День, когда Лизка Фирсова попала в квартиру Пыхтина, так и закончился в его квартире: до собственного дома она не доехала, до работы – тоже.

Утром она проснулась трезвая как стеклышко, с неожиданно похудевшим и здорово посимпатичневшим лицом и ясными, будто у ребенка, глазами, облизнула сухие горячие губы. Спросила, скосив взгляд на Пыхтина:

– Я здорово поддала?

Тот улыбнулся.

– Не очень.

Она потянулась к нему рукой, ощупала мышцы и произнесла уважительно:

– Ого!

– Не ого, а обычное дело. Что главное для людей моей профессии? Поменьше мозгов, побольше мяса. И чтобы руки очень умелыми были. Тогда есть шанс выжить.

– А в остальных случаях?

– В остальных случаях, как в песне – с неба об землю хлоп – и в атаку.

– Значит, тяжело в деревне летом?

– Тяжело в деревне без нагана.

– Тяжело в деревне летом, пристает гавно к штиблетам, сядешь срать – хрен травку щиплет, жопа нюхает цветы… – Лизка поперхнулась, закашлялась под пристальным взглядом Пыхтина. – Ты чего?

– Не идет тебе это…

– Чего не идет? Это не мои стихи, а Сергея Александровича Есенина. Великий поэт написал их собственной рукой.

– Есенин, значит? Что же было дальше?

– Я еще не все слова произношу, как у Есенина, вставляю свои. У Есенина все резче. Он все вещи называет своими именами. Ясно?

– Так точно. И что же дальше?

– Жопа нюхает цветы… много всякой хреноты.

– Слово «хреноты» – не есенинское.

– Верно, не есенинское. Он был великим матершинником, а я так не могу.

– Ну и хорошо, – неожиданно миролюбиво произнес Пыхтин.

– Я вчера вела себя буйно?

– Ты что, ничего не помнишь?

– Так, самую малость. – Она хмыкнула. – Местами.

– Буянила, – серьезно и мрачно проговорил Пыхтин, – разбила два окна, в туалете и на кухне, уронила люстру, сбросила вниз решетку с балкона, топором пыталась изрубить мой любимый платяной шкаф.

Лизкины глаза округлились.

– Это правда? Я ведь могу.

– Правда, – кивнул Пыхтин, – но я все поправил: люстру повесил, окна застеклил, решетку принес обратно и поставил на место, вмазал ее в кирпичи, топор выкинул на помойку.

– Ты все врешь. – Глаза Лизкины заблестели обрадованно.

– Вру, – охотно подтвердил Пыхтин.

– Так, теперь надо вспомнить, на что же я, дуреха, купилась и пришла сюда? На копченые ножки Буша? Так, кажись?

– Ага, – подтвердил Пыхтин.

– Вот рыба, – Лизка жалобно сморщилась, – не могла купиться на что-нибудь более приличное. А я разинула рот пошире, проглотила червяка вместе с леской и поплыла на свидание к рыбаку. Никакой романтики. – Она передернула плечами.

Внутри у Пыхтина возникло легкое тепло, внутри словно бы кто-то шевельнулся, кровь толкнулась в сердце, он, едва прикасаясь пальцами к коже, погладил Лизку по щеке:

– Не огорчайся, дурашка! Все было прекрасно. – Он снова погладил Лизку по щеке.

– Что ты меня гладишь, как корову! – грубовато, осипшим голосом воскликнула Лизка, она вообще старалась быть грубой, прикрывалась этой грубостью, как коростой, которую трудно прокусить, забиралась в грубость, словно в раковину, скрывалась там, это было у нее защитное, и Пыхтин невольно подивился Лизкиной способности маскироваться. – Знаешь, сидят как-то парень и девушка на бревнышке, обжимаются. Наконец парень добрался до ее груди и начал крутить сосок. «Ты чего делаешь?» – спросила девушка. «Радио настраиваю, нужную волну ищу». – «Дурак, – сказала девушка, – ты вначале антенну вставь, а потом радио настраивай!»

– Фу, – сказал Пыхтин, – рыбьей костью, да в зубах ковыряться? Фу!

Лизка засмеялась. Она была довольна собой. Спросила:

– Хороший анекдот?

– Глупый.

– Ну-у… как и все анекдоты. – Лизка скорчила забавную рожицу. – А домой я так и не попала.

