Игорь Иванов приехал в больницу к Бобылеву с кульком сочных, медово пахнущих груш, куском копченой колбасы и плоской фляжкой смирновской водки, купленной в ларьке на Центральном рынке, там напитки были дешевле, чем в других коммерческих ларьках, дешевле, чем в магазине, выложил еду на тумбочку, потом, оглянувшись на дверь, – а вдруг там появится врач? – сунул Бобылеву под одеяло фляжку с водкой.

– Держи, утопленник!

– Больно богатые подарки, – скрипуче пробурчал Бобылев.

– Что, не доволен подарками? – удивился Игорь.

– Нет, доволен. Но вся эта закусь с выпивкой стоит денег, а у тебя их, насколько я понял, кот наплакал. Я тебе давал, но ты, дурак, отказался.

– Знаешь, – Иванов азартно потер руки, вновь оглянулся на дверь, – существует такая психологическая штука: если один человек спасает другого, то между спасателем и спасенным завязываются отношения почти родственные, спасатель начинает ощущать ответственность за спасенного, помогает ему, тратит на него деньги… Так и я.

Бобылев внимательно выслушал его и сказал:

– Хорошо быть спасенным. Хотя и… неприятно.

– В этом тоже есть сермяжная правда. Все, о чем я говорил, касается спасателя, а спасенные обычно стесняются тех, кто их спас, уклоняются, никогда не поздравляют на Новый год и дни рождения – в общем, ведут себя, как принято ныне говорить, неадекватно.

– Ну, я не из таких спасенных, – пробурчал Бобылев, – я добро не забываю.

– Может, хлебнем для начала чуть? – Иванов ткнул пальцем в одеяло, под которым находилась фляжка с водкой. – Тебе это, насколько я догадываюсь, не только не вредно, а и полезно.

– Давай, – согласился с ним Бобылев, – только глянь за дверь: никакой консилиум не плывет в нашу сторону?

– Вот он, существенный недостаток одноместных палат – некого поставить на стрему. – Иванов выглянул за дверь. – Чисто, как на Куликовом поле после битвы с татарами.

Бобылев, словно начальник краевого масштаба, лежал в палате один и Иванову оставалось только догадываться, как он умудрился столь кучеряво устроиться. То, что Бобылев не был начальником, Игорь видел невооруженным глазом без всяких очков и биноклей.

– Ну-у. – Бобылев с хрустом свинтил пробку с горлышка, сделал несколько крупных гулких глотков, потом привычно обтер горлышко рукой и протянул фляжку Игорю. – Твоя очередь.

Так же решительно, с таким же вкусным хрустом, как сворачивал пластмассовую винтовую пробку со «смирновской», Бобылев переломил пополам круг колбасы, откусил внушительный кусок, разжевал. С гостя он не спускал глаз, словно бы желал угадать, как тот будет пить крепкую водку, с причмокиванием или без, поморщится или не будет морщиться?

Игорь улыбнулся, – он все понял, с удовольствием отхлебнул из фляжки крупный глоток водки, удовлетворенно качнул головой.

– Нормально, – сказал, – напиток тот, что указан на этикетке. Не то ведь в фирменной смирновской упаковке могут продать что угодно, даже помои из главного городского крана. Продадут и не поморщатся.

– Имей в виду: в этих вот шалманах нам подадут только качественный товар. – Бобылев ткнул большим пальцем через плечо в окошко. Там на небольшой асфальтовой площадке стояло несколько однотипных, поблескивающих свежим лаком ларьков, объединенных одной вывеской «Товарищество “Горная сосна”», – а если продадут не то, с душком, то я им потом не позавидую. И никто не позавидует, – в голосе Бобылева послышались железные рычащие нотки. – На! – Он протянул кусок колбасы Игорю.

Дверь распахнулась без стука, и в палату вошел дорого одетый, в модном, хорошо сшитом костюме кавказец с синими, будто у девчонки, безмятежными глазами, тяжелым, рассеченным надвое подбородком и орлиным носом воина. В руках кавказец держал два больших пакета, из которых выглядывала крупная кисть винограда, горлышко тоника «Херши» и французский батон с подрумяненным краем.

– Раз наш болящий не скучает, значит, жить будет! – громко проговорил кавказец.

У Бобылева растерянно дрогнуло лицо, он приподнялся на кровати.

– Вот не ожидал, – произнес он.

