Лизку пора было убирать, в этом Бобылев был уверен твердо, – пока она нигде ничего не сболтнула, не то ведь женщины – существа, которые язык за зубами не умеют держать, а уж такой человек, как Элизабетт, – тем более.

Он пришел к Шотоеву, закрыл за собою дверь и, обойдя вылезающую, с залысинами в распахе ног шкуру стороной, сел на стул, произнес только одно слово, холодное, скрипучее, будто обледенелый на зимнем ветру пенек:

– Пора!

Шотоев все понял, привычно откинулся в мягком кресле.

– С Пыхтиным проблемы будут?

– Не думаю. Не дурак же он, в конце концов. Да и сук, на котором сидит, пилить не будет.

– Тогда – вперед! – скомандовал Шотоев. – Кого возьмешь с собой?

– Скорее всего, Федорчука. Он за рулем, я – на подхвате. – Бобылев подергал уголками рта. – Отправимся на осенний пикник, там и поставим точки над «ё».

– Может, мне присоединиться к вам? – спросил Шотоев нерешительным тоном, на лице его возникло что-то сомневающееся, в следующий миг он справился со всеми сомнениями и махнул рукой: – Ладно, действуйте без меня.

Бобылев послушно поднялся со стула.

– Вот что еще, Султан… Если можно, отправь куда-нибудь на пару дней Пыхтина.

– Нет проблем. Мне давно надо послать человека в Джубгу. Там продается дом на берегу моря, его надо приобрести. Будет наша летняя резиденция. Свою зону отдыха организуем.

– Это никогда не помешает. Закуток, где можно отдышаться, в любую минуту может понадобиться.

– Еще, Юра, имей в виду следующее, – Шотоев поднял указательный палец, жест был учительским, назидательным, – у нас, мусульман, верных исламу, простых убийств не бывает, – почти всегда со смыслом. Обычно убивают в сердце либо в рот. В рот потому, что язык опасен, в сердце затем, что оно нарушило один из законов ислама… Все просто.

– Ну, воры в законе тоже рекомендуют у убитых, которые могут стать свидетелями, вырезать глаз, чтобы они не могли дать показаний. Есть и друние примочки.

– Это хорошо. Традиции надо соблюдать. – Шотоев поднялся с кресла, потянулся. – Действуй, Юра.

Пыхтин был отправлен в Джубгу вместе с Кежей прямо из особняка, без заезда домой – так велел Шотоев, – Пыхтин не сумел пересечься с Лизкой, не успел предупредить, что отбывает на пару дней в «командировку», – и Бобылев наутро поехал к Лизке домой.

Адрес, где живет Лизка, у него имелся. Поднявшись на ее этаж, подивился чистоте и прибранности лестничной площадки, одобрительно щелкнул языком и нажал пальцем на облезлую пуговку звонка.

– Кто там? – послышался из-за двери хриплый Лизкин голос.

– Это я! Юра! От Леши Пыхтина. За вами приехал.

С двери с грохотом соскочила внушительная цепочка, по-волчьи громко клацнул несмазанный замок, и в щели обозначилось опухшее Лизкино лицо – вчера, видать, она здорово поддала.

– А куда он сам запропастился, Лешенька-то? Что-то я его потеряла.

– Уехал в горы. Сегодня у нас в горах пикник. Леха отправился еще вчера – подготовить то, подготовить сё, дров нарубить, охотничий домик прибрать…

– А где он ночевал?

– В охотничьем домике и ночевал, больше негде, на улице сейчас ночевать нельзя.

Лизка распахнула дверь пошире.

– Вы проходите, проходите… Я сейчас умоюсь, переоденусь, и мы поедем, ладно?

Бобылев боком протиснулся в дверь, в крохотной прихожей снял с себя куртку, повесил на дюралевый узорчатый рожок, пригладил волосы. Глянул в зеркало, на мгновение засек привычную угрюмость собственного изображения, поморщился.

– А чего он мне не сообщил, что уезжает в горы? – прокричала из комнаты Лизка. Она одевалась.

– Не успел.

– Ладно, – Лизка коротко, очень заразительно засмеялась, – в горах я ему покажу. Покажу-у… Что значит, не успел? В других случаях успевает, а тут нет.

«Правильно, пора показать ему, где раки зимуют, – угрюмо подумал Бобылев, – пока рыбы тебя не сожрут. Либо горные зверьки… А они очень охочи до человечины. Обгладывают так, как даже муравьи обглодать не могут».

– Хотите кофе, Юра?

– Кофе не хочу. Давайте потерпим до гор, там все будет – и кофе, и ликеры, и наливка с пивом. И еды всякой – от пуза. Вчера туда целая машина ушла.

Одевалась Лизка долго. Женщины вообще копуши, что красивые, что некрасивые – все одинаковы. У некрасивой наряды и покраска губ времени, наверное, съедает больше, чем у красивой: дурнушке привести себя в порядок ведь сложнее…

Бобылев терпеливо ждал. Сидел на кухне, посасывал сигаретку, сжимал кулаки, окорачивая странное нетерпение, злым клубом поднимающееся внутри, и ждал. Ждать ему всегда помогали охотничьи навыки, когда надо затаиться, стать мертвым, слиться с окружающей средой и – ждать, ждать, ждать… Но тут-то не охота, тут свосем другое.

Наконец Лизка выглянула из комнаты, помотала перед собой ладошкой, потом заглянула в нее, будто в зеркало. Это был забавный жест, Лизка вообще состояла из многих забавных жестов. Бобылев прищурился, произнес мрачным тоном:

– Для пикника вполне, вполне. – Он поспешно, не боясь обжечься, загасил окурок пальцами, поднялся. – Готова?

– Осталось еще чуть. – Лизка нырнула в ванную комнату. Бобылев успел засечь, что ванна в ней совсем крохотная, сидячая, больше похожая на унитаз, чем на ванну, вспомнил, что у Лизки есть ребенок, пошарил взглядом по квартире, стараясь засечь его следы.

Следов не было.

– А где же беби? – поинтересовался он, когда Лизка, густо напомаженная, выскочила из ванной. – Мне Леха говорил, что у тебя есть ребенок…

– Есть. – Лизка беспечно махнула ладошкой. – Он сейчас у матери.

– Следов тут, я смотрю, никаких, – Бобылев обвел рукой вокруг себя, – ребенком что-то совсем не пахнет.

– Из меня плохая мать, – просто и очень искренне произнесла Лизка, – вот и боюсь воспитать своего Мишку как-то не так, кособоко… Поэтому мать сына мне не доверяет.

В дверь раздался звонок – мелодичный, приятный, напоминающий игру электрооргана. Бобылев вскинулся:

– Кто это?

– Если бы я это знала. – Лизка дернула маленьким округлым плечом и шагнула к двери. Не спрашивая, кто пожаловал, открыла и радостно взмахнула руками: – Инка!

На пороге стояла бухгалтерша Инна, рыжая как огонь, круглоглазая, щекастая, в отличие от своей коротконогой подружки, ногастая, будто топ-модель, спрыгнувшая с журнальной обложки. Бобылев раздосадованно покусал зубами нижнюю губу: появление Инки никак не входило в его планы. Сдерживая себя, заскользил безразличным взглядом по недорогому, но опрятному убранству кухни, начал помыкивать нехитрую мелодию, пришедшую на ум.

