Бобылев выписался из больницы через два дня после посещения его Шотоевым, вернулся в особняк посвежевший, с расслабленным лицом и жадным блеском, прочно поселившимся в глазах, первым, кого он встретил в особняке, был Игорь:

– Ну что, друг Гора, осваиваешься?

– Как видишь. Потихоньку…

– Тебе у нас должно понравиться.

– Уже понравилось.

– На охоте больше не был?

– Стало уже не до охоты. А вот до тебя… А до тебя удалось.

– И какой результат?

– Четыре кряквы, один гусь. Налетел какой-то дурашливый гусак, я его и шлепнул. Хотя и не был готов, у меня патронов с крупной дробью ни одного не оказалось.

– И чего, снял утиным патроном?

– Утиным, – подтвердил Игорь, – несколько дробин попало в голову, этого оказалось достаточно.

– Молодец, удачно выступил, – похвалил Бобылев, что-то завидующее, темное обозначилось в его лице, у уголков глаз появились морщины, мелкие, частые, как, наверное, он вообще завидовал всякому человеку, которому удалось побывать в эти дни на охоте; Бобылев с шумом, по-собачьи, втянул в себя воздух, принюхался к чему-то одному, ему ведомому: – М-м-м!

– С охотой уже все, утки начали уходить на юг… Гуси тоже готовятся.

– Теплая осень кончилась, а теплой зимы не будет… Вот они и уходят.

– Веришь в народные приметы?

– А как же! Желудей в этом году было мало, ягод тоже. Все это – к тяжелой зиме. Орехов было много, а грибов – ни одного, это тоже к суровой зиме. Так что, крестничек, готовься мерзнуть в поле.

Бобылев хмыкнул:

– Крестный папа! А весну ты тоже угадать можешь?

– На какой предмет? Рано она грянет или поздно, теплая будет или мозготная?

– Ну, например, когда придет, рано или поздно?

– Поздно. Знатоки определяют по листьям березы. Если береза начинает желтеть сверху – это верная примета того, что весна будет ранней, если снизу – то поздней.

– Ну ты и даешь стране угля, – удивленно пробормотал Бобылев. – Вот гайдаровец, знаток природы! Ладно. – Он вздохнул. – Здесь все тихо? Тебя никто не обижает?

– Слава богу, никто. А насчет тихо… Фиг его знает! Я считаю, что тихо.

– Чего засомневался?

– Да так. – Игорь потерся щекою о плечо. – Не знаю, как было раньше, поэтому и засомневался.

– Ладно. Если кто-то будет обижать – скажи мне.

– Вряд ли кто будет, не тревожься. А если будет, то я сам постараюсь разобраться.

Через десять минут Бобылев, оставшись вдвоем с Пыхтиным, разглядывавшим неровно затянувшуюся, полученную в квартире Овчинникова рану, спросил:

– Ну как тебе, Леха, мой корефан?

– Не нравится.

– Чего? Почему?

– Не знаю почему, но не нравится, и все.

– Факты! Факты на стол! А без фактов это – голые эмоции. Не хочется только ради одних голых всхлипов перегрызать человеку горло. Перегрызешь, а потом окажется – ошибся. Тем более не хочется, что я этому человеку обязан.

– Ты прав, Юра, – сказал Пыхтин. – Посмотрим, какой он окажется в деле, и все сразу окажется ясно.

С возвращением Бобылева группа начала готовиться к операции – надо было отработать налет до мелочей. Где будет все происходить, Игорю не говорили. Пыхтин теперь виделся с Лизкой Фирсовой каждый день – она приезжала к нему с помолодевшим взглядом, – от восторга глаза у нее становились совсем детскими, влажнели преданно, Лизка была готова бежать за Пыхтиным куда угодно. Много рассказывала о своем дяде, работавшем когда-то в партийных органах, о вещих снах прошлого, в которых она видела многие знакомые лица, в том числе и Лешки Пыхтина, хотя он совсем не был человеком прошлого…

Под Лизкины рассказы он часто вспоминал свое детство и крепко притискивал к себе плотное, коряво сбитое Лизкино тело, бормотал что-то невнятно и благодарно.

– А где сейчас твой дядя? – спросил он как-то Лизку.

– Не знаю. – Та неопределенно дернула одним плечом и склонила голову набок, словно подбитая птица.

– Что значит, не знаю? – Пыхтин нахмурился. – Он что, сквозь землю провалился?

– Да, именно провалился… Сквозь землю.

– Как это произошло?