– Ты лежи, лежи, – кавказец, проворно переставляя прочные кривоватые ноги, пересек палату, водрузил пакеты на подоконник, – тебе положено лежать, а нам – суетиться вокруг тебя. – Он вытер ладони платком, протянул руку Игорю, назвался: – Султан Джумберович. По-русски – Александр Георгиевич.

– Егор, – Игорь протянул руку ответно, – по фамилии – Зерин.

Кавказец скользнул по нему взглядом, ни на чем не задержался и повернулся к Бобылеву:

– Ну что? Выглядишь ты неплохо, хоть сегодня на работу.

– Уж и сегодня, – недовольно пробурчал Бобылев, – дай еще пару дней отдохнуть. Затылок заштуковали, как рваный носок, но марафет пока не навели…

– Пару дней даю, но не больше, – Шотоев поднял указательный палец, – нам предстоит солидная коммерческая операция. Проводить будем вместе.

– Врежем по сельхозпродуктам так, чтобы каждый дом в Краснодаре был обеспечен свежей репой? – Твердый рот Бобылева расплылся в невольной улыбке.

– Все уже на мази. Твой напарник, надо отдать ему должное, – молодец!

– Леха, что ль?

– Дамочку из бухгалтерии склеил. Дурнушка, в общем-то, но – кадр ценный. – Шотоев говорил, совсем не опасаясь постороннего человека, а с другой стороны, в его речи не было ничего такого, что могло бы насторожить чуткое ухо, – ни одного слова.

– Нам бы еще пару таких мужиков, как Леха, и – можно горы вверх дном переворачивать.

– Ищи, Юра, ищи… Мы с тобою договорились.

– А вот, – Бобылев повел подбородком в сторону Игоря, – вполне подходящий кадр. Водила высшего класса, сам проверил, стреляет в яблочко, поскольку охотник. Друга в беде не бросит, это я тоже проверил. В общем, готовый… – он усмехнулся, – молодой специалист. Техникум, можно сказать, закончил, экзамены сдал на пятерки…

– Какие это пятерки – посмотрим в деле. – Шотоев обошел Игоря кругом, разглядывая его, как лошадь.

– Егор, скажи, как мать тебя звала в детстве? – неожиданно спросил Бобылев.

– Егором.

– А уменьшительно? Ласково?

– Горкой, – с ходу придумал Иванов, к этому вопросу он не был готов.

– Горка. Гора, значит…

– Гора, – пордтвердил Иванов.

– А ведь меня мать тоже иногда Горкой звала, – задумчиво произнес Бобылев, – надо же, какое совпадение! Юрий – это производное, или как оно там называется, – от имени Георгий. А Георгий и Егор – это одно и то же.

– Тезки, – засмеялся Шотоев, – хотя и с натяжкой.

– Вот так с натяжкой она меня и называла.

– Жива мать-то? – спросил Шотоев.

По лицу Бобылева проскользила быстрая серая тень, он качнул головой.

– Нет. Отец жив, а мать умерла. Загнали мы ее вдвоем с отцом…

– Не умеете вы, русские, беречь своих матерей, – сожалеюще покачал головой Шотоев.

Бобылев в долгу не остался, ствердил рот и выдавил сквозь зубы:

– Вы, горцы, нисколько не лучше нас, вы своих матерей тоже не бережете. Глоток водки выпьешь?

Шотоев оглянулся на дверь, показал на нее пальцем:

– А сердитый дядя в белом халате не появится?

– Что нам дядя. – Бобылев достал из тумбочки граненый стакан, плеснул в него немного «Смирновской», предлагать Шотоеву выпить прямо из бутылки Бобылев опасался. – Давай за то, чтобы я побыстрее встал на ноги.

– Ты уж постарайся. – Шотоев потянулся за стаканом. – За это я выпью с большим удовольствием. – Он выпил залпом, притиснул к лицу рукав своего роскошного костюма, затянулся его духом. – Бр-р-р!

– Не «бр-р-р», а благодать. Настоящая, между прочим.

– Права на вождение автомобиля, значит, имеешь? – Шотоев повернулся к Игорю.

– Много лет.

– Профессиональные? Мне нужно, чтобы у тебя были права с буквой «Це», для вождения автобуса – людей возить.

– «Це» у меня в правах стоит.

– Вот и хорошо, – добродушно проговорил Шотоев. – Мы тут собрались в Джубге дом купить, будем туда народ на отдых отправлять… Юра объяснит тебе все остальное.