– Наверное, ничего страшного в этом нет…

– Кому как.

– А ребенка ты с кем оставляешь? – задал Пыхтин неожиданный вопрос.

Лизка округлила быстро повлажневшие глаза.

– Откуда ты знаешь, что у меня есть ребенок? Я тебе об этом не говорила.

Пыхтин выругался про себя: а ведь верно, Лизка ему не говорила, что у нее есть ребенок. Его взяла невольная досада, но лицо продолжало оставаться спокойным, доброжелательным, на нем ничего не дрогнуло.

– Откуда знаешь? – повторила вопрос Лизка.

– От тебя.

– Я тебе об этом не говорила.

– Говорила. Только ты не помнишь.

– Разве? – Лизка в детском защитном движении прижала руки к щекам. – Разве?

– Вот именно, – хмыкнул Пыхтин. – Разве.

– А это самое… – Лизка косо глянула на него, глаза ее были блестящими, жалобными, выпуклыми, как у раненого животного, – насчет кассы мы с тобой разговор вели на самом деле или это мне приснилось?

Пыхтин заколебался, не зная, что сказать Лизке, – а вдруг реакция будет, как сейчас принято говорить, неадекватной? Дурацкое же словечко выдумали господа современники… А если реакция будет, наоборот, адекватной? Да и в мозгу у Лизки все равно сидит информация, ничем ее не выковырнуть… Если только ножом.

Но не убивать же Лизку из-за этого. Внутри у Пыхтина что-то дрогнуло: убивать Лизку было жаль. Она стала ему дорога, вот ведь как. На лбу у него даже пот выступил… Пыхтин подивился: никогда с ним не было такого. Это что за слабость?

А вообще, по всем писаным и неписаным законам он не должен отпускать Лизку с такой информацией живой. Он должен будет убить ее. Просто обязан… Пыхтин покрутил головой, разминая себе шейные позвонки, услышал костяной хруст, поморщился от боли.

– Ты чего? – подозрительно сощурилась Лизка.

– Ничего, Элизабетт… Абсолютно ничего.

– Мне показалось, что я спросила у тебя о чем-то неприятном. – Ореховые глаза Лизки посветлели, сделались виноватыми.

Пыхтин вновь покрутил головой, пробормотал под нос:

– Да нет. Это совсем другое… Старость. – Он вздохнул. – Старость – не радость.

– Это ты-то старый? Ты еще ого-го! – Она потрогала пальцем руку Пыхтина, мощный твердый бицепс. – А вообще ты прав – такие мышцы – как раз для семидесяти пяти лет.

– Элизабетт! – Пыхтин погрозил ей пальцем. – Далеко не заезжай.

– Ладно. – Лизка беззаботно потянулась.

– Все, о чем мы говорили вчера, – это не сон, а явь. Кассу вашей академии, специализирующейся на выращивании пыли посреди полей, мы обязательно будем брать на абордаж. Вчера мы с тобою даже кое-какие схемки начертили… Помнишь?

– Помню.

– А разговор про кассу… я тебя расспрашивал, помнишь?

– Помню.

– Тогда чего же такие неприличные вопросы задаешь?

– Думала, что все это во сне происходило, потому и расспрашивать начала.

– Все это было, было! Так что, Элизабетт, давай завтракать. А потом посидим еще немного, покумекаем над листком бумаги…

– Ладно, – готовно согласилась Лизка и у Пыхтина отлегло на сердце, он окончательно понял: Лизка – свой человек.

– Коньяку я тебе утром не предлагаю.

– Не надо. Ты что, считаешь, что я каждый день напиваюсь до поросячьего визга и начинаю это делать с утра?

– Нет, естественно.

– Я пью, когда мне хочется пить, а когда не хочется – не пью. – Она знакомым детским жестом ухватила пальцами верхнюю губу и начала ее теребить.

Пыхтин еще вчера засек этот жест, ему казалось, что он засекал его и раньше у кого-то из своих знакомых – до боли знакомых людей, вот ведь как, и имя этого человека находится на поверхности, вспомнить его ничего не стоит, но он не вспомнил, а потом понял, что вообще не вспомнит его никогда.