– Очень просто. Уехал в Москву и пропал. Домой не вернулся. Искали, искали его – не нашли. Я считаю: его убрал пятнистый, как нежелательного свидетеля своего прошлого.

– Неужто этот пряник на такое способен?

– Еще как способен. Просто его никто не знает. Это – страшный человек.

В чем-то речи Лизкины были неприятны Пыхтину, он не мог понять, чем именно неприятны, и старался прервать их, увести разговор в сторону, сменить тему. Лизка это засекала, хихикала, глядя на Пыхтина:

– Что, чувствуешь в Горбачеве родственную душу?

– Да ты чего, Элизабетт! Сравни, кто Горбачев и кто я?

– Да ты на восемьдесят голов выше его.

– Ладно, Элизабетт, об этом позже… Скажи лучше, кто из сотрудников бухгалтерии имеет агрессивный характер?

– Главбухша, – не задумываясь отвечала Лизка. – Такая ондатра – у!

– Это понятно. Не иметь агрессивного характера – значит, никогда не бывать главбухом.

Пыхтину важно было понять, кто есть кто на Лизкиной работе, кто захочет спасти в пиковой ситуации мешок с деньгами, а кто предпочтет отсидеться под столом. Каждый агрессивный человек – это лишние патроны, которые надо брать с собой, а расчет по боеприпасам должен быть точным.

– А подружка твоя?

– С которой я люблю чаевничать? Бухгалтерша Инка, которая на мужской лад просит называть ее бухгалтером? Очень кроткое существо. В жизни никого не обидела. Ни разу. Она на это просто не способна.

Вечером в квартире Пыхтина раздался звонок в дверь. Пыхтин нахмурился, поднялся, отодвинул ногой в сторону стул, на котором сидел. У двери задержался, подумал, что для гостя, кем бы он ни был, хорошо держать на вешалке пистолет с патроном, загнанным в ствол, как-то беспомощно, зажато оглянулся на Лизку, – Лизка стесняла его действия, – развел руки, безмолвно говоря: «Я никого в гости не жду» – и спросил громко, жестким голосом:

– Кто?

– Это я, – послышался из-за двери невнятный голос, но Пыхтин, несмотря на невнятность и глухоту, узнал: Бобылев. Брови на его лице вскинулись, в глазах возникла тревога: чего старшому от него понадобилось? Он щелкнул замком, воскликнул радушно: – Вот те на! Совершенно нежданный гость!

– Хуже татарина, хочешь сказать? – Бобылев засмеялся.

– Лучше татарина. – Пыхтин посторонился, пропуская в квартиру старшого. – Входи, Юра!

Тот, не задерживаясь в прихожей, сразу проследовал на кухню, где со стаканом чая в руках сидела Лизка – нахмуренная, с конопушинами, ярко проступившими на тугощеком, будто отлитом из резины лице, с потным, круто выступающим лобиком, украшенном двумя рыжими бровками; увидев Бобылева, Лизка привстала на стуле и коротко поклонилась:

– Здрассте!

– Это и есть твоя Лизка? – с отчетливо проступившим в голосе недоверием спросил Бобылев.

Лизка поклонилась нежданному гостю вторично, так же коротко, почти не сгибая шеи, и поправила:

– Не Лизка, а Элизабетт.

– Кхех! – Бобылев покрутил головой, словно бы освобождаясь от чего-то смешного, застрявшего у него в голове. – Кхех! Вот тебе и образ матушки-царицы, всенародно признанной! – Он опустился на стул, где только что сидел Пыхтин. – Что ж, давай я тоже попью с тобою чаю.

– Это место Лешкино. – Лизка бесстрашно ткнула рукой в стул, на который уселся Бобылев.

– Ничего, Леха меня не заругает, – со смешком проговорил Бобылев, – мы с ним – братья. Верно, Леха?

– Верно, – хмуро подтвердил Пыхтин, почувствовал, что у него неожиданно пересохло горло, откашлялся в кулак.

– Ну, чем мы еще, кроме чая, занимаемся? – с улыбкой спросил Бобылев.

– Готовимся поступать в сельхозакадемию, – ответил Пыхтин.

– И свою учебную программу начнете изучать, естественно, с бухгалтерии?

– С нее, родимой. Бухгалтерия – это главное звено во всяком учебном заведении. – Неохотная улыбка тронула лицо Пыхтина и тут же исчезла, Бобылев глянул на него, тоже улыбнулся и у Пыхтина немного отлегло на душе: он боялся за Лизку.