– А чего ему объяснять? Он – мужик взрослый, в жизни всего хлебнул, все видит без подсказок.

Игорь пока не понимал до конца, куда его вербуют, в какое дело втянут завтра и послезавтра, а также в последующие дни, но чувствовал: это может быть то самое, что он ищет. Бобылев налил еще немного водки в стакан, глянул на свет – стакан был мутный, захватанный пальцами.

– Отпечаточки-то, как в личном деле, – хмыкнул он, – вещдок такой чистый, что хоть в кино показывай. Будешь еще? – Он протянул стакан Шотоеву.

– Я не брезгливый. Если я выпил в первый раз, то выпью и во второй.

– Хорошо. А мы с Горой – из горла.

Выпив, Шотоев снова притиснул к лицу рукав, шумно затянулся.

– Возьми что-нибудь из пакета, – посоветовал Бобылев, – ты же много еды привез. Вот еще колбаса есть. – Он показал Шотоеву надломленный круг. – Хочешь колбасы?

Шотоев протестующе покачал головой.

– Не надо, я сыт. – Покосился на Игоря, что-то прикидывая про себя, глаза его сделались холодными, в них заголубела сталь. – В Казахстане не то приходилось пивать и не тем закусывать. – Он вновь холодно оглядел Игоря и повернулся к нему спиной.

– Не бойся, можешь говорить при Горке, я за него ручаюсь, – так расценил нерешительность и топтания шефа Бобылев, – все равно придется вводить мужика в курс дела.

– Ладно, – согласно наклонил голову Шотоев. – Тебя, Юра, могу поздравить, нами серьезно заинтересовались, – он поднял палец, ткнул им в потолок. – Там.

Скупая улыбка тронула лицо Бобылева и тут же исчезла, словно бы новость была ему приятна, он усмехнулся.

– А менты, значит, нас ищут?

– Ищут.

– И много выделено народа на борьбу с нами?

– Вместе с прокурорскими шестерками – шесть человек.

– Мало и вместе с тем немало, – Бобылев задумчиво покачал головой, – людей-то у них – раз-два и обчелся… Значит, нас ценят.

Из палаты Игорь вышел вместе с Шотоевым. Тот, пока они одолевали длинные коридоры, раскланивался налево-направо, мило улыбался хорошеньким сестричкам, одной даже послал воздушный поцелуй, – был он обаятелен, легок, нравился всем и все нравились ему.

Иванов, двигаясь следом за кавказцем, пережевывал услышанное и усиленно соображал, как ему действовать дальше.

Конечно, в милицейском деле элемент случайности всегда играл важную роль, но чтобы такие попадания, как сегодня, – это дело крайне редкое, на памяти Игоря такого еще не случалось…

Едва вышел на вольную охоту, – по одной лишь догадке, по предположению, что среди бандитов должны быть заядлые утятники и гусятники, и сразу – попадание в мишень. Но в десятку ли, в пятерку ли – это будет видно позже, хотя то, что слепой выстрел, произведенный в тумане, зацепил цель, понятно уже сейчас. Иванов обрадованно втянул сквозь зубы воздух в себя, беззвучно выдохнул.

Чувство охотника, находившееся в нем, сработало, он доверился ему и не проиграл. Вообще, чувство это, – охотничье, – никогда не обманывает человека и всякий стрелок дичи, беря в руки ружье, хорошо знает, выпадет ему удача или нет – вернется он домой усталый, в разодранных сапогах, с прескверным настроением и пустой, как коробка из-под патронов, выброшенная после охоты в кусты за ненадобностью или же что-то добудет? Игорь, когда уезжал в лиманы, чувствовал – должно повезти. И ему повезло.

Шотоев остановился, подождал, когда к ним подойдет Пыхтин, – Иванов сразу обратил внимание на рослого, с тяжелыми жилистыми руками парня, стоявшего у двух «Жигулей», припаркованных к тротуару почти у самого входа в здание, парень этот не мог не броситься в глаза, – несмотря на крупные габариты, Пыхтин двигался очень легко, глаза его цепко ощупывали людей, попадавшихся навстречу, ощупал он и Иванова.

Игорь даже ощутил внутренний холодок, но быстро справился с ним и с равнодушным видом отвернулся в сторону, стал рассматривать стайку птиц, густо облепивших на ближайшей елке несколько веток и что-то расклевывавших там.

– Познакомься, – сказал Пыхтину Шотоев, – это напарник твой. Бобылев подобрал.