Инка стрельнула глазами в кухню, поклонилась Бобылеву:

– Доброго здоровья!

– И вам не хворать, – вежливо, не похоже на себе ответил Бобылев.

– Мы, Иннуль, понимаешь… мы на пикник уезжаем. В горы.

– В горах, поди, холодно. – Инна зябко поежилась, но в глазах ее возникла такая зависть, такое желание присоединиться к компании, что Лизка не выдержала, оглянулась на Бобылева, встретила холодный ответный взгляд и не стала задавать вопросы, погладила Инну по плечу:

– Извини, Иннуль, не получается.

– Потеплее оденься, – разочарованным голосом посоветовала Инна, с лица ее сползло оживленное выражение, в глазах мелькнуло что-то угасшее, почти старушечье.

Лизка начала что-то сочинять, но ни слов, ни соображения у нее не хватило, она поперхнулась и умолкла. Потом, одолевая себя, выпрямилась, повела головой в сторону Бобылева:

– Познакомься, Иннуль – это Юра, Лешин приятель.

Инна, вытянув готовно руку, стремительно прошла в кухню, Бобылев поспешно поднялся, недовольно отметил про себя, что сделал это слишком прытко, отметил и другое: Инна была на полголовы выше его. Впрочем, до женского пола Бобылев был не очень охоч и этот факт не зацепил его совсем.

– В следующий раз мы поедем все вместе, – пообещал он. – Обязательно. А в этот раз не получается. Все! Мы поехали!

– Вот видишь, Иннуль, все, – с сожалением проговорила Лизка, разом подчиняясь Бобылеву, – мы поехали!

На улице она окончательно распрощалась с подружкой, бормоча что-то виноватое, Бобылев мрачно кивнул и забрался на переднее сиденье жигуленка, шевельнулся, устраиваясь поудобнее, Федорчук скосил на него глаза, но ничего не сказал.

– Принимай кралю, – проговорил Бобылев, открыл бардачок машины. В бардачке лежали две гранаты, нож и пистолет – на случай непредвиденных обстоятельств. А может, напротив, предвиденных…Федорчук глянул в боковое зеркальце на Лизку, которая хоть и распрощалась с Инной, но разбежаться никак не могла.

– Это котрая маленькая, задастенькая?

– Она самая.

– Что, Леха получше не мог подобрать?

– Тебе что, с нею детей рожать? Другие в бухгалтерии не водятся.

Лизка с маху плюхнулась на заднее сиденье, громко хлопнула дверью.

– Не разломайте мне машину, мадам! – попросил Федорчук.

Удивленно глянув на него, Лизка открыла дверь и очень аккуратно, с тихим масляным стуком, показывая, что с машиной она может обращаться по-всякому, закрыла.

– Так?

Вместо ответа Федорчук недовольно покрутил головой и с места взял вторую скорость, он любил трогаться на второй, резко давя на педаль газа, – получилось, как на автогонках, и тут же, выбив из мотора возмущенное рычание, перешел на третью, снова резко нажал на газ.

– Нам до наших гор далеко ехать? – спросила Лизка.

– Не очень. Примерно час, – ответил Бобылев и, заскрипев пружинами, вжался спиной в сиденье.

Ощущение досады, промаха, которое он испытал, увидев, что на пороге Лизкиной квартиры появилась бухгалтерша, не проходило, и от этого Бобылев не мог выровнять свое настроение, стискивал зубы зло, слыша, как сзади беспечно болтает Лизка, Федорчук, втянутый в разговор, уже смеется беспечно и даже обрадованно. «Дур-рак», – Бобылев раздраженно отвернулся к окну, начал внимательно, будто владел всеми этими просторами, рассматривать зеленые, в нежном молочном покрове озимых поля, перелопаченные, вывернутые наизнанку отвалы жирной фиолетовой земли, колючие стерни скошенного хлеба, вид у Бобылева был такой, будто он прикидывал, где что можно посадить, лицо посерело и сделалось еще более рябым.

Вскоре по курсу, как принято говорить у моряков, словно бы возникнув из ничего, из осенней папиросной наволочи, вытаяли прозрачные горы, целая гряда, обозначившись один раз, они больше не пропадали, – начали наползать на машину.

– Вот они, горы-то, – запоздало ахнула Лизка, захлопала в ладони.

«Шалава. Тупая шалава», – не замедлил мысленно отреагировать на хлопки Бобылев. Внешне это никак не проявилось – он восседал на переднем сиденье, будто обычный дяденька-пассажир, малость ошалелый от дороги, автомобильного гуда, картин, возникающих в пространстве, прикрытого осенней дымкой; крутил дяденька головой, крутил и устал – его потянуло в сон, он сник, побледнел, глаза сделались тусклыми… Но внутри не утихал недобрый огонь, он то разгорался, подстегнутый каким-нибудь неудачным Лизкиным высказыванием, то гаснул, – до следующих Лизкиных слов и под спиной Бобылева вновь зло скрипели пружины.

«Ладно, кукарекать тебе осталось недолго, максимум полчаса… Ну, может, час. Это как решит Шотоев. У богатых ведь – свои причуды, их не всегда поймешь. Зачем ехать в горы, тратить дорогой бензин, когда Лизке можно было свернуть шею в городе и спустить в канализационный люк. Крысам на съедение. И проще, и надежнее, и дешевле. Но не-ет, захотелось ему разных опусов, мармелада с селедкой». – Он не понимал Шотоева и от этого злился. Злился еще и потому, что вообще не всегда понимал кавказца и во мрногих случаях поступил бы иначе, чем он.

«Похоже, не за горами день, когда с чеченцем придется распрощаться, – неожиданно возникла у него в голове мысль. – Дорога после развилки пойдет в разные стороны, сыны Кавказа пойдут влево, а мы вправо, либо наоборот…»

Так, в мрачных размышлениях доехали до дубового леска, окаймляющего задымленный горный кряж, свернули с дороги, перескочили через канаву, специально забитую щебнем, чтобы могли переезжать легковушки, и по едва примятой, с сухой, поникшей полоской травы колее углубились в лес.

Проехали немного – посреди колеи вырос замшелый каменный рог, поднимающийся на высоту деревьев, на макушке его росло несколько тонких хилых березок.

– О! Памятник фал-лосу! – воскликнула Лизка.

– Чему, чему? – недоуменно воскликнул Федорчук.

– Ну, это самое. – Лизка смутилась, поняла, что брякнула не то. Помялась, соображая, как бы поточнее, без мата высказаться. Если бы здесь находился Пыхтин, она бы произнесла нужное слово, совершенно не задумываясь, приличное оно или нет, она бы находилась под прикрытием Лехи, а здесь надо думать, как бы не уронить «девичье достоинство». – Ну, это самое, – помотала в воздухе ладошкой, словно бы обожглась о горячий чайник. – Памятник мужской силе.