Боялся Бобылева, боялся Шотоева и Рябого, боялся, что те сделают неаккуратное движение и чем-нибудь заденут, оскорбят Лизку, а та уже столько нахваталась в своей жизни, что запаса этого с лихвою хватит сразу на несколько бедолаг-неудачников, и боялся Пыхтин небезосновательно: Бобылев действительно приехал к нему, чтобы посмотреть на Лизку.

– Вот ты какая, – внимательно оглядев Лизку, произнес Бобылев бесцветным тоном.

– Какая? – с вызовом спросила Лизка.

– Элизабетт, одним словом. А то Леха прячет тебя от нас, прячет так, что даже завидно становится… – Бобылев вновь цепко, колюче, прищуренными глазами, не пропуская ни одной детали, оглядел Лизку.

Лизка покраснела, помотала перед собой ладошкой:

– Не надо так откровенно… Пожалуйста!

– Ты меня, Лизунь, как баба не интересуешь совершенно, – он покосился на Пыхтина, затем вновь перевел взгляд на Лизку, – это дела Лехины, а не мои. Я – специалист по другой части. Меня интересует другое: твоя полезность, что ты можешь нам дать, а не разные бабские прелести. – Он сделал рукой замысловатое движение, подмигнул Пыхтину.

Тот улыбался, стоя посреди кухни.

– Что еще умеешь делать?

– Умею наводить чистоту в бухгалтерии… Во всех комнатах без исключения. Нам даже ректор замечаний не делает.

– Это хорошо. А еще что умеешь?

– Еще умеет из дробовика по уткам палить, – добавил Пыхтин. – Может на охоте сазана дробью вверх пузом прямо в воде перевернуть.

– И – в уху! – неожиданно восторженно воскликнула Лизка.

– Любишь уху? – спросил Бобылев.

– Больше всего на свете. – Лизка жалобно глянула на Пыхтина и, опустив глаза, проговорила: – Даже больше копченых «ножек Буша».

С шумом отхлебнув чая из стакана, она вкусно почмокала губами, потом резким птичьим движением ухватила кубик сахара и с громким хрустом разжевала.

– Молоток женщина! – похвалил ее Бобылев. – Наш человек, раз к ухе неравнодушна. Ну а насчет дела, – он перевел цепкий холодный взгляд на Пыхтина, – насчет дела как? Дебет с кредитом сходится?

– Сходится, – бодрым тоном ответил Пыхтин. – Отрабатываем детали.

– Машину с деньгами будем брать на улице, – сказал Бобылев, – так решил наш многомудрый кавказец и, в общем-то, он прав – на улице это сделать проще, меньше народу будет приставать с советами… Вариант бухгалтерии – запасной. Но все равно его надо отработать так, чтобы комар носа не подточил…

– Мда, главное, чтобы костюмчик сидел хорошо, а кто его носит – неважно. – Лизка вновь с шумом отхлебнула чая, громко разгрызла кубик сахара.

– Правильно, шляпу на голову и – напшут! – Пыхтин засмеялся, принес из комнаты стул, уселся между Лизкой и Бобылевым, словно бы хотел уберечь свою подружку от боли, которую мог причинить гость, расстелил на столе несколько выдранных из ученической тетради листов. – Вот тебе, Юра, карта академии… Вот план первого этажа, где находится бухгалтерия, вот план самой бухгалтерии, вот план подъезда к главному входу, вот план проулка для отступления…

Бобылев несколько раз одобрительно наклонил голову, он любил, когда к операции готовились основательно, рябые щеки его подобрались, покрылись легкой живой розовиной, и он требовательно постучал пальцем по столу:

– Еще надо бы план трассы на полкилометра в одну сторону и на полкилометра в другую… Это есть?

– И это есть, – сказал Пыхтин.

Когда закончили корпеть над бумажками, время было уже позднее, тугая ночная чернота вдавливалась в окно, за стеклами шумел ветер, шел мелкий, холодный, очень противный дождь. Пыхтин вышел проводить гостя.

– С чего это наш Расул Гамзатов решил остановиться на уличном варианте операции? – спросил он у Бобылева. – Неужели это лучше варианта под крышей?

– Считает его более безопасным.

– А если какая-нибудь шальная милиция нагрянет? Наряд, патрульная машина, подвыпившие участковые, возвращающиеся из ресторана, или кто-нибудь еще? Мало ли какая бяка окажется на улице?

– А если кирпич на голову с крыши упадет?

– Тоже верно, – пробормотал Пыхтин неуверенно, – ворона на шляпу кусок дерьма уронит, собака за ногу укусит… Все верно.