– Что умеет делать? – быстро, словно бы собираясь кого-то опередить, спросил Пыхтин.

– Всё, – сказал Шотоев, повернулся к Игорю: – Так ведь?

– Ну, не совсем всё, – смутился Игорь, а точнее, сделал вид, что не привык, когда его хвалят, – всё умеют только все… Но я тоже кое-что умею.

– Ладно, в деле проверим, – спокойно произнес Пыхтин, – поехали!

– Погоди, – остановил его Шотоев, – отойдем-ка на пару минут.

Пыхтин с удивлением покосился на Шотоева, но ничего не сказал, лишь локтем подправил сползшие набок штаны, – сегодня он на всякий случай взял с собою гранату-«лимонку», взбрела такая блажь ему в голову, и он не стал противиться, – отошел к опрятной, невысокой голубой елке.

– Ну?

– Мне кажется, что ты, Леша, сегодня малость не в форме… А ведь ты лучший наш боец!

– Настроение такое, не обращайте внимания, Султан Джумберович!

Выдернув из густой еловой лапы пучок дымчато-серебристых иголок, Шотоев размял их пальцами, понюхал.

– Диво какое, а! У нас на Кавказе вывели. Нигде в мире больше нет голубых елей. – Шотоев покосился на Пыхтина, словно бы ожидал, что тот скажет. Пыхтин молчал, лицо его было насупленным, тяжелые лобные кости добавляли выражению мрачности и силы. – Есть у меня одно сообщеньице, Леша, которое надо бы проверить, но проверять некогда. Пришло от верного человека… Из Москвы в Краснодар прибыл сексот – секретный сотрудник МУРа. По наши души, как ты сам понимаешь. Кто он и что он – неведомо ни одному человеку… Пока неведомо. Так что будь начеку.

– Предупреждение услышал, – сказал в ответ Пыхтин и угрюмо приподнял одну бровь. Этого было вполне достаточно, чтобы быть спокойным: Афганец все засек и намотал на ус. И соответственно сделал выводы.

– А теперь – поехали! – скомандовал Шотоев.

Когда машины Шотоева выезжали из больничных ворот, в глубине аллеи, где располагалась стоянка для простых смертных (не для богов типа Шотоева), также показалась машина – старый жигуленок, на который без улыбки нельзя было смотреть, и двинулся следом за шотоевскими машинами.

Водитель его, невзрачный, худой, будто мальчишка, с изрытым оспинами лицом, уже доложил Головкову по телефону о том, что в окружении Пыхтина появился новый человек, ранее сотрудникам наружнего наблюдения неведомый.

Он не знал, кто такой Иванов, и не мог, не имел права знать, а подполковник, естественно, не знал, что новый человек, появившийся в окружении предполагаемого убийцы, – его московский гость капитан Игорь Иванов.

– Продолжайте наблюдение, – приказал подполковник, – пострайтесь, чтобы получились четкие фотоснимки… чтобы все «действующие лица» попали в объектив.

– Фотоснимки сделал… Думаю – четкие. А вот насчет продолжать наблюдение есть сложности, товарищ подполковник.

– Какие?

– Бензин кончается. На бензомере уже красная лампочка горит. Километров пять еще смогу потянуться за объектом, а дальше худо – придется прижиматься к тротуару. Конец связи!

– Ч-черт! – выругался Головков и, вздохнув, также отключился от связи.

Бензин ныне – это проблема из проблем, баки своих машин могут заправлять только коммерсанты, люди в красных пальто и пиджаках, некоторые даже брюки стали носить бруснично-красные, под цвет крови, что они готовы проливать, «быки» и «шестерки», вся эта братва, «мясо», которое Головков ненавидел и которое причиняло ему столько хлопот, пытаясь взять верх над милицией, чекистами, прокуратурой…Иногда братки подбирались совсем близко, на расстояние вытянутой руки, и тогда он ощущал на своей глотке чужие пальцы и немало сил приходилось вкладывать, чтобы эти пальцы оторвать от горла.

Но ведь наступит момент, когда пальцы «быков» все-таки сожмутся у него на шее и он не сумеет ничего сделать с ними. От этого ему стало горько, он даже расстроился, покрутил головой, словно бы хотел вытряхнуть из себя худые мысли, взялся за телефонную трубку.

Набрал номер прокурора.