– А-а-а, – неопределенно протянул Федорчук, соображая и что-то прикидывая про себя, аккуратно объехал «памятник мужской силе» слева, спустился в узкий каменистый ложок, нажал на педаль газа, и жигуленок покорно и легко, будто птица, взлетел на довольно крутой взлобок, оттуда тихо соскользнул вниз.

– Во дорога! – восхищенно пробормотала Лизка. – По горам, по долам, нынче здесь, завтра там.

Бобылев вновь налился серой злостью.

Минут через пять они остановились на каменистой круглой поляне, посреди которой горел высокий жаркий костер. Около огня на аккуратно обпиленном чурбачке сидел Шотоев, наряженный в джинсовый костюм, и подбрасывал в костер сухие сосновые ветки с прочной коричневой хвоей, те вспыхивали ярко и звучно, будто порох, трещали, выбрасывая в воздух яркое искорье, и Шотоев улыбаясь ловко уклонялся от жарких языков, норовящих лизнуть его, вскрикивал с нервным хохотком:

– Но-но-но!

Из раскрытых дверей синего «жигуля» доносилась печальная музыка, будто кто-то с кем-то прощался и не мог сдержать слез. Метрах в пяти от костра на плоском широком камне была расстелена чистая клетчатая скатерть. На ней стояло несколько бутылок с незнакомой водкой. Такую Лизка никогда не видела: на бутылках золотом поблескивала этикетка «На троих»; рядом красовались десятка полтора бутылок с вином.

Лизка выскочила из машины, уперлась кулаками в бока и произнесла зычно и многозначительно:

– Ого!

Шотоев покосился на нее, раздвинул губы в сожалеющей улыбке, подкинул в огонь пару веток, искры взвихрились, уносясь в небо, несколько золотых огоньков сумели забраться высоко… Лизка проводила их глазами.

– Это наши звезды, – проговорил Шотоев усмехаясь.

А Лизка уже подхватила со скатерти одну водочную бутылку, шевеля губами, прочитала надпись на этикетке, качнула головой, словно бы не верила тому, что видела, потом прочитала надпись вслух, поставила бутылку на скатерть и, угадав в Шотоеве старшего, спросила неожиданно строго:

– А где мой Леша?

Шотоев даже головы не повернул в ее сторону, подкинул еще пару веток в костер, Федорчук же, первым делом сунувшийся к огню и опустивший озябшие руки прямо в пламя, не замедлил отозваться:

– Скоро будет. Уехал еду кое-какую забрать.

– Да еды тут ого сколько! – Лизка провела ладонью над головой. – Двое суток есть нужно.

Она была права. За батареей бутылок, на большом листе фанеры крутой горкой громоздились разные промасленные свертки, полиэтиленовые пакеты и кульки, из старой рваной газеты выглядывали несколько кругов копченой колбасы, отдельно в стороне лежала аккуратная головка сыра, похожая на крохотное ласковое солнышко. Лизка зачарованно остановила на солнышке свой взор, будто никогда не видела цельных головок сыра, прошептала восхищенно: «Это надо же! Ни одной скибочки не отрезано!»

В обычной оберточной бумаге земляного цвета гнездилось беремя зелени: лук, петрушка, киндза, сочный душистый тархун. Зелень Лизка любила, одобрительно качнула головой: зелень – это хорошо, не удержавшись, звонко хлопнула ладонью о ладонь, потерла их ожесточенно, по-мужски.

В ней было много чего мужского, в Лизке Фирсовой, довольно вольно чувствовавшей себя на этой поляне, не ощущающей опасности, исходящей от Шотоева, так и не поднявшегося от огня, чтобы поздороваться, исходящей и от Бобылева, вдруг с задумчивым видом взявшегося за нож.

Бобылев выдернул из драной газеты круг колбасы, ловким движением отсек веревку с перетянутым твердым пупком, отрезал себе кусок и круг бросил на скатерть.

– Юра, а когда мой Леша приедет? – обратилась к нему Лизка, жалобно сморщила лицо.

Шотоев не замедлил отметить слова «мой Леша», приподнялся над костром и стряхнул в огонь сор с брюк, хмыкнул пренебрежительно и одновременно с неожиданной завистью: вон как нежно прозвучали два простых слова «мой Леша». В нем имелась та самая черта, что была способна из зависти послать близкого товарища на эшафот либо вывести его с обычной дубиной против закованного в сталь воина, вооруженного мечом; Шотоев, у которого женщин было много, и все красивые, неожиданно позавидовал Пыхтину… Позавидовал, что тот обладает этой неказистой низкозадой бабенкой с омужиченным лицом, с шипением втянул в себя воздух, еще раз стряхнул с брюк хвоинки, рыжие остья, чешуйки коры…

– Тебе же сказали – жди! – Бобылев грубо повысил голос. – Скоро приедет твой Лешка, никуда не денется!

Он не понимал, зачем Шотоеву весь этот маскарад, куда проще было бы удавить Лизку в городе… Раздраженный, он поманил Федорчука к себе пальцем. Тот нехотя оторвался от костра.

– Давай-ка фанеру с едой пристроим на камень… Еще сыр надо порезать, колбасу, хлеб, копченых курей разломить. На все про все у нас десять минут.

В десять минут уложились.

С другой стороны, в действиях Шотоева было разумное начало: в городе с убитой Лизкой надо было еще возиться, что могли засечь нежелательные глаза, а здесь она добровольно прибыла на плаху, к могиле… И никаких понуканий!

– Ну что, закусим, чем аллах нас облагодетольствовал. – Из пятилитровой канистры Шотоев плеснул себе на руки воды, вытер бумажным полотенцем, влажный кусок бумаги бросил в костер. – Аллах велик, он дает нам еду, а это… – он подхватил со скатерти бутылку водки, – это не от Аллаха, это от нечистой силы.

Лизка заинтересованно посмотрела на Шотоева, он ей понравился. И странное дело, неказистая, некрасивая Лизка понравилась ему. Что-то в ней было – бесовское, скажем так, жил в Лизке, существовал, привлекая внимание мужиков, какой-то живчик, имелся изюм, Шотоев этот изюм сразу почувствовал, и Бобылев с удивлением отметил, что лицо у кавказца изменилось, посветлело, появилась в нем некая хмельная веселость, вот ведь как. Шотоев танцующей походкой подошел к Лизке и протянул руку:

– Султан. Но народ чаще зовет меня Сашей.

Лизка ответно сунула ладошку:

– Элизабетт.

Шотоев усмехнулся, широко провел рукой вокруг, показал пальцем на скатерть:

– Чувствуйте себя как дома, угощайтесь. И вообще. – распоряжайтесь едой… Вы будете по части еды, я – выпивки.

– Ладно, – неожиданно ломким детским баском произнесла Лизка. Глаза у нее разбежались – не часто она встречалась с таким обилием выпивки и закуски.

– Мужики, к столу! – пригласил Шотоев громко, затем уже вдогонку сделал царственный жест: – Прошу!

Федорчук, давно ожидавший этой команды, поспешно приблизился к скатерти, опустился перед ней на колени, Бобылев помедлил немного, словно бы ожидал второго приглашения, но приглашения не последовало, и он подошел к скатерти вразвалку, взял в руки пластмассовый стакан и сурово, жестко глянул на Шотоева:

– Слушай, а ведь мы когда-то договорились, что это дело у нас будет в завязке… А, Султан?