– Если налетят шальные мусора – будем отбиваться. Но мусора ныне, сам знаешь, уже не те, что были пять лет назад. Пылу у них поубавилось, жадности прибавилось. Ты в курсе, что у нашего кавказца один мент на прочном приколе сидит?

– В курсе. Мы же только что по его наводке убрали свидетелей.

– Так что милицию скоро тоже приватизируют. Проблем тогда у нас совсем не будет. Рябой уже знаки приготовил. Насчет объезда справа, снижения скорости, «стоп» и «кирпич»… Полный набор.

План налета на машину с кассой был очень прост, Шотоев вообще считал: чем проще – тем лучше. На подъезде к сельхозакадемии орзанизовать небольшие земляные работы – прокладку телефонного кабеля, например, – малость раздолбать ломами асфальт и выставить пару знаков, «Стоп» и «Объезд справа», дорога там уходит в небольшую аллею, машина в нее протискивается еле-еле, идет, царапаясь боками за стволы деревьев… Там и атаковать золотой автомобиль. Водителя с кассиршей, если будут сопротивляться, – прикончить, мешки перебросить в свои машины и исчезнуть… Раствориться в пространстве прежде, чем кто-то задудит в дуду и поднимет тревогу.

– Кассиршу, значит, того? – Пыхтин провел указательным пальцем по кадыку.

– Того, если будет брыкаться, – подтвердил Бобылев. – Оставлять никого нельзя.

«Элизабетт будет огорчена, – спокойно, совершенно отвлеченно, будто и не был знаком с Лизкой, отметил Пыхтин, – к кассирше она питает нежные бабьи чувства… Как зовут эту корову Еремеевну?» Память услужливо подсказала: «Нинель Ивановна». Один раз Пыхтин видел ее, пришел к Лизке и столкнулся с низкорослой плотнобедрой женщиной, чья голова была украшена мелкой шестимесячной завивкой, а взгляд томных глаз был по-девически жеманен, чувствовалось, что коротконожка эта немало попрыгала в своей жизни из одной кровати в другую. Но теперь все – отпрыгалась коза!

Бобылев отбил в сторону окурок, выпустил из ноздрей остатки дыма и мрачно предупредил Пыхтина:

– Не вздумай кого-нибудь из этой команды жалеть. Если пожалеешь, тогда я тебе не позавидую.

Тон, которым Бобылев произнес эти слова, был обычным, глухим, почти деревянным, но Пыхтин вдруг почувствовал, как удушливый ужас больно толкнулся ему в сердце, сбил ровное биение, в горле захлюпало что-то сырое, теплое. Он не ответил Бобылеву.

Тот сел в машину, за рулем которой находился Федорчук, – гонщик все это время терпеливо ждал Бобылева в автомобиле, никуда не отходил, – и, не прощаясь с Пыхтиным, уехал.

Некоторое время Пыхтин стоял во дворе, принюхиваясь к острому, вонькому духу, оставленному машиной, усиленному дождевой мокретью, пропитавшей все вокруг, прислушиваясь к сочному чавканью шагов на улице, – народ не сидел дома даже в этот противный дождь, – потом с насупленным видом двинулся к себе, тяжело одолевая ступеньки и прислушиваясь к нездоровому сбивчивому стуку, раздающемуся у него в ушах.

«Нинель Ивановна… Нинель Ивановна… Хрен с ней, она того и заслуживает, ей давно надо засунуть голову под микитки, – размышлял он обеспокоенно, – такие бабы только воздух да продукты портят, важно, чтобы с Элизабеткой ничего не произошло. Но… Но если кто-то тронет Лизку – я никого не пощажу. Ни Бобылева, ни этого самого… которого Юрка Расулом Гамзатовым зовет».

Бобылев же, сидя рядом с Федорчуком, ловко крутящим баранку, думал о том же: «И чего этот плесневелый кусок булки приглянулся Лехе, убей бог, не пойму. Загадка! Ни кожи, ни рожи, ни талии, ни длинных ног. Одна конопатость на лице, да репчатые трещины на пятках… Вот дурак Леха! Задание-то было совсем другое – пощупать бухгалтерию, найти там девочку посговорчивее, выведать что нужно, но ни в коем случае не подпускать ее к себе. А на деле что вышло? Следующее амурное задание Лехе будет по части налоговой инспекции – там тоже надо найти девочку… Что, если он и это задание выполнит так же? Приблизит к себе деваху. Будет облизывать ее, словно банку из-под меда… Тьфу! Не-ет, с этим делом надо кончать, это никуда не годится. И Лизке этой… Элизабетте, – один уголок рта у Бобылева брезгливо пополз вниз, – известный конец уготован… Не тот, что с яблоками в мешочке».