– Сергей Сергеевич, у тебя бензин есть? – и, услышав в трубке слабенькое, далекое, словно Лысенко находился в Магадане, а Головков продолжал воевать в Краснодаре, «нет», просипел надсаженно: – Йй-эх!

– Ты чего? – встревожился прокурор.

– Мой стотрудник сидит на хвосте у объекта… у одного подлеца, в общем, и вынужден бросить его. У нас кончился бензин.

– И у меня кончился. Обе машины на приколе.

– Вот жизнь пошла! – тоскливо пробормотал подполковник.

Наружное наблюдение пришлось прервать. Подполковник полагал – временно. Не может быть, чтобы он в родном городе не добыл литров сто пятьдесят – двести бензина. Были бы у него деньги – купил бы. Но денег нет. Зарплату не выдали и выдавать, судя по всему, не собираются; деньги же из неприкосновенного фонда, выделенные на разных стукачей, осведомителей, доносчиков и прочих деятелей, без которых милицейская работа немыслима, он не имел права трогать.

Да и, если честно, оставалось там всего ничего, пшик. Последнюю кучку он выгреб, когда расплачивался с Ленькой Коркиным, – и не жалел, что отдал деньки пацаненку, было бы больше – отдал бы больше, – все, сейф его почти пустой, а на деньги, что в нем остались, бензина не купишь, только воду.

Подполковник выругался матом, сел за стол, обхватил руками виски, сдавил их и замер в неком странном оцепенении.

Кто-то постучался в дверь, Головков, не поднимая головы, пробормотал негромко: «Нельзя!» – и дверь так и не открылась – сотрудник, находившийся за ней, услышал слабый голос подполковника и не решился войти.

«Ну как тут работать, как жить дальше? – больная, какая-то душная мысль, перекрывшая ему воздух, давила на виски, стискивала затылок, он ощущал себя загнанным в замкнутое пространство, очень малое по размеру, и теперь мотался по нему, будто больной. – Что делать, если я не могу выплачивать зарплату людям, которые рискуют собой, не могу снабдить их одеждой – участковые ходят с заплатами на рукавах и заднице, не могу выдать современное оружие, не могу пересадить с дребезжащего гнилого уазика на технику, от которой бандиты не смогут уйти? Что делать? Как жить дальше, как бороться?»

Не было ответа подполковнику.

Просидев в оцепенении минут десять, он со стоном разогнулся, растер пальцами виски. Киснуть, как протухший фрукт, было нельзя. И тем более нельзя было опускать руки и сдаваться.

– Ладно, – пробормотал он угрюмо, – еще не вечер… Я вам, господа, устрою тю-тю на Воркутю, время это обязательно придет. Жизнь, она как зебра, она полосатая, одна полоска черная – одна белая, две полоски черные – одна белая, пять полосок черных – и все равно одна белая выпадает – и так до самого конца, – голос у Головкова был заведенный, бесцветно-чужой, злой, словно бы и не он это говорил, а кто-то другой…

Он оказался прав: через два часа мир уже не казался таким темным, он заметно посветлел. Ерохов принес Головкову свежие, еще горячие, только что снятые с глянцевателя снимки, сделанные сотрудниками службы наружнего наблюдения.

На снимках было зафиксировано окружение Пыхтина – люди, приехавшие в краевую больницу, где ныне лечатся ветераны войны и труда: синеглазый невысокий кавказец в богатом шелковом костюме, сам Пыхтин, бывший автогонщик Федорчук – человек с хорошим прошлым и мутным настоящим, бывший уголовник, отсидевший свое, по фамилии Бобылев, ныне ведущий себя тихо – во всяком случае, жалоб на него Головкову не поступало, – и… московский гость Игорек Иванов, точнее – капитан Иванов.

Подполковник ощутил, как у него дрогнуло и поплыло в сторону лицо, улыбка нарисовалась сама по себе, он досадливо крякнул и провел ладонью по губам, словно бы стирал с них улыбку, усилие это не прошло бесследно: лицо подполковника сделалось суровым, но тем не менее Ерохов засек его улыбку, удивленно глянул на подполковника.

– Жаль, мы не смогли проследить, куда они поехали из больницы, – сказал Головков, – и вообще, что это за люди… Вам известно?

– Более-менее. Кроме одного, – Ерохов ткнул пальцем в фотоснимок, попал точно в Игоря, – кроме вот этого. Похоже, он не наш, залетный. Главный же в команде… вот он! – Ерохов показал на Шотоева. – Султан Джумберович Шотоев, генеральный директор товарищества «Горная сосна».