Вполне возможно, что такая женщина, как Лизка, встречалась ему в той, прежней жизни, а если точнее – в жизни предыдущей, когда душа его принадлежала другому человеку… Тогда-то и встретилась женщина, похожая на Лизку. А душа его находилась в теле, может быть, достойного гражданина, дворянина, какого-нибудь полковника, у которого весь мундир был завешен орденами, или ученого мужа, изучавшего, например, север, совершавшего путешествия в горы и пустыни… В общем, человеку этому было нестыдно жить на белом свете.

А ему, Алексею Пыхтину, стыдно жить на белом свете или нет?

Вопрос вспух в мозгу сам по себе, неожиданно, высветился огнем, Пыхтин не был к нему подготовлен, покрутил головой и засмеялся.

– Ну и ну!

– Ты чего?

– Ничего, – Пыхтин засмеялся опять, – давай завтракать.

– Может, во сне увидел что-нибудь смешное или тебя щекотал кто-либо, а? Или не в тот номер трамвая сел, признавайся. – Лизка сложила руки в угрожающем движении, сделала «козу». – У-у-у!

– Ладно, трамвай, – Пыхтин рывком сбросил ноги с постели, – подъем!

– Да мы уже давным-давно поднялись.

– Пора завтракать. Вытаскивай из холодильника остатки вчерашнего пиршества, готовь яичницу. Там есть колбасевич двух сортов и сыр.

– Сыр-сыревич.

– Порежь его, пожалуйста, потоньше, ладно? Люблю, когда сыр порезан тонко.

– Вот она, долюшка женская: режь, парь, жарь, вари, чисти, туши, настаивай на бруньках… А мне, может, за пулеметом охота посидеть.

Пыхтин настороженно и колко глянул на Лизку, покачал головой:

– Ох, Элизабетт!

– Что?

– Посидишь и за пулеметом. Если Господь позволит.

– Что-то слишком много междометий стало у тебя в речи. Ты договаривай до конца, называй вещи своими именами, даже если это звучит неприлично.

Пыхтин отвел глаза от неожиданно жесткого, почти мужского взгляда Лизки, подивился про себя: как же все-таки быстро изменилось выражение ее глаз. Стремительно, совершенно неуловимо, в одно мгновение. Разжевал какое-то твердое крохотное зернышко, попавшее на зубы, проговорил виновато:

– Насчет пулемета я загнул.

– А я нет, – сказала Лизка. – Хочу пойти в тир и пострелять из пулемета. Есть у меня такое тайное бабье желание.

– Может, я куплю тебе пулемет в «Детском мире»?

– Ага, пластмассовый, стреляющий соевыми батончиками.

– Будешь сидеть дома, стрелять потихоньку…

– В белый свет, именуемый прокисшим молоком. – Напряженный звон, возникший в Лизкином голосе, пропал.

Пыхтин так и не понял, с чего завелась Лизка. А завелась она на месте совершенно ровном, очень быстро, с полуоборота. Выходит, девица эта – неуравновешенная… Так?

А раз неуравновешенная, то ей и доверять нельзя?

«Доверять можно, – решил про себя Пыхтин, – Лизке можно. Она – другая неуравновешенная. Не та, которую не любят паханы, уркаганы, крохморы, макланы и воры в законе».

После завтрака Пыхтин положил перед Лизкой лист бумаги, на него бросил шариковую ручку.

– Рисуй!

– Чего?

– План помещений бухгалтерии.

– Да я же вчера рисовала.

– Тот рисунок я уже выкинул.

Лицо Лизкино сделалось возмущенным.

– Чего ж я буду сто раз одно и то же рисовать?

– Так надо, Элизабетт! – мягко проговорил Пыхтин, и Лизка смирилась.

Конечно же Пыхтин ничего не выкинул, ему надо было сравнить вчерашний нетрезвый Лизкин рисунок с сегодняшним трезвым.

Рисунки совпали. Один к одному. Пыхтин похвалил Лизку:

– Глаз у тебя – ватерпас!

– Особенно после первых двух банок пива. – Лизка засмеялась. – Они меня и сбили с ног.

Когда они выходили из дома Пыхтина, человек, стоявший на противоположной стороне улицы с газетой в руках, медленно развернул эту газету – ну словно бы широкое полотно выставил перед собой… Газета была пестрой, коммерческой и как некоторые коммерческие издания – диковинной: складывалась втрое. Когда такую газету разворачивали – из рушника превращалась в приличную простынь.