– О чем думает шеф? – поинтересовался Федорчук, лихо, почти впритирку к помятому облупленному боку обходя трамвай и срезая кусок рельсового пути прямо перед носом этого древнего чудища. – Э?

– Ни о чем! – резко произнес Бобылев.

– Так уж и ни о чем? – не обращая внимания на резкость, проговорил водитель.

– Так уж и ни о чем, – голос у Бобылева неожиданно помягчел…

В это время речь о Бобылеве шла и в кабинете, при упоминании о котором Бобылев мигом прикусывал язык – у подполковника Головкова.

К нему зашел Ерохов – мрачноватый, чисто выбритый, пахнущий хорошим одеколоном. Три традиционные гвоздики, – лазить в чужие розарии он больше не рисковал, – Ерохов воткнул в вазу, стоявшую на блистающем лаком новеньком столе Жанны (Жанна завтра объявится, увидит цветы и поймет, откуда они) и с чувством отменно выполненного личного долга проследовал в кабинет начальства.

– Неожиданная новость, Леонид Петрович, – проговорил он хмуро, – мы тут решили поинтересоваться отпечатаками пальцев клиента, который лежал в бывшей партийной больнице… И знаете, что оказалось? Эти же пальчики отпечатались и на видеокассете с мультфильмами «Ну, погоди!», валявшейся на полу в квартире Попондопуло.

– Фью-ю-ють, – невольно присвистнул подполковник. – Ничего себе археологические раскопочки!

Про себя же в очередной раз похвалил Игоря Иванова – как же он все-таки точно попал… В десяточку! Не сдержавшись, подполковник потер руки: вот она, очередная полоса на шкуре зебры – светлая.

– С другой стороны, товарищ подполковник, мы вышли на Ивдель, на зону, где сидел этот «отпечаточник». Он был очень дружен с мастером мощного ножевого удара, тот считал «отпечаточника» лучшим своим учеником.

– Как фамилия «отпечаточника»?

– Бобылев. Все данные на него у нас есть… Может, возьмем, товарищ подполковник?

Головков вновь вспомнил Игоря Иванова, успешно внедрившегося в эту пирамиду, и отрицательно покачал головой:

– Рано.

– Не упустим, товарищ подполковник? – Ерохов опасливо выгнул одну бровь, глянул на начальника скошенным взглядом. – Вдруг уйдет банда?

– Не упустим, – твердо проговорил Ерохов, вздохнул зажато, думая о чем-то своем, далеком, неведомом майору Ерохову, едва справляясь с собственной болью и хлябями, обосновавшимися в его организме, – не должны упустить, Ерохов. Если бы мы знали всех, всю эту компанию – можно было бы цеплять браслеты на запястья, но мы-то всех не знаем, только Пыхтина и Бобылева. Остальные уйдут. А их может оказаться и десять человек, и пятнадцать…

Подполковник пошире раздвинул занавеску на окне. Осень хоть и стронулась с места под натиском зимы и уступила часть своих позиций, но не настолько, чтобы исчезнуть, – зима потеснила ее немного и выдохлась, она скоро возьмет свое – природа была унылой, примятой, небо темным, дымным, будто в войну, от замерших деревьев исходила слепая печаль.

Дул ветер. В окоеме окна была видна растрепанная, не ко времени разбуженная сонная ворона, беспорядочно размахивающая крыльями, она пыталась одолеть поток ветра, но все попытки были пустыми, ворона стояла на одном месте. К гнезду своему она была не в силах пробиться, кувыркалась, будто тряпка, разевала рот, пытаясь позвать на помощь, но ветер засовывал крик обратно, ворона мотала головой и ничего не могла поделать: ветер был сильнее ее.

«Так и мы, – подумал с горькой насмешкой подполковник, – ничего не можем поделать, мотаем головой, словно эта ворона, и разводим руки в стороны. Мафия сильнее нас. Даже обычные бандиты, и те сильнее – и вооружены лучше и оснащены… А мы как ворона – даже с ветром справиться не можем».

Он оглянулся. Ерохов тоже смотрел в окно, на ворону.

– Нравится, майор?

– Нет, – Ерохов качнул круглой головой, вздохнул. – И смешно это и грустно.

– Вот именно – и смешно и грустно. Но вернемся к нашим баранам. Наблюдение, насколько возможно, – продолжить.

– К сожалению, товарищ подполковник, наши желания превышают наши возможности.

– Я не требую невыполнимого, – тихо проговорил Головков.