– Чем занимается товарищество, известно?

– Естественно. Посредническими услугами. Мелкой торговлей. Имеет несколько ларьков. Ни в чем худом «Сосна» эта пока не замешана.

– Получается так, что этот, – подполковник постучал ногтем по изображению Пыхтина, – имеет отношение ко всей честной компании лишь самое косвенное? Или наоборот – честная компания имеет отношение к нему очень косвенное… Так?

– Может, и так. Но чтобы ответить точно, надо за этой гоп-компанией понаблюдать, товарищ подполковник. Лучше один раз увидеть, чем сто раз догадываться.

– Были бы у нас кадры, как раньше, и деньги на бензин – понаблюдали бы, – подполковник поморщился, – но кадры все поразбежались. Сманили их большими деньгами, вот мы и оголились, совсем поплыли. – Он снова поморщился, стукнул кулаком по столу: – Ладно, чего плакаться! Сколько сможешь следить, Ерохов, столько и следи. Нам нужна полная инфорация. Пакет новостей нужен.

Когда Ерохов ушел, подполковник не сдержался, улыбулся: молодец московский капитан! Проследовал параллельным курсом и вышел на того же человека, что и головковские люди. Ювелирная работа. Чутье, как у толкового гончего пса.

– Молодец! – похвалил его подполковник.

Но зебра есть зебра: за белой полосой обязательно последует проклятая черная. И не одна – такое бывает часто.

В девять часов вечера подполковник еще находился на работе. Надо было собираться домой – он был голоден, сухомяткой да чаем, который умело и вкусно заваривала Жанна, сыт не будешь, а сухомятка все равно остается сухомяткой, плюс ко всему у него снова начали ныть зубы.

Вообще-то зубы болели у него каждую осень, словно бы промозглая сырость земли, геомагнитных токов, разной подземной мозготни, волн, которые в предзимье усиливаются, а для многих делаются вообще нетерпимыми, сильно влияли и на него… А ведь так, наверное, и есть: Головков подвержен увяданию и болезням, как и все люди.

Хоть и бегаем мы, хоть и крутимся на работе, словно белки, и считаем, что износа нам нет и вообще мы бессмертны, свет никогда не погаснет перед нами, а на самом деле все не так: и изнашиваемся мы быстро, гораздо быстрее, чем жители какой-нибудь Великобритании или Франции, привыкшие за собой следить, и несут нас ногами вперед в последнюю нашу квартиру на добрые полтора-два десятка лет раньше надменных англичан, либо говорливых жителей французского севера.

Дверь в кабинете Головкова открылась без всякого стука, подполковник подял голову, увидел в затемненном проеме двери Ерохова.

На улице накрапывал мелкий, выворачивающий скулы наизнанку своим усыпляющим звуком дождь, иногда налетавший ветер швырял в окно целые пригоршни воды, и резкий звук этот вызывал у подполковника противное ощущение, будто за шиворот ему попала холодная вода, Головков протестующее дергал головой, ежился, заранее замирая, но потом неприятное ощущение проходило и он выпрямлялся за столом. Он не рассчитывал, что на работе, кроме него и дежурной группы, есть еще кто-то, тем более выкладываться на службе ныне стало немодно, поэтому, увидев Ерохова, был удивлен. Выходит, не один он горит на работе синим пламенем.

– Что, Ерохов? – спросил он у майора.

– Странное убийство произошло на Карасулинской улице, товарищ подполковник. В квартире ничего не взято, а два человека убиты: мать и сын.

Подполковник почувствовал, как у него сжалось сердце, а перед глазами заметался противный, яркого желткового цвета, зайчик. Что-то стиснуло ему горло, причинило сильную удушливую боль, словно бы он наглотался противного химического дыма.

– Мать и сын, – пробормотал он хрипло, повторяя слова Ерохова, – мать и сын… Как фамилия убитых?

– Мать и сын Коркины. Серафима Сергеевна, шестидесяти четырех лет от роду – это, значит, мать, и Леонид Геннадьевич, четырнадцати лет, школьник, ученик седьмого класса.

Подполковник сжал веки: показалось, что желтковый заяц подпрыгнул и опалил ему брови, ресницы, обварил жарким огнем пространство, Головков, с трудом сдержав устремившийся наружу стон, попросил сдавленным хриплым шепотом:

– Как, как фамилия, Ерохов? Повтори!