– Верно, – подтвердил Шотоев, – но нет правил без исключений. Сегодня у меня день рождения.

Бобылев удивленно приподнял брови и качнул головой, потом выдул из стакана какую-то соринку и попросил Федорчука:

– Плесни самую малость.

– Чего плеснуть, водки или вина?

– Водой баловаться грешно, налей, чего покрепче.

– Я тоже водки выпью, – сказала Лизка, сдернула со стопки пластмассовых стаканов один, провела пальцем внутри, словно бы проверяла, нет ли в нем дырок, и протянула Федорчуку: – А мне побольше… Мона? – спросила она на незнакомом наречии.

– Не мона, а нуна, – на том же незнакомом наречии ответил Федорчук и подмигнул Лизке.

– Когда же мой Лешенька появится? – вновь жалобно затянула та.

– Пару стаканов выпьешь, он и появится, – ответил Федорчук.

Лизка сморщила нос, проворно подхватила свой стакан, схлебнула чуточку с краю – стакан был полон, водка выдавилась из него линзой – Федорчук явно перестарался. Лизка замерла, вытянула голову и прислушалась к вкусу водки.

– А ничего напиток! Из настоящего хлеба сделан!

– Ну вот, за это и выпьем, – предложил Шотоев, – чтобы у нас все всегда было настоящим.

– За день рожденьица. – Федорчук потянулся к нему со стаканом.

Шотоев брезгливо поморщился, разом ставя между собой и водителем преграду:

– Потом, потом… – Повернулся к Лизке: – Ну-ка, покажи, как ты умеешь пить.

Лизка, чувствуя общее внимание, некий жар, ударивший ей в голову, – такой жар бывает только от софитов, направленных на сцену, на артиста, соящего перед зрителями, и одновременно ощущая странный счастливый подъем, вытерла ладошкой губы, неожиданно для себя подмигнула Шотоеву и, зацепив край пластмассового стакана зубами, резко запрокинула голову. Водка по всем законам должна была пролиться ей на лицо, слишком резким было движение, но водка не пролилась, даже одной капли не выплеснулось ни на щеки, ни на шею, гулко хлопнув, будто из тугого горлышка бутылки выбило пробку, водка пошла по назначению, прямо в Лизку, в обожженный Лизкин пищевод, опалила ей все внутри, вышибла слезы, но Лизка, словно бы почувствовав, что этим людям надо показать класс, бросила невесомый стакан на скатерть, схватила кусок колбасы и, притиснув его к носу, шумно затянулась мясным, с примесью чеснока, духом.

– Класс! – похвалил Шотоев. – Так даже мужики не умеют пить.

– Что мужики! – Лизка небрежно махнула ладошкой. – Одна слякоть.

Шотоев захохотал, отпил немного из своего стакана, самое чуть-чуть, поставил стакан на скатерть.

– А вы? – спросила Лизка. – Чего ж вы не до конца?

– Я за рулем, Элизабетт… Поэтому должен соответствовать правилам дорожного движения.

– А ты, Юра? – Лизка перевела взгляд на Бобылева. – Докажи, что ты мужик!

– Я пью очень мало, – мрачно пробормотал Бобылев. Он вообще бы предпочел не разговаривать с Лизкой, но не разговаривать было нельзя.

– Когда-то, на заре туманной юности, он перепил, обварил себе все внутри, поэтому его сейчас трясет от водки, – пояснил Шотоев.

– Это что же выходит, я одна буду пить? – воскликнула Лизка. – Первый раз вижу таких непьющих мужиков.

– Ну почему одна, – миролюбиво проговорил Шотоев, – мы тебе будем помогать. По мере возможности.

– Красиво как здесь, – Лизка, меняя тему, огляделась и восхищенно поцокала языком, – очень красиво!

В неярком, захламленном рваными небольшими облаками небе возникло колючее солнце, пробежалось по земле лучами, недалеко от пирующих, около старой замшелой скалы, вверх неожиданно взметнулась радуга; столб ее был плоским, лезвистым, он круто поднялся и исчез в недалекой, неподвижно повисшей в стоячем воздухе наволочи, рыжие и желтые листья, густо устилавшие землю, вспыхнули ярко и дорого, от них даже глазам сделалось больно, сочный губчатый мох, облепивший камни, потемнел, стал зеленым, хотя только что был угольно-черным, походил на большое чернильное пятно, неряшливо разлитое, застывшее на старых потрескавшихся валунах, березки радостно засветлели своими ровными стволами, откуда-то из глубины леса прилетели две крупные птицы, уселись неподалеку на каменья, словно бы хотели поучаствовать в застолье.

– Это что за вороны? – спросил у Бобылева Федорчук.

– Не вороны это, дурак, а сойки, – покосился на птиц знаток природы Бобылев, – из породы дятлов. А вообще – обычные попрошайки.

– Красивые, – восхищенным шепотом произнесла Лизка. Она разглядела и бензиновые разводы на грудках птиц, и белые косоугольнички на крыльях, оттененные строгими черными полосками, заметила даже утреннюю розовину в оперении, слабую на теле и усилившуюся, сделавшуюся густой на голове.

– Ворье! – глухо и зло произнес Бобылев. – Обычное ворье, а не птицы. На рыбалке воруют у рыбаков червей, на охоте у охотников патроны. Делают это специально.

– Как воруют патроны? – Лизка ужаснулась. – Они что, их едят?

– Если угостят – едят. – Бобылев усмехнулся. – Любят все блестящее, потому и таскают. А свежие латунные гильзы блестят, как новогодние игрушки. Цоп пару штук, потом еще пару – вот и обед. А охотнику, смотришь, уже и стрелять нечем.

– Это не охотники, а ротозеи, – поправил его Шотоев, – патроны в корзинке для куриных яиц носят.

– Ну, не все ротозеи, – возразил Бобылев, – со мной такое ни разу не случалось.

– А с другими было?

– С другими было.

– Я же говорю – ротозеи.

Лизка отломила кусок от булки, бросила сойкам: нате!

Те, испугавшись резкого движения, поспешно поднялись и, лавируя между березами, исчезли. Наверное, неподалеку отсюда у них находилось гнездо – старое, свитое еще прошлой весной, подарившее им две смены птенцов.

Вслед за исчезнувшими птицами исчезло и солнце. На землю словно бы наползло мрачное облако, сделалось серо, неуютно, сыро, осеннее золото угасло на глазах, природа оказалась на удивление неряшливой. Лизка, видя это, насупилась, на лице ее возникло обиженное выражение, словно бы ее обманули, глаза обесцветились, будто их залили слезы, и Лизка вновь потянулась к пластмассовому стакану – у нее было настроение выпить.

Пробормотала смущенно:

– То-то у меня с самого утра нос чесался. – Ткнулась стаканом к Шотоеву: – Плесни, красавец!

Она чувствовала, что заводится, появляется в ней жажда, которую невозможно утолить, костер этот можно только погасить, для чего потребуется несколько стаканов водки, выпитых подряд и Лизка, зная себя, заранее страшилась того, что могло произойти, страшилась опьянения и последующей головной боли, того мерзкого, тяжелого, что преследует всякого человека с похмелья, тупой боли, что обязательно свяжет мышцы, – и тем не менее не могла остановить себя.