Из соседнего проулка показалась машина. «Единичка» – старый жигуленок первой модели с клычками на блестящем хромированном бампере. «Единичка» тихо покатила по улице. Говорят, часть этих машин собирали итальянские рабочие с «Фиата», запускавшие конвейер в городе Тольятти, потому «единички» те оказались очень стойкими, хорошо выдерживали время и дорожные нагрузки.

Словно бы что-то почувствовав, Пыхтин остановился, резко обернулся, но ничего подозрительного не засек. Парня с газетой он не увидел, тот был прикрыт толстым липовым стволом, с которого облезала сухая кора, а на машину не обратил внимания. Мало ли машин ездит по здешним улицам!

– Я тебя, Элизабетт, отвезу домой, – сказал Пыхтин, сворачивая к своему жигуленку.

– О-о, личный автомобиль, – уважительно произнесла Лизка, звонко похлопала ладонью по крыше.

– Не знаю вот только, какое прозвище ему дать. – Пыхтин развел руки.

– Что, у него нет имени? Ты купил его лишь недавно?

– Недавно. Из капитального ремонта взял.

– А выглядит как с завода. Я бы назвала эту машину Весной.

– Очень по-детски.

– Зато красиво.

– Ладно, Элизабетт, поехали. – Пыхтин распахнул перед Лизкой дверцу и кривляясь просюсюкал по-лакейски: – Прасю!

– Только мне не домой надо, а на работу. Я ведь прогульщица…Меня там скоро уволят.

– Поехали на работу. Конфликты на службе нам ни к чему.

Переговариваясь, не замечая, кажется, ничего, хотя это было не так, Пыхтин засекал очень многое, что попадалось ему на глаза, они покатили к сельхозакадемии. Неприметная бежевая «единичка» шла за ними следом.

Острый глаз Пыхтина на этой машине не задерживался: он привык засекать людей и был натаскан на людей еще в Афганистане, машины же засекал броские, в том числе и милицейские «канарейки», а вот неприметные машины просеивались сквозь его внимание, будто сквозь сито и не задерживались в памяти.

Такая штука сплошь да рядом случается на охоте, когда птицы и звери, очень сторожкие, все засекающие, человека, которого в природе боится все живое, угадывают мгновенно, даже если он обратится в сломленный с дерева сук, в куст или в тень, а вот машин не боятся совершенно, подпускают их на расстояние вытянутой руки, совсем не замечая, что из распахнутого окна на них смотрит стальной ствол, готовый харкнуть огнем.

Лесная и озерная дичь принимают машину за безобидного добродушного зверя, вышедшего из пущи поздороваться с ними и совсем не боятся ее. Местные браконьеры этим пользуются очень успешно. Не охота у них получается, а дармовое развлечение, театр, за который надо бить кулаком по зубам.

Пыхтин отвез Лизку в сельскохозяйственную академию, высадил ее у запыленных, словно бы никогда не мытых ворот, махнул рукой на прощание и тихо отъехал… Очень скоро неожиданно ощутил, что внутри у него ни с того ни с сего образовалась тоскливая сырость, будто он попрощался с очень дорогим человеком, Пыхтин мотнул головой неверяще, задал себе вопрос: «С чего бы это?», но ответа не получил и расстроился… Он понял, что в душе его все начинает разлаживаться, рушиться и то, что еще вчера было незыблемым, казалось вечным, сегодня вдруг покачнулось, потекло вниз, словно бы он лишился хребта.

За ним по-прежнему продолжал двигаться потрепанный бежевый жигуленок, и Пыхтин по-прежнему не замечал его.

Вечером, за сорок минут до конца рабочего дня, он аккуратно постучал костяшками пальцев в старую, в натеках краски дверь бухгалтерии, услышал удивленный голос: «Войдите!» – вероятно, в бухгалтерию никто никогда не стучал, да и нынешние студенты деликатностью совсем не отличаются, – вошел и сразу же увидел Лизку.

Она сидела у окна, держа в руке большое блюдце с чаем и смешно складывая губы трубочкой на горячий чай. Над блюдечком поднимался пар. На верхней губе у Лизки блестел пот.

– Уф! – сказала Лизка, увидев Пыхтина. – Сейчас мы тебя чаем напоим.

– Да я уже пил.

– У нас отказываться не принято… У нас так: дают – бери, бьют – беги. Если угощают чаем – пей.