– Мать и сын Коркины. Серафима Сергеевна и Ленька. Леонид Геннадьевич.

Дышать Головкову сделалось совсем невмоготу, он встал, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, потом оттянул резинку на галстуке, сделал несколько глубоких вдохов. Затем развернулся всем телом к окну и вгляделся в осеннюю черноту за стеклами, поймал отблеск света в мелких дождевых струях.

– Знаешь, кто такой Ленька Коркин? И вообще, какую он службу нам сослужил, знаешь?

Этого Ерохов не знал, и Головков произнес горько и коротко:

– Жаль! – Застегнул пуговицу на рубашке, поправил галстук и закрыл на ключ стол. Вытащил ключ из сейфа. – Поехали к Коркиным!

– У Федотыча бензина нет.

– Значит, поедем на троллейбусе. Туда троллейбус ходит?

– Ходит. Я ездил на троллейбусе.

– Дожили. Докатились… – пробурчал Головков, сделал несколько широких шагов по кабинету и остановился: ему надо было вспомнить, кто же из его сотрудников видел Леньку с матерью? Кто засек, когда они находились в его кабинете?

Он вспомнил, память живо высветила два имени: майор Веретешкин и старший лейтенант Григоров.

«Неужели кто-то из них? – подполковник невольно поморщился, закхекал огорченно в кулак. – Вряд ли, конечно, но проверить стоит. Ситуация такая, что стопроцентной веры никому быть не должно. Даже самому себе. Где утечка информации? Как погибли паренек с трогательной седой прядкой волос в голове и его усталая, загнанная, будто старая лошадь, мать, потерявшая в себе женское начало, но не потерявшая начала человеческого? Кому были нужны их жизни? И зачем? Скорее всего затем, что надо было убрать свидетеля убийства трех человек, каковым случайно оказался Ленька. А мать – как свидетеля второго ряда – то-есть, Ленькиного убийства… Вот жизнь… – Головков с шумом втянул в себя воздух. – Разве это жизнь?»

Федотыч с унылым видом лазил по безмолвному уазику, мокнувшему под дырявым навесом, растянутым во дворе: навес прохудился, сквозь гнилые прорехи лила вода, на Федотыча не попадала – гремела настырно, попадая на машину.

– Бензина ни грамма? – для проформы поинтересовался подполковник: услышать положительный ответ он не рассчитывал.

– Граммов двести плещется на дне бака и все, – грустным голосом сообщил Федотыч, переступил с ноги на ногу. – Ровно столько, чтобы заправить зажигалку.

– У соседей стрельнуть пробовал? – «Соседями» подполковник по старой милицейской привычке называл чекистов.

– Делал попытку – дохлый номер. Они тоже, мать честная, сухие сидят. Трамваем обходятся.

Подполковник крякнул, поднял воротник куртки, надвинул пониже фуражку и кивнул Ерохову:

– Одно спасение – троллейбус. Скоро оперативные мероприятия будем проводить в троллейбусах. Пошли, майор! – Федотычу, который вытянулся с огорченным лицом, махнул рукой: – Ты, Федотыч, здесь ни при чем… Это моя беда.

– Я вот чего думаю, товарищ подполковник… В годы войны у нас тут проходила «Голубая линия», где я солдатом обслуживал самолеты-кукурузники, они на ночные бомбежки летали. Так для кукурузников тоже часто не хватало бензина… И вы знаете, какой выход мы нашли, чем заправляли их?

Подполковник отрицательно покачал головой:

– Меня тогда, Федотыч, еще не было на свете. И родители даже не замышляли.

– Самогонкой заправляли, вот чем. Варили из местных бураков самогонку, крепчайший первач, – первач и заливали. А если еще находилось хотя бы немного бензина, чтобы разбавить, то и вовсе прекрасная горючка получалась. Запах первача висел тогда над всей «Голубой линией», солдаты обязательно закуской запасались.

– Ну, ты и даешь, Федотыч! – Головков не выдержал, одобрительно хлопнул старшину по спине. – Идею твою понял. Змеевик приличный у тебя найдется?

– Есть змеевик, товарищ подполковник!

– Тогда, Федотыч, ноги в руки и – вперед! Налаживай производство горюче-смазочных материалов!

– Насчет смазочных не обещаю, но то, что продукт будет гореть не хуже «семьдесят шестого», гарантирую.

– Все равно зови свой продукт горюче-смазочным, не то нам не отбиться, бензин твой в кавычках попадет не в заправочный бак уазика, а совсем в другие баки. Ну, мы пошли!