Пока не напьется – не остановится. И плевать, что кругом незнакомые люди, что нет Лешки Пыхтина, это ее смущало меньше всего: приедет ее Леша и все поставит на свои места, со всеми разберется, а ее, если она напьется, засунет в машину и увезет в город. Леша – человек великодушный, красивый, огромный, непонятно, что он нашел в ней, но все-таки нашел…

Она гордо тряхнула головой, подставила пластмассовую емкость под водочную струйку – к ней, по команде Шотоева, тянулся бутылочным горлышком лихой драйвер Федорчук, улыбался широко, бездумно, косил глазами на поллитровку, словно бы боялся промахнуться.

– Лей, лей, не жалей, – пробормотала Лизка, подсовывая стакан под прозрачную нить, слабым ручейком выбивающуюся из бутылки.

Так, улыбаясь, Федорчук наполнил ей стакан до краев, потом, обрубая струю, подрезал ее снизу пальцем и, засунув палец в рот, вкусно почмокал:

– Лепота!

– Ну, кто со мной? – с вызовом воскликнула Лизка, сощурясь, глянула на Шотоева, тот поднял свой стакан, Лизка в ответ одобрительно наклонила голову, вновь лихо прикусила зубами край пластмассовой посудины, затянулась горьким духом водки и резко запрокинула голову.

Шотоев внимательно следил за ней: Лизка пила водку, как мужчина. Опустив стакан – пить в этот раз Шотоев не стал, – извлек из кармана джинсовой куртки кожаный кошелек, с сапожным скрипом развернул его.

– Элизабетт, тебе это самое нужно? – Он показал ей кошелек. В одном отсеке, за прозрачной слюдяной вставкой гнездились доллары, много сотенных бумажек, в другом отсеке находились родные деревянные – тоже сотенные.

– Я не знаю таких людей, которым не были бы нужны деньги, – сказала Лизка.

– Верно, таких людей нет. Но одни нуждаются в деньгах больше, другие меньше.

– Я нуждаюсь больше, – Лизка резко тряхнула головой, словно бы хотела убедить в этом кого-то, – не себя, а кого-то, кто вершит судьбы наши, но почему-то отсутствует у костра.

– Хочешь заработать? – Шотоев развернул кошелек, как книгу, чтобы Лизке все было видно, хотя ей и так все было видно, да и зрение у нее было без изъянов, – цепкое, как у кошки. – Поллимона деревянными?

– Лучше бы долларами, но на безрыбье можно и деревянными, – сказала Лизка.

Шотоев сложил кошелек, опустил его в широкий карман куртки.

– Пошли со мной!

– Куда?

– В кусты, – спокойно проговорил Шотоев ровным скучным тоном, словно бы речь шла о чем-то очень обычном, о покупке штока для шариковой ручки или пачки жевательной резинки. – Давно не имел женщину в кустах. Еще с армейской молодости. Очень захотелось.

– А Леша? – беспомощно, дрогнувшим голосом прогворила Лизка. – Как же Леша?

– Где ты видишь Лешу? – спросил Шотоев.

– Он должен сейчас приехать.

– Но пока не приехал. Мы успеем, – ласково произнес Шотоев.

Лизка бросила пустой стакан на скатерть.

– Сколько дашь?

– Поллимона, как и обещал.

Лизкино лицо расстроенно дернулось, внутри у нее происходила борьба, губы плаксиво задрожали. Шотоев со спокойной усмешкой смотрел на нее: ему действительно захотелось вспомнить солдатское прошлое, танцы-шманцы-обжиманцы на скамейках с податливыми дамочками, как правило, старше возрастом… В основном это были некрасивые, низкорослые, с расшлепанными пятками бабенки, очень они походили, все разом, вместе взятые, на Лизку Фирсову.

– Деревянными? – Губы у Лизки продолжали расстроено дрожать.

– Но не в долларах же. Полмиллиона долларов – это слишком жирно будет. Даже для такой красавицы, как ты.

Очень хотелось Лизке заработать денег и в ту же пору она боялась потерять Лешу Пыхтина – у этой сделки имелось ведь двое свидетелей: мрачный человек с мятым, будто попавшим под мешок с горохом лицом по имени Юра, и услужливый водитель с бегающими глазами. Она оглянулась на них беспомощно, потом перевела взгляд на Шотоева.

Тот все понял без слов.

– Не бойся, – сказал он, – мы их тоже повяжем. – Он стукнул рукой по карману, в котором находился кошелек. – Никто не проболтается.

– Ладно, – решительно произнесла Лизка, нагнувшись, подняла стакан, скатившийся на землю, налила себе водки, залпом выпила и сгорбленной, какой-то старушечьей усталой походкой двинулась в кусты.

Шотоев, бросив грозный взгляд на своих подопечных, вдруг победно, по-детски улыбнулся и зашагал следом.

– Ну и дела, – пробормотал Федорчук. Покрутил головой. – Так, глядишь, и нам достанется.

– Да, дадут. – Бобылев усмехнулся. – А потом еще добавят. – Брови на его лице встали углом: даже он, не привыкший ничему удивляться, был удивлен. – Ну и ну! Не могу понять Султана. – Он налил в стакан немного вина, отпил, почмокал губами, определяя его вкус: в бутылке находилось вино очень капризное, темное – «хванчкара», а скисает «хванчкара», как известно, очень быстро. Одобрительно мотнул головой. – А ничего винцо. Свежее!

– С другой стороны, чего с нею чикаться? – задумчиво произнес Федорчук. – Пером по горлу и – в каменную щель!

Бобылев выразительно посмотрел на него. Федорчук немедленно поднял руки:

– Все, молчу, молчу! Не мое это дело.

Минут через пятнадцать из кустов вышли Лизка и Шотоев. Лизка – смущенная, помятая, в косо сидевшей на ней юбке и также косо приклеенной к губам виноватой улыбкой, следом – хмурый недовольный Шотоев.

Первым делом Лизка ухватила бутылку с надписью «На троих», налила в стакан водки. Пообещала:

– Сейчас я так натрою, что всем чертям будет тошно.

– Кто-нибудь еще хочет комиссарского тела? – громко спросил Шотоев.

Лизка выпила водку, вытерла ладошкой рот, дохнула в нее – ей хотелось ощутить собственное тепло.

– За дополнительную, естественно, плату.

– Естественно, – подтвердил Шотоев.

Лизка хихикнула:

– Пикник есть пикник! Все удовольствия разрешены… Во! – Она хлопнула себя по груди. – Даже баба для исполнения мужских капризов имеется.

Шотоев дернул головой, будто его укололи чем-то острым, ему сделалось неприятно, он не ожидал услышать эти слова, отвел в строну взгляд.

– Я хочу! – громко заявил Федорчук и демонстративно, при всех расстегнул молнию на штанах. – Пошли, Элизабетт! Только не в те кусты, а в другие. У нас будет своя постель. – Федорчук коротко хохотнул и обхватил одной рукой Лизкины плечи.

