Старший лейтенант Григоров – Шурик, которого в отделе чаще звали Шуней, чем Шуриком, был человеком, который имел неунывающий характер, никто никогда не видел его хмурым; даже когда ему было плохо, Григоров все равно приветливо улыбался, темные глаза его лучились ласково, под щегольскими усиками ярко белели ровные чистые зубы. Шуня был красив, словно киноактер-исполнитель главной роли в фильме про любовь, и обаятелен, как киноактер, и говорить умел, как киноактер, хорошо выучивший свою роль – толково, с выражением, четко выдерживая душевные интонации. На Шуню заглядывались девушки, даже неприступная Жанна, головковская секретарша, и та останавливала на нем взгляд, делавшийся задумчивым…

Шуня появился около пивного павильона в пять часов вечера, взял себе две кружки холодного, приятно растекшегося легкой горечью по организму «жигулевского», едва он, не отходя от прилавка, отхлебнул пару глотков, полдесятка мелких, словно креветки, раков, – других у тети Вали не было, и скромно отошел к угловому столику, стараясь расположиться так, чтобы ему была видна вся пивная площадка, а главное – чтобы никто не стоял за спиной.

Прикрытую спину Шуня считал главным условием в оперативной работе, – когда тыл прикрыт, можно полностью сосредоточиться на том, что происходит на фронте. Но если в тылу возникают дыры или еще хуже – пролом, в котором маячит накачанная фигура с маленькой головой и бычьей шеей (чем меньше голова, тем ширше плечи), тогда никакого дела быть не может. Тогда надо вспоминать об основном правиле всякого пулеметчика – «Главное – вовремя смыться».

Он очистил раков, удивляясь их микроскопичности, съел – раки оказались вкусными и хорошо пошли под пиво, потом взял у тети Вали тощую воблицу, похлопал ею о стол. Оглядел с жалостью:

– Милая моя, ты чего, только что бюллетень у врача закрыла? Из больницы вышла? Уж больно ты худа и костлява.

Отодрал от воблы пару перышек, со вкусом обсосал их, оглядел собравшихся.

Народу на пивном пятаке было немного: двое помятых, с пухлыми подглазьями мужичков неопределенного возраста – то ли бомжей, то опустившихся рабочих, удравших со своей родной стройки и ударившихся в беспробудное пьянство, трое громкоголосых веселых студентов, добавлявших в пиво водку из большой бутылки, украшенной черно-красной этикеткой «Праздник Победы», робко оглядывающийся солдатик в мятой форме и пенсионер с дрожащим лицом и скорбной засаленной сумочкой, сшитой из ткани-плащовки, которую он повесил на шпенек, приваренный к железной ножке стола, – пенсионер смаковал пиво крохотными глотками, денег у него было только на одну кружку… Вот и весь народ.

Не переставая улыбаться, Шуня озабоченно вздохнул: маловато, однако.

Один из студентов, высокий, с петушиным хохолком, взметывающимся над головой, вытащил из кармана стотысячную бумажку, помотал ею в воздухе, словно бы не веря тому, что держит в руках такую сумму, вздохнул неожиданно сиротски:

– Надо же, одна бумажка на весь месяц. Попробуй проживи!

– Я бы на этих бумажках не Большой театр рисовал, а Театр сатиры, – громко и зло проговорил его напарник – плотнотелый, с редкими калмыцкими усиками и бородкой из трех волосинок парень. – Смешно до ужаса, во что мы превратились?

– И то хочется купить, и сё, и еще – мусё. – Жилистый встряхнул в руке бумажку.

– Мусё, пожалуйста, побольше, – попросил третий студент, горластый, крючконосый, редкозубый, смахивающий на казака-станичника, у которого, кроме чуба и горла, никакого богатства больше нет. – Мусё к концу месяца у нас, как правило, не хватает.

– Взять бы наших правителей за цугундер и посадить на стипендию, посмотрел бы я, как они корячились, – сказал крепыш с калмыцким обрамлением лица, допил пиво из кружки и вытер усы ладонью.

– На профессорскую зарплату тоже не очень разжиреешь, – заметил парень с петушиным хохлом на голове.

– Глупые мы до ужаса, – заметил редкозубый, – где вы видели министров с зарплатой, равной студенческой стипендии или даже профессорскому заработку в две докторских ставки, а? Что, кстати, почти одинаково по количеству нулей… А?