Они мокли на троллейбусной остановке минут двадцать, прежде чем, с трудом продравшись через дождевую завесу, около них остановился старенький троллебус, украшенный железной решеткой, сваренной из простых строительных прутьев, решетка была прикручена к носу троллейбуса, с которого была содрана блестящая хромированная арматура, украшавшая туполобое туловище.

Головков первым забрался в холодное скрипящее нутро троллейбуса, взялся рукой за истертую шлейку, свисавшую, как в трамвае, с поручня. Под днищем троллейбуса что-то завизжало, застучало, засипело и троллейбус рывками тронулся с места.

«Всякая гражданская война сопровождается смертью транспорта, это закон, – подумал Головков, – хотя у нас гражданской войны вроде бы нет. Впрочем, почему нет? Она идет, только мы не слышим выстрелов – глухие мы…» Подполковник немо пожевал губами, отвернулся от Ерохова, вгляделся в мутное, залитое грязной дождевой водой окно, но ничего там, кроме слабых размытых огней, мокрой земли и редких фигурок прохожих, не увидел.

Коркины жили в маленькой, по-спартански бедной и суровой квартирке с кухней такой крохотной, что в ней, кажется, кроме чайника, ничего не могло поместиться. Серафима Сергеевна лежала посреди комнаты, раскинув руки и оплыв большой лужей крови – у нее была прострелена голова и перерезано горло, окровяненными зубами она вгрызлась, едва не перекусив пополам, в толстый, с витыми черными жилами язык, Ленька прикорнул головой к матери, как к последней своей защите, – лежал он, скорчившись калачиком, подтянув ноги к подбородку, с мученически покорным выражением, застывшим на лице.

Седая прядка в волосах увеличилась, разрослась, занимала теперь треть головы – умирая, Ленька седел… В квартирке Коркиных находились еще трое – участковый, кривоногий капитан-казак Приходькин, эксперт из городского управления внутренних дел и врач в белом халате, с чемоданчиком. Подполковник опустился перед убитыми на корточки, потрогал холодную Ленькину руку, она только-только начала твердеть. Значит, убиты были Ленька с матерью примерно часа полтора назад.

– Ах, Ленька, Ленька, – с жалостью проговорил подполковник, – как же мы тебя не уберегли. – Он гулко сглотнул соленую влагу, натекшую в горло, поднялся. – Ладно, Леня, тех, кто тебя убил, мы найдем обязательно, обещаю… – Спросил врача, хотя ответ знал: – Когда наступила смерть?

– Точно сказать не могу, но примерно полтора часа назад, – осторожно ответил врач, – точное время – только после вскрытия.

Подполковник перевел взгляд на участкового:

– Соседей опросили? Кто-нибудь что-нибудь слышал?

– Никто и ничего… Ни странного шума, товарищ подполковник, ни возни, ни криков. Все было сделано очень тихо.

– Работали умело, гады… – Подполковник стянул с головы фуражку, платком вытер изнутри клеенчатый околыш, снова горестно глянул на Леньку, затем нагнулся и, как и в прошлый раз, легонько тронул его руку. – Прости, что не уберегли тебя…

– И за что убили, непонятно, – сказал Приходькин. – Спрашиваю я себя, маюсь и не нахожу ответа.

– Нет ответа, – печальным эхом повторил подполковник, – но ответ этот мы найдем. И убийц найдем. – Головков замялся на мгновение, решая, сказать присутствующим о том, что известно ему, или не говорить, поскольку сказанное, словно камень, упавший в воду, может родить круги, и решил, что говорить об этом пока рано. Лишь покашлял невнятно в кулак и горестно махнул рукой, подводя черту под нынешним днем, под полосатой милицейской жизнью, в которой стало что-то очень мало светлых полос, а вот полос черных – с перебором.

Он ехал домой на троллейбусе и лихорадочно соображал, кто же из двоих, видевших Леньку Коркина в его кабинете, выдал пацана: Веретешкин или Григоров, почему-то эти двое не выходили у него из головы, и ему очень хотелось, чтобы никто из них не оказался предателем… Но тогда кто выдал?

И еще. Если раньше он сомневался, что убийство инспектора ГАИ с автолюбителями и бывшего кагебешника Овчинникова – дело одних и тех же рук, то сейчас, после гибели Леньки Коркина, он в этом уже не сомневался.