– Идиот, – тихо проговорил Шотоев, снова дернул головой, словно артист Броневой в фильме «Семнадцать мгновений весны», перевел взгляд на Бобылева: – А ты, друг мой, смотрю, невесел что-то…

– А с чего, собственно, веселиться-то?

– Да ни с чего! Хватай от жизни по капле радости и все будет в порядке. Сшиб утку на охоте – радуйся, удачно перешел улицу в неположенном месте – радуйся, получил от меня три тысячи «зеленых» – ну чем не радость?

– Я думаю вот о чем… Кое-что с этой Лизкой я проворонил. – Бобылев с досадою крякнул, отер рукою шею. – Зевнул, как пятиклассник, спрятавшийся от учительницы в сортире покурить. Спрятался и не заметил, что в соседней кабинке сам директор школы сидит, курит.

– Безвыходных положений не бывает. Что случилось?

– Да девка одна засекла, когда я у Лизки был.

– Ну и что? Ты-то с ней, как я понял, не знаком… А раз не знаком, то шанс найти тебя в большом городе равен нулю.

– Я-то не знаком, но она знает Леху Пыхтина.

– Через Лизку? Они встречались раньше?

– Да. Вроде бы в бухгалтерии чай вместе пили. А теперь, когда Лизка исчезнет, эта баба первой помчится к мусорам с моими приметами, а потом на блюдечке сдаст им Афганца.

– Неприятно конечно… – Шотоев задумчиво пожевал губами, – но не смертельно и не так опасно, как ты считаешь.

– Что надо сделать, чтобы обезопаситься совсем?

– Съездить за ней в город и привезти сюда.

– Далеко. И времени в обрез. И адреса нет.

– Адрес даст Лизка.

– Верно. – Бобылев нервно и зло передернул плечами, ухватил за черенок саперную лопатку, лежавшую около скатерти, – ее Шотоев использовал вместо топора, рубил сучья, – приподнял и с силой всадил в землю. Та с вязким наждачным звуком вошла в перегной чуть ли не на всю глубину лезвия.

– А если бы камень попался? – укоризненно пробормотал Шотоев. – От лопатки бы осталась одна рогулька.

– Я умею видеть сквозь землю, – тихо проговорил Бобылев, мне видно, есть тут камни или нет? Так вот – камней нет.

– Что-то ты больно нервный стал.

– Станешь тут… Не только нервным станешь, а и лысым, седым, хромоногим, и рот будет, как у паралитика – на одну сторону…

В недалеких кустах послышались голоса – сделав свое дело, возвращалась сладкая парочка. Федорчук говорил громко, напористо, пытаясь в чем-то убедить Лизку, та сопротивлялась, потом умолкла, подбила несколько прелых сучьев, попавших под ногу. Вот они вышли из огненно-рыжих кустов, Шотоев достал из кармана кошелек. Отсчитал триста тысяч.

Лизка засекла сумму издали, спросила устало и пьяно:

– Чего так мало?

– А он – бракодел. – Шотоев повел подбородком в сторону Федорчука. – Дневные задания выполнчяет на пятьдесят процентов. Потому и плачу столько.

Мучительная работа мысли отразилась на Лизкином лице, она пыталась что-то сообразить, но сообразить до конца не могла, лоб ее украсила лесенка морщин. Не справившись с собою, Лизка махнула рукой:

– Не бракодел он, а… – Лизка показало Шотоеву согнутый палец, крючком вниз, – с висячим ходит.

– Элизабетт, скоро приедет Леха, – Шотоев внезапно засмеялся, потом резко оборвал смех, – и ты будешь заниматься только им.

– Не говорите, пожалуйста, ему ничего, – с тоскливой мольбой попросила Лизка, – ладно? У меня денег нет, а деньги очень нужны. Поэтому я и зарабатываю их, как могу.

– Не скажем, – успокоил ее Шотоев, – не бойся. Леха – наш товарищ, а товарища огорчать нельзя. Грех.

Лизка бросила на кавказца благодарный взгляд. Потом, покраснев и наморщив от напряжения лоб, сделала книксен.

– Спасибо.

– У тебя же подружка хорошая есть, как мне сообщил Юра. Сегодня утром к тебе прибегала…

– Ага, есть, – Лизка шмыгнула носом, – Инка. Бухгалтершей у нас работает.

– Юрию надо было бы проявить галантность и забрать ее с собой, но он не проявил… Еды у нас много, выпивки тоже, времени еще больше, костер горит, сейчас музыку погромче сделаем, так что давай пошлем гонца за твоей Инкой…

– Давай… давайте.

– Диктуй адрес, а наш лихой драйвер мигом скатает в город и доставит ее сюда. – Шотоев вытащил из кармана крохотный, с листками не больше визитной карточки блокнотик и роскошный золотой «гросс» – авторучку, которую Лизка видела только в иностранных каталогах. – Диктуй!

Лизка продиктовала адрес, Шотоев записал, потом, медленно шевеля губами, прочитал и, выдрав листок, протянул Федорчуку:

– Действуй! Одна нога здесь, другая там и обратно в том же порядке.

– Скорее всего, надо ехать мне, – сказал Бобылев, – она меня видела, а его нет. – Он косо глянул на Федорчука.

– Верно, этот водила для Инки – дядя с кукарекиного поля, – подтвердила Лизка, – а Юру она видела.

– Но ты же должен еще с Элизабетт, – Шотоев не договорил и выразительно глянув в сторону недалеких, словно бы облитых красным киселем кустов, хохотнул коротко, – заняться должен… Пока Леши нет.

– Я – пас, – мрачно отказался Бобылев.

– Чего так? – заинтересованно спросила Лизка. – Лешки боишься? Правильно, конечно, делаешь, но он ничего не узнает. – Она вновь налила себе водки. – От меня, во всяком случае… И от вас, как я понимаю, – тоже.

– Не слишком ли много водки, подруга? – спросил Федорчук.

– Нормально. Водка меня сегодня совсем не берет.

Она залпом выпила, переместила невидящий взгляд на закуску, но ничего брать не стала, вновь, как и прежде, притиснула к ноздрям ладошку, затянулась запахом.

– Давай, Юра… Действуй, – тихо скомандовал Бобылеву кавказец, сделал несколько шагов назад, оттягиваясь к костру.

Бобылев пружинисто сжался, ухватил саперную лопатку за черенок и, распрямляясь, помогая себе этим сильным длинным движением, рубанул Лизку лопаткой по затылку.

Та подбито вскрикнула, но смятый пьяный вскрик ее прозвучал негромко, выбросила перед собой руки и лицом повалилась вперед, на землю, словно бы специально целя в камни. На землю она упала уже мертвой: Бобылев убил ее с одного удара.

– Крови вытечет много, – спокойно протянул Шотоев, – не люблю, когда много крови.

– Крови не будет совсем, – сказал Бобылев, – мы кровь зальем водкой и подожжем. Водка «На троих» горит, как керосин, – кровь вся выгорит.

– Тоже верно, – согласился Шотоев, – только зачем на это тратить хорошую водку? Можно обойтись дешевым бензином. – Он подошел к Лизке, ногой перевернул тело.