Вместе с Лизкой в комнате находилась еще одна девица – рыжая, с короткой растрепанной прической, торчащей во все стороны, будто у музыканта поп-группы, с челкой, прилипшей к потному лбу, и серыми, словно бы растекающимися по лицу глазами.

– Это Инна, – ткнув в нее пальцем, сказала Лизка, – наша бухгалтерша и моя близкая подружка.

Инна церемонно поднялась со стула и поклонилась. В руке она также держала блюдце с чаем.

– Никогда не называй меня бухгалтершей, – попросила она Лизку.

– А кем же называть?

– Бухгалтером.

– Как мужика, что ль? Пхих! Как хочешь, нам, рыбам, – все равно. Что хрен, что редька – вкус-то одинаковый.

Пыхтин аккуратно, словно бы боясь раздавить табурет, присел.

Он сидел, пил с девушками чай и разглядывал помещение, прикидывал расстояние от двери до окна, размышлял о прочности решетки, защищавшей раму со стеклами, она была более чем хлипкая, дунь – упадет; стенка, отделявшая комнату от кассы, так же была хлипкой, но это ему было все равно – не будут же они рвать хлипкую стенку гранатой.

Инна в присутствии Пыхтина смущалась, краснела, покрывалась потом сильнее обычного, по-школярски шмыгала носом, и Лизка насмешливо поглядывала на нее.

– Хороший у тебя организм, Иннуль, – говорила она, – пота много выделяет.

От этой фразы Инна краснела еще больше, украдкой поглядывала на Пыхтина и продолжала прихлебывать чай.

Не знал Пыхтин, что именно в эту минуту Федотыч привез к подполковнику Головкову мальчишку с седой прядью в жестких волосах – свидетеля убийства инспектора ГАИ и двух несчастных автолюбителей Леньку Коркина.

– Проходи, тезочка, садись в кресло, – такими словами встретил Головков Леньку, – дорогим гостем будешь. – И, видя, что тот смущается, обнял его за плечи, провел к столу и усадил в кресло.

Через несколько минут перед Ленькой были веером разложены фотоснимки Пыхтина: вот Пыхтин выходит из дома, вот он, поддерживая под локоть Лизку Фирсову, помогает ей усесться в машину, вот садится сам, вот настороженно осматривает улицу… Все снимки были сделаны из «Жигулей», в том числе и крупным планом, где лицо Пыхтина занимало весь кадр.

– Ну? – спросил Головков у гостя.

– Это он, – почти не задумываясь, ответил Ленька, лицо его неожиданно дернулось, перекосилось, словно бы внутри у паренька возникла резкая грубая боль, голос перешел на шепот, и Ленька отшатнулся от стола. Перевел испуганный взгляд на подполковника. – Он!

– Точно он?

– Точно. – Ленька вздохнул сыро, из него еще не выветрились слезы, детали, запахи, опасное ощущение того страшного дня, он увидел то, что вообще не может видеть нормальный человек, снова вздохнул. Внутри у Леньки что-то хлюпнуло и он заплакал.

– Не надо, Леня, – тихо произнес подполковник, погладил его по голове, – не плачь. Ты же мужчина… – голос Головкова был ласковым, он нагнулся к Леньке, пальцами стер с его лица слезы. Вздохнул: – Эх, Ленька!

У Леньки дернулось горло, что-то там пискнуло, он поспешно мотнул головой, соглашаясь с тем, что он мужчина, и одновременно боясь хотя бы еще один раз в жизни увидеть то, что видел. На Ленькины щеки наползла синюшная бледность. Будто у умирающего.

– И-и-их! – вновь слезно, не в силах сдержаться, выдохнул он, прижался головой к руке подполковника.

Головков подумал: хорошо, что Ленькиной матери тут нет, та сейчас показала бы ему, где раки зимуют, отчитала бы за издевательства над ребенком. Честно говоря, когда подполковник посылал за Коркиным машину, то так и полагал: тот приедет с матерью, но он приехал один. Матери дома не оказалось, она находилась на работе.

– Лень, мы тебе денег немного выпишем, купи что-нибудь вкусное, – сказал подполковник, – сладкое… И купи себе что-нибудь из обновы. Кроссовки, например, а! Есть очень хорошие кроссовки: «рибок» и «адидас». Ты слышал о таких? Фирменные.

Ленька, помедлив немного, отрицательно покачал головой.

– Купи, купи, тебе пойдут.