– Время наше войдет в историю как проклятое. Освобождай посуду, – велел калмык редкозубому, – я пошел за пивом.

– Да тетя Валя тебя еще тарой снабдит, – редкозубый приподнял кружку, отпитую лишь наполовину, – видишь, мне еще работать да работать. Здесь самое вкусное осталось.

«Тетя Валя, – отметил Шуня, – хозяйку павильона Агафонову Валентину Юрьевну здесь зовут тетей Валей, простенько и со вкусом…»

Калмык подошел к окошку пивной будки, из которой готовно высунулась бровастая круглолицая бабуля с насмешливыми глазами.

– Чего изволите? Еще пару с верхом?

– Три. Две вот в эту тару, – калмык с маху поставил кружки на прилавок, – одну, по персональному требованию Витька, – в свежую.

– У меня посуды и без вас не хватает, – ворчливо отозвалась бабуля.

– Знаю, тетя Валя, но нет правил без исключния.

«Тетя Валя», – вновь отметил Григоров.

Через некоторое время у павильона появились двое низеньких, с седыми, топорщившимися, будто у ершей, затылками прапорщиков, похожих друг на друга, как братья-близнецы.

«Тех прапорщиков было двое и этих – двое, – подумал Шуня, ощущая, что в этом совпадении кроется что-то недоброе, внутри у него возник холод, заставил все внутри сжаться в комок, – парами деды ходят… Как парами и имущество таскают, один – ведущий, другой – ведомый; так парами и шагают по жизни».

Прапорщики застыли у стойки молча – коренастые, низкорослые, с непомерно широкими плечами, с толстыми ногами-будылками, обутыми в укороченные шевровые сапоги, – они так ни слова не проронили, выпили по кружке пива и ушли.

Студенческая компания продолжала шуметь.

Улучив момент, Григоров подошел к пивному окошку, громко стукнул донышком кружки о мокрый деревянный прилавок, потемневший от пролитого «Жигулевского».

– Что, еще жидкого хлеба накачать? – ехидно осведомилась тетя Валя, поездила из стороны в сторону бровями, это у нее получилось смешно.

– Жидким хлебом вообще-то водку зовут, а не пиво, – заметил подкованный Шуня, достал из кармана красную книжицу и показал ее тете Вале. – Я из уголовного розыска.

– Мама моя, а вам-то я чем не угодила? Тем, что пиво не разбавляю?

– Да нет, нет, тетя Валя, – Григоров прижал руку к груди, прося извинения, лицо у него приняло протокольное выражение, – никаких вопросов по работе и тем более – претензий к вам нет. Наоборот, все довольны, в округе только и говорят: у Валентины Юрьевны Агафоновой – самое лучшее пиво.

Густые щетки-брови у тети Вали удивленно полезли вверх, она насмешливо хмыкнула в кулак:

– Так уж и в округе!

– Да, во всей округе, – подтвердил Григоров. – У Валентины Юрьевны, говорят, пиво – во! – Шуня показал продавщице большой палец.

– Не загибай, парень! Меня по имени-отчеству только дома знают, да еще у вас в милиции, больше нигде.

– Еще в военкомате. – Шуня немедленно расплылся в улыбке.

– Ну, может, еще в военкомате, – неохотно согласилась тетя Валя, – там положено знать фронтовиков по именам и отчествам. А теперь прекрати темнить и ходить вокруг да около, выкладывай, чего тебе надо? – Бабуля грозно сомкнула брови в одну мохнатую щетку, которой впору было не только сапоги чистить, но и лошадей и слонов. – Ну!

– Помощь ваша нужна, тетя Валя. – Шуня вздохнул.

– Я это поняла. Не вздыхай, как девица красная, не тебя в кусты волокут, а ее.

– Неподалеку от вашего пивного… павильона, – Григоров хотел сказать «ларька», но вовремя ухватил себя за язык, притормозил и произнес «павильон» – очень приличное слово, – располагается отдельный саперный батальон…

– Знаю! – рявкнула старуха. – Дальше!

– Там были убиты два прапорщика…

– Я-то тут при чем? – не выдержав, вновь рявкнула старуха.

– Мы ищем убийц, – терпеливо, не меняя ровного благожелательного тона, продолжал Григоров. – Прапорщики эти были, сказывают, большими любителями пива. А раз это так, то они явно наведывались и к вам.