Острый каменный зубец всадился Лизке в лицо, проткнул насквозь щеку и теперь торчал, как страшный кривой клык.

– Тьфу! – брезгливо отплюнулся Шотоев, засунул руку в карман Лизкиной куртки, достал оттуда деньги, – это ей теперь ни к чему.

Повел головой в сторону Федорчука. Тот молча ухватил Лизку за ноги, поволок по земле, оставляя длинный липкий след.

– Погоди! – выкрикнул ему Бобылев. Подскочив к Лизке, он ухватил ее за запястья, приподнял, скомандовал: – Переворачиваем! – Вдвоем они перевернули Лизку лицом вниз, оттащили тело к трем оголенным печальным березкам, выросшим на краю каменной расщелины, и сбросили в темный провал. Тело с шумом уползло вниз, пролезло сквозь узкую горловину колодца, ударилось о выступ, удар выбил у мертвой Лизки вскрик – видать, он застрял у нее, еще живой, в горле и только сейчас вылетел, – и Лизка понеслась дальше.

– Все, – объявил Бобылев, отряхнул руки в расщелину. – Иди достань в канистру с бензином, – приказал он Федорчуку, – огрехи надо заделать обязательно.

Федорчук, мучнисто белея лицом, – он плохо переносил вид крови, – метнулся к машине, рывком вздернул крышку багажника, загремел какими-то железками. Шотоев подошел к расщелине, заглянул, ничего не увидел, пожал плечами, словно увидел некую загадку природы, и спросил у Бобылева:

– Как думаешь, щель эта глубокая?

– Глубокая. Метров пятьдесят точно будет.

Кавказец достал из кармана пачку сигарет – золотой «уинстон», ловким щелчком выколотил одну, подцепил зубами. Прикурив, обдал Бобылева душистым прозрачным дымом.

– Сколько ни живу на белом свете, а все не перестаю удивляться одной штуке: только что был жив человек, суетился, дышал, пил водку, переваривал еду, ругался, плакал, пел, и вдруг хоп! – мертвый. Всего полутора секунд хватает, чтобы отправить его из одного мира в другой… И уже лежит неподвижный, сопливый, синюшный. Что-то таинственное есть в этом.

– Может быть. – Бобылев сплюнул в каменный проран и, недовольно покосившись на громыхающего в багажнике железками Федорчука, прокричал: – Чего ты там телишься?

– Дык, – просипел тот сдавленно, – канистру никак не могу освободить.

По сдавленности голоса Бобылев понял, что сейчас этого мюрида будет выворачивать наизнанку, снова сплюнул в щель.

– Ну разве с таким дятлом можно работать?

– Других дятлов у нас с тобою нет, – спокойно проговорил Шотоев, окутался вкусным дымом, – пока поработаем с этими, а там видно будет.

Федорчук наконец выдернул из багажника канистру, трусцой принесся к ним:

– Чего делать-то?

Шотоев внимательно поглядел на Федорчука, улыбнулся восхищенно:

– Ведь только что говорили… Разве непонятно? – в голосе его появились железные нотки. – Пятна крови залить бензином и сжечь. Чтобы ни следов не осталось, ни духа – нич-чего. Ясно?

– Угу, – пробормотал Федорчук и такой же согнувшейся трусцой, держа канистру обеими руками, метнулся к костру.

– Как бы он нас тут не сжег, – обеспокоенно проговорил Шотоев. – Этой канистры как раз хватит, чтобы нас тут оставить. С этой бабенкой.

Федорчук плеснул немного жидкости на пятна крови, оставленные на траве, затем щедро облил большое кровяное пятно, растекшееся у костра – там Бобылев рубанул Лизку саперной лопаткой…

– Хватит! – выкрикнул Шотоев. – Поезжай в город! Здесь я все сам доделаю. – Тронул Бобылева рукой за плечо: – Ты прав, тебе тоже надо ехать. Не то он вместо той бухгалтерши жену мэра города Краснодара привезет… Или торговку бубликами с Сенного базара, вместе с лотком.

Федорчук выкрикнул покорно «Угу», закрутил пробку у канистры, но Шотоев и в это дело вмешался:

– Ёмкость мне оставь!

На плоском размазанном лице Федорчука возникла неуверенная улыбка, он поставил канистру на камень и неожиданно коротко поклонился.

Когда машина ушла, Шотоев вновь всмотрелся в проран, в мрачную пустую глубь его, где лежала Лизка, что-то темное проскользило по его лицу, губы дернулись в странной гримасе.

Из-за облаков опять проклюнулся слабый солнечный луч, пробежался по земле, остановился на большом кровяном пятне, – кровь походила на краску, лезла в глаза, и Шотоев, стараясь побыстрее убрать ее, сунул руку в карман за зажигалкой.

Ему показалось, что кровь Лизкину сейчас видит не только он, видит кто-то еще, некий свидетель, который потом выступит против него… Он дважды щелкнул зажигалкой, но поджечь не поджег – побоялся: а вдруг бензин пыхнет, опалит лицо? Схватил со скатерти кусок газеты, в который была завернута колбаса, поднес зажигалку, затем резво заполыхавшую синеватым пламенем газету бросил в пятно. Опасаясь огня, отпрыгнул в сторону сразу метра на три.

Федорчук основательно сдобрил землю бензином, пламя полыхнуло гулко, с коротким глухим хлопком, поднялось в высь и тут же, разом ослабев, опустилось. Шотоев выругался матом, присел на корточки и зачарованно всмотрелся в огонь. Все-таки в огне есть что-то сатанинское, завораживающее, переворачивающее душу. Шотоев знал людей, способных смотреть в огонь часами.

Может быть, огонь очищает душу и с нее слетает, осыпается вся грязь, короста высыхает, трескается, как это вообще происходит в природе, в результате человек, обновленный огнем, чувствует себя учше, – может такое быть?

Бензин прогорел быстро, Лизкина кровь пошла пузырями, трава выгорела до корней, подвижные огоньки, попрыгав в разные стороны, двинулись было по сухим стеблям дальше, но Шотоев передавил их ногами. Подхватив канистру, он прошелся по кровяному следу, плеская на пятна бензин, – горючее он, в отличие от Федорчука, тратил экономно, лил по чуть-чуть, почти каплями, потом подпалил большой клок бумаги и вновь, пока бензин не выветрился, пробежал по следу.

От скатерти к расщелине протянулся огневой хвост, поднялся высоко и через несколько секунд опал. Шотоев недовольно дернул головой – уж очень ясно обозначился след, прямо как в детективном кино, в жизни так не должно быть. Не должно-то не должно, но тем не менее есть.

Шотоев покрепче закрутил пробку на канистре, вернулся к скатерти и налив себе водки, – в этот раз налил полную посудину, всклень, так что жидкость, как у Лизки полезла бугром из мягкого, не очень удобного стакана, – выпил. Вкуса водки не почувствовал, проглотил, как воду. Опустошенную посудину бросил в прогоревший костер.

Неожиданно на глаза ему попалась старая, в нескольких местах уже расползшаяся по швам сумка. Сумка была Лизкина. Он подтянул ее к себе, щелкнул железным замком.