В дверь раздался стук и, прежде чем подполковник разрешил войти, на пороге кабинета появился майор Веретешкин, сосредоточенный, с сухим, похудевшим после ранения лицом, Головков поморщился, хотел что-то сказать майору, но Веретешкин опередил его.

– Товарищ подполковник, вам собака не нужна?

– Смотря какая собака. – Подполковник встал так, чтобы своей фигурой прикрыть Леньку Коркина, но прикрыть целиком никак не мог, да и не надо, наверное, было это делать – ведь Веретешкин был полноправным членом бригады, занимающейся поисками банды и ему было положено знать и видеть все, но что-то подтолкнуло подполковника поступить именно так.

Он верил Веретешкину так же, как верил другим своим сотрудникам, но то, что он сделал, было необъяснимо.

– Дог. Вернее, догиня. Дама. Чистокровная, родители – медалисты. Прелесть, а не собака. У меня дома тоже дог. И тоже дама. Мадемаузель. Умница необыкновенная.

– Ну и что? – неожиданно чужим голосом, все еще пребывая в состоянии некой нерешительности и одновременно ощущая неведомо откуда идущую опасность, проговорил подполковник.

Впрочем, от Веретешкина опасность эта никак не могла исходить.

– Как что, товарищ подполковник? Как что? – Хозяину кабинета показалось, что майор сейчас задохнется от прилива чувств. – Знаете, обычно она ходит по квартире так, что когти о пол стучат, будто каблучки у дамы: цок-цок-цок! Но стоит только уснуть, как начинает передвигаться совершенно бесшумно. Иногда всунет морду в комнату, чтобы проверить, спишь ты или нет, и, если спишь, от нее вообще не будет исходить никаких звуков, даже дыхания… Зато утром, в восемь часов, – ровно в восемь и ни одной минутой позже, вихрем ворвется в спальню и сразу – холодным носом в бок: пора вставать! Сон исчезает мигом… Под ее команду я делаю зарядку. Жена – тоже. Ну и так далее. Так что возьмите собаку, товарищ подполковник, – не пожалеете.

– Такая собака для романтика, майор, а я не романтик. Я люблю охотничьих собак. Причем не чистопородных, а полукровок.

– Почему именно полукровок? – настырным голосом поинтересовался Веретешкин.

– Полукровки сообразительнее. А сейчас извините, Игорь Семенович, мы с моим гостем собираемся чайку попить. – Головков круто повернулся, показывая майору спину, – разговор, дескать, окончен, Веретешкин с сожалением качнул головой, бросил острый, все засекающий взгляд на Леньку, на фотоснимки, под правым глазом у него суматошно, словно бы реагируя на некий внутренний позыв, дернулась нервная жилка, он взялся пальцами за гнутую, похожую на крюк ручку двери и вышел.

Подполковник сложил снимки, перевернул их лицевой частью вниз, косо, через плечо, глянул на дверь – не принесет ли еще кого нелегкая, открыл невзрачный, но очень прочный сейф, стоявший в углу на прочных ножках. Сейф был еще дореволюционный, царской поры. Принадлежал какому-то купцу-армянину, отсчитал пятьсот тысяч рублей, потом достал из ящика стола разлинованный лист бумаги – ведомость на получение зарплаты, – старательно вписал туда Ленькину фамилию и ткнул пальцем в графу, где обычно расписываются.

– Сюда поставь свой драгоценный автограф.

– Что-что? – не понял Ленька.

– Да загогулину, подпись свою… Ты умеешь расписываться?

– Нет еще. – Лицо у Леньки сделалось виноватым.

– Не изобрел пока подпись себе? – удивился подполковник. – Ну ты даешь, брат! Пора, пора… Ты уже начал зарабатывать такие деньги, какие мамка твоя, может быть, и не зарабатывает. – Головков придвинул ему пачечку голубых кредиток, украшенных изображением крепостной стены и угрюмой сторожевой башни. – Здесь поллимона. Считай!

– Я вам верю, – хлюпнув простуженно носом, сказал Ленька, смущенно повертел в руке шариковую ручку. – Чего считать-то?

– Раз у тебя нет стильной отработанной росписи – такой, что поразила бы современников, – подполковник не удержался, сделал рукой кудрявый росчерк в воздухе, – то просто напиши свою фамилию и этого будет достаточно. И спасибо тебе, тезка, ты нам здорово помог.

