места:

– Сколько человек участвует в налете?

– Со мною восемь. – Трескучая тишь все-таки сумела наполнить жидким киселем пространство, следом раздалось громкое клацанье, будто у Головкова над ухом передернули затвор винтовки, и – частые, веретеном вонзающиеся в ухо гудки.

– Игорь, Игорь! – закричал Головков, дунул несколько раз в трубку, собираясь ее оживить, но попытка не удалась, в ответ раздались частые резкие гудки.

Подполковник с досадою швырнул трубку на аппарат, привычно помял себе виски: вспомнил, что как-то Григоров говорил ему, что афганец этот, Пыхтин, ищет подходы к сельхозакадемии. «Вот и нашел, – Головков невольно вздохнул. – Ладно, на всякую дырку бывает затычка. А Игорь… Игорь – большой молодец. Ну все, пора за дело!»

Он открыл сейф, достал пистолет. Старый, заслуженный «макаров», который бывал с ним в разных переделках, провепренный. Там же лежал еще один пистолет, неопробованный, очень удобный, плоский и легкий – конструктора Стечкина, для старшего офицерского и генеральского состава, но Головков относился к нему с недоверием – больно уж легковат, смахивает на игрушечный, поэтому подполковник решил, что «старый друг лучше новых двух» и «стечкина» с собой не взял.

Выдернул из рукояти обойму, проверил ее, загнал обратно. Пистолет пистолетом, но надо взять с собою и автоматчиков с оружием.

Он поднял телефонную трубку, позвонил командиру омоновцев майору Кузьмину, сказал ему коротко:

– Поднимай своих ребят!

Подполковнику показалось, что тот обрадовался звонку. Раз обрадовался – значит, засиделся. Головков вкратце, не расшифровывая ни места действия, ни участников, – всякий телефон может оказаться в нынешних условиях дырявым, – объяснил происходящее, сказал, что времени немного еще есть, но – немного, попросил майора через тридцать минут прибыть к нему…

– Для сверки часов, – пояснил он.

После разговора выглянул в приемную. Жанна только что пришла и сразу уселась за пишущую машинку, но печатать не стала, а водрузив на каретку пластмассовое зеркало, задумчиво расчезывала волосы.

– Жанночка, Ерохова снова ко мне! Еще… – Он назвал несколько имен оперативников, потом, подумав, добавил к списку две фамилии – Веретешкина и Григорова.

Можно было бы их и не брать, но оба подключены к этому делу и оба незамедлительно почувствуют недоверие шефа, если он их не возьмет с собой – это раз, и два – игру с ними надо довести до конца и проверить, кто из них есть кто…

Жанна проворно убрала зеркало в ящик, рукой сбила начес в волосах, который только что сделала, Головков, зафиксировав эту суматоху, поспешил исчезнуть в кабинете.

Он не был верующим человеком – так уж сложилась судьба, веру и Бога в нашем народе вытравливали десятками лет, но вытравить не смогли, и слава богу, что не смогли, ибо как можно вытравить из человека то, что заложено в нем дедами и прадедами, прошлой верой, самим народом? В общем, напрасно старались партийные и прочие руководители… Как бы там ни было, этим обстоятельством Головков был доволен.

Он помнил, как его крестили. Он тогда уже не был маленьким, учился во втором классе школы и считал себя вполне самостоятельным гражданином, хотя и побаивался: а вдруг о крещении узнают в классе? Или, еще хуже, в пионерской дружине? Но нет, все обошлось и о том, что он крещеный православный человек, Головков помнил всегда.

Он подошел к окну и, глядя на небо, на деревья, уже изрядно обтрепанными дождем и ветрами, перекрестился, зашевелил беззвучно губами, творя молитву… Свою собственную молитву, из своих слов, ведомую только ему, больше никому, не включенную ни в один молитвослов.

Он вернулся к столу и набрал по телефону номер прокурора Лысенко.

– Лед, похоже, тронулся, – сказал он прокурору.