– Фото есть?

– Есть.

– Покажь.

Шуня достал из кармана несколько снимков. На двух прапорщики были сняты в парадной форме, при медалях, с застывшими деревянными лицами, словно бы боялись спугнуть фотографа, на одной карточке их также щелкнули вдвоем, в походной пятнистой форме, с рюкзаками, перекинутыми через плечо, будто прапорщики собрались в дальнюю дорогу, а на самом деле – приготовились стащить со склада очередную порцию добра…

– Их я знаю, – рявкнула тетя Валя, – бывали у меня! – В следующий миг она неожиданно умолкла, словно бы обо что-то споткнулась, брови у нее жалобно полезли вверх, и старуха приложила ладонь ко рту, скорбно и мудро поглядела на Григорова, спросила шепотом: – Это…их?

По лицу старшего лейтенанта проскользила тень, он нехотя наклонил голову:

– Их.

– Вай-вай-вай! – шепотом запричитала старуха, в горле у нее что-то забулькало, заскрипело ржаво, она часто заморгала увлажнившимися глазами.

– Теперь вот… ищем. – Григоров вздохнул, щелкнул ногтем по верхней фотокарточке, где был изображен довольный жизнью сытый человек, которого не коснулись ни перестройки, ни перестрелки. – Это прапорщик Петров Семен Егорович.

– Так-так-так, – задумалась тетя Валя, притиснула к подбородку корявый, с разрубленным ногтем палец, – так-так-так. Сейчас я вспомню, с кем эти прапоры вожжались тут… Так-так-так!

У павильона той порой появились два новых клиента – вынырнули из кустов, где пролегала малоприметная тропка, по которой люди ходили редко, – один высокий, похожий на популярного баскетболиста Арвидаса Собониса, рукастый, ногастый, с тяжелым подбородком, рассеченным посередине ямочкой парень, другой – маленький, юркий, словно блоха, этакий карманный гном, находившийся в услужении у большого человека.

Гном, подпрыгнув, хлопнул о влажный прилавок синей бумажкой – купюрой достоинством в пятьдесят тысяч рублей, взбил мелкие брызги.

– Нам две кружки самого холодного пива!

– А подождать никак не можешь?

– Не-а! – сказал гном и засмеялся. – Внутри – пожар, заливать его надо. Пламя дюже сильное.

– Их-хэ! – по-горски гортанно выдохнула тетя Валя, покачала головой и с маху, коротким сильным движением шлепнула на прилавок две кружки «Жигулевского». Посуда от резкого движения должна была наполовину опорожниться, но из кружки не выплеснулось ни капли, пиво в них даже не дрогнуло, только шапка колыхнулась, и все. – Еще чего брать будете?

– Воблу с икрой, – сказал гном.

Тетя Валя с маху, как и пиво, тем же быстрым сильным движением припечатала к влажному прилавку брюхатую, с белыми соляными глазами воблу.

– Еще дать?

Икряная пузатая вобла в меню тети Валиного павильона появлялась редко, гном засек ее сразу, у него даже глаза засветились, словно он увидел бесхозный золотой слиток.

– Ага, – кивнул он. В их двойке он был старшим, решал все за себя и своего молчаливого, похожего на ходячую каланчу спутника, так ни разу и не разомкнувшего рта. – Икряночку! – Гном поднял указательный палец правой руки.

Тетя Валя шлепнула на прилавок еще одну воблу, также икряную, и предупредила гнома:

– И больше, пока я буду разговаривать, ко мне не подходи. Иначе кружку на голову надену.

Гном не обиделся, кивнул согласно:

– Ладно-ть!

Когда гном с каланчой отошли, тетя Валя произнесла тихо:

– Вспомнила. Вспомнила, с кем здесь были эти офицеры… В последнее время они раза два или три пили пиво с лещом. Очень уж отменный, истекающий соком лещ находился на их столике, не обратить внимания было нельзя. – Тетя Валя подвигала ртом, грозно шевельнула бровями. Григоров ждал, не торопил ее. – Поглядела я на этого дядю Степу и вспомнила, – тетя Валя ткнула рукой в пожарную каланчу, что вместе со спутником своим, гномом, уже устроился за свободным столиком, – пиво с прапорами пил такой же гигант мысли, под два метра ростом.