Внутри не было ничего интересного. Сигареты, две пачки, одна целая, другая наполовину выкуренная, уже смятая, дешевенькая зажигалка «бик», щетка для волос, полустершийся карандашик губной помады с прозрачным колпачком, пачечка трамвайных билетов – недавно купленная, еще неиспользованная, пропуск в сельскохозяйственную академию, новенький, заполненный обычными фиолетовыми чернилами, с косо приклеенной Лизкиной фотокарточкой, – на фото у владелицы – прямой взгляд, жидкая, спадающая на маленький выпуклый лоб челка, плотно сжатые губы…

Он вгляделся в фотоснимок, досадливо шевельнул ртом, сунул пропуск себе в карман – эту дерматиновую картонку надо будет выбросить в другом месте.

Что еще есть в сумке? Он поковырялся в ней пальцем, переворачивая содержимое. Иголка с нитками и двумя булавками в прозрачном твердом пенальчике, оторванная женская пуговица, очень фасонистая – не Лизкина, в этом можно было не сомневаться, карандаш со сломанным грифелем.

Мусор, словом. По черному выжженному следу Шотоев прошел к каменной щели, швырнул туда сумку, потом долго сидел у костра, подкидывая в огонь сломанные ветки, разный древесный сор, клочки газеты, использованные пластмассовые стаканы, иногда вытягивая голову и прислушиваясь: не раздастся ли поблизости звук автомобильного мотора?

Отворачивал рукав джинсовой куртки, смотрел на часы и дергал головой – этот жест появился у него совсем недавно, еще позавчера ничего не было, во всяком случае, Шотоев ничего не замечал, а сегодня появился. Усмехнулся грустно: «Стареем, брат, стареем…» Об убитой Лизке он не вспоминал, вычеркнул ее из головы и все, да она и не занимала там совершенно никакого места, таких Лизок в жизни будет еще очень много.

И чего это Бобылев с Федорчуком так долго ковыряются в городе? Застряли, что ли? Бабенка та отказывается ехать? Не должна вроде бы. Судя по рассказу Бобылева – заводная. А если действительно откажется?

Холодок мигом заполз ему в грудь. Он сделал рукой резкий жест: нет! И думать об этом не моги. Не время. Когда откажется, тогда и будем ломать голову…

Бобылев с Федорчуком вернулись через полтора часа. С ними из машины выбралась ногастая рыжая девица с чуточку косящим шальным взглядом и задорно вздернутым носом. Шотоев, сидевший у костра в усталой позе, поспешно поднялся.

Девица мигом поняла, кто есть кто, устремилась к Шотоеву, протягивая заранее руку и призывно тряся челкой:

– Инна!

«А что, бабель очень даже ничего, – отметил про себя Шотоев, – крепкая, как лошадь, темпераментная. Когда такую раскочегаришь, полыхать будет, как печь».

Инна Пивнюк была убита так же, как и Лизка, – ударом саперной лопатки сзади. Удар Бобылев нанес сильный, он вообще оказался мастером холодных расправ: и ножом владел превосходно, и удавкой, и саперной лопаткой. Недаром у него в прошлом имелся учитель, которого впору брать инструктором в армию, чтоб учил солдатиков, как владеть подручными средствами – Кузьма Федорович Гузо, старожил лагерей под Ивделем. По кличке Гузь.

По этой части Гузь не только одного Бобылева вывел в «люди». По стечению обстоятельств именно в эти минуты Гуся вызвали к высокому лагерному начальству в Ивделе для обстоятельного «душевного» разговора.

Гузь был поражен широтой приема – ему даже сигарету предложили. А когда гражданин начальник – седой низенький подполковник-крепыш велел принести чай, Гузь даже задрожал нехорошо: такого он не видел еще никогда.

Подполковник добродушно махнул рукой и велел юному, с пунцовыми щеками солдатику:

– Все равно принеси нам по чаю с сушками.

Гузь размяк от такого обращения, перекосился на табуретке, словно растаявшая снежная баба, растроганно хлюпнул носом.

Подполковника интересовало одно: кого конкретно Гузь в последнее время обучал разным «штучкам-дрючкам», как он выразился, а потом, мигом став серьезным и замкнутым, произес:

– Если быть точнее, то не «штучкам-дрючкам», а профессиональному владению ножом?

Гузь замялся, отвел глаза в сторону, начал скрести ногтями затылок.

– Дак… Дак… – кроме этого короткого нечленораздельного «дак», невесть что обозначавшего, Гузь сказать не смог ничего, тужился так, что на висках у него вздувались буграми непрочные старческие жилы, да краснели, наливаясь бурым соком, щеки.

– Смелее, смелее, – с добродушной улыбкой подбодрил зэка подполковник.

– Дак…

– Прекрасная речь, – похвалил подполковник, – просто вершина ораторского искусства.

– Дак, – у Гузя, будто у немого, страдающего от своего недостатка, на глаза навернулись слезы, бурыми сделались не только щеки, но и лоб.

– Только у нас ведь не детский сад, – продолжил подполковник прежним добродушным тоном, – и если вы не вспомните никого, Кузьма Федорович, срок вашего пребывания у нас в гостях может заметно увеличиться. – Подполковник запил сказанное крепким душистым чаем, похрумкал куском сахара. Он чувствовал себя хорошо, никуда не спешил, наслаждался хорошим краснодарским чаем, а вот Гузь ощущал себя неуютно, он должен был выдать своих товарищей, корешей, с которыми в зоне грыз сухари с солью, кормил клопов, вместе грелся у костров, – за сведения, которые он должен выдать, кореша его по головке, само собою разумеется, не погладят.

– Дак, – снова мучительно выдавил Гузь из себя, потом загнул на руке один палец, за ним второй.

Подполковник понял, что дело сдвинулось, подбодрил Гузя, словно старого полкана, прикованного к собачьей будке:

– Ну! Ну-ну…

Гузь глянул на него загнанно, стер пальцами с глаз мелкие слезки и чисто, будто актер с хорошо поставленным голосом, произнес:

– Иваненко Серега по кличке Ушкуй…

– Молодец! – восхищенно проговорил подполковник.

– Кузин Дмитрий Соломонович по прозвищу Шар. – Гузь помотал перед лицом рукой, словно охлаждал себе ошпаренный кипятком рот.

– Два раза молодец! Кто еще?

– Дак… Дак…

– Опять закоротило? – осведомился подполковник повышенным тоном.

– Железный Фрам, – с трудом выдавил из себя Гузь.

– Кто таков? Почему не знаю? – в повышенном голосе подполковника зазвучали металлические нотки.

– Фамилия его Железнов, зовут Федором, а отчество… – Гузь подтянул к себе ноги, поставил их на перекладину прочной, добротно сколоченной умелыми зэковскими руками табуретки, – отчество не знаю… По отчеству он мне не представлялся.

– Еще кто?

– Юрка Налим. Фамилия его Бобылев, рябоватый такой…

Подполковник занес и эту фамилию в бумагу, лежавшую перед ним, побарабанил пальцами:

– Еще!

Всего Кузьма Федорович Гузо – заключенный с большим стажем и связями во всех лагерных зонах России, назвал двенадцать фамилий.

Через день они были направлены по факсу в Краснодар к Головкову.