– А-а… а что с ним будет? – Ленька испуганно покосился на стопку фотоснимков, верхний снимок сахарно белел своей изнанкой. – А вдруг он к нам с мамкой заявится?

– Во-первых, откуда он узнает, что ты здесь был, а во-вторых, из того места, в которое его упечет суд, он уже никогда ни к кому не заявится.

Испуг медленно растаял, стек, будто вода, с Ленькиного лица, он потянулся рукой к деньгам, взял, стукнул ребром этой тощей по достоинству, но внушительной по количеству нулей пачечки по столу, сложил пополам и, всхлипнув, положил в карман. Подполковник внимательно следил за ним, Ленька всхлипнул еще раз и неожиданно пожаловался:

– Мне страшно.

– Господи, какой ты еще дурачок. – Головков вздохнул. – Кого тебе и чего бояться?

– А вдруг он узнает, что я был у вас? – Ленька покосился на пачку фотоснимков.

– Каким образом узнает? От кого? В какую щель подсмотрит? Нет, тезочка, у нас таких щелей нет.

В дверь опять раздался стук, подполковник поморщился. В приоткрывшуюся щель заглянул Григоров:

– Товарищ подполковник…

– Чуть позже, – попросил Головков, – минут через десять, ладно?

– Есть кое-какие новости, товарищ подполковник.

– Через десять минут. Ясно? – И когда Григоров закрыл дверь, Головков вновь обратился к Леньке: – Так что ничего не бойся. Ежели почувствуешь что-то неладное – немедленно звони мне. Телефон мой знаешь?

Ленька отрицательно помотал головой. Подполковник написал номер на клочке бумаги.

– Держи. Это мой личный телефон, прямой, минуя пишбарышню. – Протянул клочок Леньке. – Погоди, я тебе еще и свой домашний телефон нарисую. – Он написал еще один номер на бумажке побольше, также отдал Леньке. – Считай, что это моя визитная карточка.

Ровно через десять минут, когда Федотыч уже увез Леньку, в кабинете появился Григоров.

– Ну что произошло? – недовольным тоном спросил подполковник. – Что за спешка?

– Подопечный мой…

– Наш, – поправил Григорова подполковник, – наш подопечный… Общий, районного отдела милиции. И что подопечный? Купил завод патефонных пластинок, перевернул пароход на Кубани, взял в плен генерала Дудаева?

Старший лейтенант Григоров никак не мог взять в толк, отчего подполковник злится, что произошло, отчего он такой колючий, а Головков не мог побороть в себе некую внутреннюю оторопь, ощущение опасности, невесть откуда накатившее на него и теперь никак не желающее отстать, вызывающее нервную дрожь, желание часто оглядываться назад. Чтобы проверить, не целит ли кто в спину из пистолета?

Невеселое это ощущение держало подполковника в напряжении.

– Наш подопечный ищет подходы к сельскохозяйственной академии. Познакомился с уборщицей бухгалтерии Елизаветой Фирсовой, сегодня больше часа провел там.

– Это хорошо, – неожиданно проговорил подполковник.

– Чего ж тут хорошего? – не понял Григоров.

Подполковник взял со стола один фотоснимок, показал его Григорову.

– Ничего лицо, правда? Честное, открытое… – И когда Григоров наклонил голову, взял второй фотоснимок. – Ну как не довериться такой физиономии?

– Так точно! Не довериться нельзя.

– Церемониться не будем. С нынешнего дня сажаем этого быка под микроскоп. Нам надо знать про него все: где работает, с кем встречается, куда ходит на танцы, где обедает, какие фильмы предпочитает смотреть, с кем дружит, кого ненавидит – словом, все, все, все.

– Понятно, товарищ подполковник. А насчет академии…

– Ну и что с этой уборщицей? Академию же под колпак не возьмешь… А вдруг он в эту мастерицу мокрой швабры влюбился, а? Или решил стать студентом?

– Вопрос можно, товарищ подполковник?

– Можно.

– Какие-нибудь новые сведения появились?

– Появились, – неохотно ответил подполковник. – Инспектора ГАИ и двух автолюбителей убил этот человек. – Головков приподнял фотоснимок и, поморщившись нехорошо, шлепнул им по столу.

Григоров не удержался, присвистнул, лицо у него изумленно вытянулось.