– Выглядел он как?

– Как, как? Обычно выглядел. Голова, два уха и все остальное, что к этому полагается.

– Понятно. Точка, точка, запятая, минус рожица кривая. Очень немного, чтобы отыскать вашего гиганта мысли.

– Не нашего, а вашего, – поправила бабуля.

– Какая разница, тетя Валя!

– Существенная. – Брови на тети-Валином лице сердито дернулись, совершили скачок вверх и застряли там. – Он это… это… – Тетя Валя пожевала губами, отыскивая нужное слово. – Он – афганец.

– Это уже теплее.

– И у него это, – старуха ткнула себя рукою в грудь, – орден Красной Звезды был привинчен к куртке. Награжденный он, значит. В Афганистане.

– Еще теплее, – одобрил Григоров, посветлел лицом.

Круг афганцев, награжденных орденами, очертить было несложно, число их в Краснодаре вряд ли переваливало за две сотни. Хотя и две сотни – это тоже много.

– Ну вот, – удовлетворенно произнесла тетя Валя и налила Григорову еще одну кружку пива. – Сказал бы мне, кто ты есть на самом деле, я бы тебе и воблу настоящую выдала. – Она хлопнула по влажному дереву крупной пухлой рыбиной. – Держи! Бесплатно. Подарок!

Пиво было высший сорт – холодное, вкусное, в меру горьковатое, Григорову показалось, что никогда ранее он не пил такого дивного «Жигулевского», а уж что касается воблы, то Шуня пришел к выводу, что такой воблы он вообще никогда не видел и уж тем более – не отщипывал у нее перьев и не выковыривал из брюха толстые ломти сочной икры.

– Тетя Валя, мне придется еще к вам наведаться… Ладно? Еще кое-какие фотокарточки покажу…

– Приходи, родимый, – милостиво пробормотала бабка, – пиво всегда найдется, а насчет остального – как получится. Ростом тот парень, – тетя Валя повела подбородком в сторону парня-каланчи, с меланхоличным видом пьющего пиво и совсем не обращающего внимания на болтовню и подпрыгивания гнома, – примерно такой же будет.

– А кроме афганца еще кто-нибудь с прапорщиками бывал?

Тетя Валя сомкнула брови в одну линию. Задумчиво покачала головой.

– С ходу сказать не могу. Не припоминаю пока.

– Тетя Валя, это очень важно.

– Понимаю. Дай немного поскрипеть мозгами – может, и впрямь что прояснится…

Через час старший лейтенант Григоров сидел в одном из краснодарских военкоматов, листал дела афганцев, вглядывался в фотоснимки, переписывал себе в блокнот разные данные, в основном физические – рост, вес, объем грудной клетки, спортивные результаты. Хоть и слабая была надежда, что таким способом удастся нащупать след преступника, но все-таки была. Вряд ли, конечно, с прапорщиками разделался афганец, – эту версию Григоров отметал почти начисто, из ста процентов оставлял лишь два, – но тем не менее проходить мимо этого предположения было нельзя.

Надо было брать на заметку всех, всё, всякую мелочь, даже самую крохотную, неприметную… Нужно искать людей, которые были знакомы с прапорщиками. В своей части эти бравые мужики дружбу ни с кем не водили, Шуня это проверил и зацепок не обнаружил, зацепки надо было искать в городе – на пивной площадке, в подъезде дома, где они получили квартиры, в деревне, где бравые вояки отдыхали, на озере, которое они избороздили вдоль и поперек на надувной лодке, стремясь изловить самую большую в Краснодарском крае щуку, надо было ворошить и ворошить мусор – вдруг в этой куче что-нибудь отыщется?

– Был с прапорами как-то работяга один, – вспомнила тетя Валя перед самым уходом Григорова с пивной площадки, – чумазый, как трубочист, только глаза и зубы белые, словно он только что вылез из печки, и звали его покойные диковинно – Евлампий.

– Евлампий – очень редкое имя, – обрадовался Григоров, занес его в бумажку, – церковное.

– Ага, церковное, только на верующего этот Евлампий был похож, как африканский жираф на тамбовского кролика. Матерился он очень.

– Как? – спросил Григоров.

Тетя Валя усмехнулась и выдала такое восьмиэтажное ругательство, что Шуня чуть не присел, покрутил головой восхищенно.

– А ты как думаешь! – усмехнулась тетя Валя, энергично поездила бровями, словно бы старалась рассеять впечатление, которое сумела создать своей руганью. – Я еще не то умею. Я же фронт прошла! – Она нагнула утверждающе голову, будто генерал, лицо ее сделалось печальным и важным. – А это ого-го какая школа. Понял?

– Понял. – Григоров кивнул.

Он стал прикидывать, какие же заводы могут находиться неподалеку, что человек прямо из цеха, немытый, в промасленной одежде может прийти на пивную площадку?

Таких заводов поблизости не было. А может, где-нибудь неподалеку прокладывают неведомую трассу, роют землю, чинят трансформаторные будки, чистят канализационные трубы, возводят доменную печь, а рядом с ней – два цеха по производству асфальта, небольшой кирпичный заводик, фабрику по отбелке отработанного машинного масла, да еще работает мастерская по ремонту экскаваторов, КамАЗов и ЗИЛов и рабочий по имени Евлампий сбегает со своего рабочего места, чтобы глотнуть горьковатого вожделенного напитка? Такое может быть? Очень даже может.

В конце концов он отыщет этого Евлампия, имя это – такая же редкая штука, как и орден Красной Звезды на форменной куртке бывшего афганца.

– А еще чего-нибудь нету, тетя Валь? – с надеждой спросил Григоров.

– Да вот, ковыряюсь, ковыряюсь в голове, в мозгах, да только ничего не выскребаю оттуда, – пожаловалась тетя Валя, брови на ее лице сошли плотно, в одну линию, она вздохнула: – Пусто в бестолковке.

– Тетя Валя, ежели что-нибудь вспомните – позвоните мне, – попросил Шуня.

– Ладно, – пообещала та благожелательно.

Афганцев, награжденных орденами Красной Звезды, в Краснодаре оказалось восемьсот сорок девять человек, двухметровых гигантов, красочно описанных хозяйкой пивного павильона, было всего пятеро: Владимир Проскуров, Сергей Фросенко, Игорь Левада, Алексей Пыхтин и Игорь Рожков. Шуня с грустным видом повертел этот список в руках: вряд ли среди героев-афганцев он отыщет преступника. Он зажато, ощутив, как внутри что-то сыро и противно, будто у коростеля, заскрипело, вздохнул.

Надо было продолжать поиски. Искать и искать – до позеленения, до бесконечности. Нужно было найти и чумазого Евлампия. Но все по порядку. Для начала нужно было отработать афганский след и потом уж браться за Евлампия.

Для того чтобы достать фотоснимки пятерых великанов-афганцев, Григорову понадобилось три с половиной часа.

Когда он на следующий день появился с этими снимками у тети Вали, та, не колеблясь ни секунды, ткнула пальцем в изображение Пыхтина.

– Этот! Этот парень два или три раза пил у меня пиво вместе с военнослужащими прапорщиками.

– Тетя Валя, что военнослужащий, что прапорщик – это одно и то же.

– По мне так нет, не одно и то же. Не все равно. В мою военную бытность про прапоров и слыхом никто не слыхивал, не было ни должности такой, ни звания. Ни среди гражданских, ни среди тех, кто носил погоны, ни там ни сям. Ну-ка, дай еще раз взгляну на изображение.

Григоров отдал тете Вале небольшой, серый, но очень четкий фотоснимок Григорова, спросил сомневающимся голосом:

– Неужто он?

– Он, он! Очень симпатичный парень, мне с первого взгляда понравился… И вообще запомни, друг сердечный, вряд ли чего худого он мог сделать, – строго произнесла тетя Валя.

– Я тоже так думаю, но… – Шуня виновато развел руки в стороны. – Служба есть служба, я не имею права сбрасывать что-либо со счетов. Если что-то попало на глаза – обязан обратить на это внимание.

– Понимаю. – Тетя Валя по-школярски шмыгнула носом. – Пива налить? Свежее, полчаса назад привезли. Холодное.

– Не стоит. Мне сейчас не до пива, тетя Валя. – Григоров на восточный лад приложил руку к груди, коротко кивнул и исчез.

Тетя Валя задумчиво поскребла пальцами верхнюю губу, пошевелила бровями, что-то прикидывая про себя, и произнесла коротко, словно бы приняла некое серьезное решение:

– Мда!