– Ашот доволен нашей работой, – сказал Шотоев Бобылеву, приехав в особняк и сдав машину на руки услужливому, с быстрыми мягкими движениями Федорчуку.

– Ну и хорошо, – равнодушно проговорил Бобылев, покусывая крепкими желтоватыми зубами спичку.

– Шеф, с машиной все в порядке, – подкатился к Шотоеву Федорчук, голос его был тягуч и сладок, чай можно было пить без сахара. – Нет ли каких замечаний, пожеланий?

– Свечи посмотри. Что-то цилиндры троят.

– Есть! – залихватски отозвался Федорчук, приложил руку к козырьку американской синтетической кепки, несминаемым горшком сидевшей у него на голове.

– Всем участникам операции – премия, – сказал Шотоев. Был он одет в тонкий, лазоревого жениховского цвета костюм, от которого легкими волнами исходил, распространяясь кругами, запах хорошего парижского парфюма.

– За премию спасибо. – Бобылев отвернулся от Шотоева: не любил ни жениховских одежд, ни одеколонного духа.

– Мужики чувствуют себя как? В норме?

– Отдыхают.

– А ты?

– Я тебя ожидал. Пожалуй, на пару дней я исчезну. Хочу на охоту сходить. Последнюю, пожалуй, в этом году, – больше уток не будет. Скоро вся перелетная птица поднимется и уйдет в Турцию.

– Давай, поохоться, это дело хорошее… Нервы укрепляет. – Шотоев согласно наклонил голову, прислушался к самому себе, наверное, к биению сердца, но ничего не уловил. Тщетная попытка! С делами сердечными, сосудистыми, с повышенным сахаром и прочими отклонениями надо к хорошим врачам идти, а не прислушиваться, что там внутри бурчит… – Я вот о чем все хочу спросить. Помнишь, на первом нашем хурале за столом у тебя болтун один сидел, этакий дурачок с бараньим взглядом и поэтическими завихрениями в мозгах.

– Был такой… И есть. Оружейник. Семеном его зовут.

– Профилактическую работу с ним провел?

– А как же! Вызвал к себе и предупредил: если еще раз язык окажется на два сантиметра длиннее положенного, я его на эти два сантиметра укорочу.

– А если он все-таки окажется длиннее?

– На этот счет я его тоже предупредил… Зарежу! – Лицо у Бобылева было таким, что сомневаться в его словах не приходилось: точно зарежет. – Но справедливым тоже надо быть, – немного помедлив, заявил он.

– Надо, – поддакнул Шотоев – понимал, что в общении с Бобылевым иногда нужно быть пряником.

– Сегодня ночью он участвовал в ликвидации клиента. Вел себя хорошо.

– Приятно слышать. – Шотоев широко, очень открыто улыбнулся, он сейчас специально подчеркивал эту свою открытость, демонстрировал ее и призывал Бобылева быть таким же, но бобылевское лицо лишь темнело в ответ, крапчатые, порченые оспой щеки начинали подрагивать… Это был плохой признак, Бобылев мог замкнуться в себе и вытащить его из внутренней раковины будет очень трудно. Шотоев поспешил сменить тему разговора. – Поезжай на охоту, это хорошее дело… Только будь осторожен, береги себя.

– Буду, – пробурчал в ответ Бобылев.

Видать, некие заинтересованные друг в друге звезды порою сходятся на перепутьях, люди, живущие под ними, иногда занимаются одним и тем же делом или готовятся к одному и тому же… так и здесь: Бобылев начал собираться на охоту и, что интересно, – московский гость капитан Иванов занялся тем же. И не потому, что он считал себя заядлым охотником и всякую неделю, проведенную без ружья, считал потерянной, – по другой причине.

Проанализировав все факты, которыми его снабдил Головков, Игорь пришел к выводу, что один из членов банды обязательно должен быть охотником и еще один – афганцем. И это тоже обязательно.

– Как ты пришел к такому выводу? – неверяще спросил его Головков.

Они сидели на потайной милицейской квартире, скупо обставленной, больше похожей на сарай, чем на квартиру – у милиции денег не было ни на мебель, ни на более-менее приличные, от которых не несет ни вблизи, ни издали ситцевой дешевизной, портьеры, ни на новый унитаз, поскольку старый уже потек, пошел ржавыми разводами, стал неприличным, ни на нормальный набор посуды на кухне.

Головков, когда видел убожество служебной квартиры, лишь смущенно крякал, да крутил шеей, словно бы на кадык ему давила плохо пришитая пуговица форменной рубашки.

– Изучил детали, исследовал их под микроскопом, сопоставил факты, нашел повторения и сделал такой вывод. Один человек из этой бандкоманды владеет автоматом, как портной из ателье высшего разряда швейной машинкой, – это как пить дать афганец, либо кто-то из тех, что успел побывать в чеченской молотилке…

– Есть резон, – подполковник хмуро наклонил голову, – а насчет охотника откуда взял?

– Все оттуда же, – Иванов усмехнулся печально, – охотник никогда не уйдет с промысла, пока не убедится, что все, что можно убить, – убито.

– Это уже из области философии, капитан.

– Скорее, психологии. Я кожей своей, мочками ушей чувствую, что один из налетчиков – охотник.

– Что ж, может быть, может быть…

– Не может быть, а точно, товарищ подполковник. Один из них – афганец, другой – охотник.

– Они все охотники, – мрачно проговорил Головков.

– Не охотники они, а волки. А мы – охотники на волков.

– Хорошее название для большого оперативного дела – «Охота на волков». – Подполковник шевельнулся неловко, потер затекшую ногу – он сидел на краешке табуретки в неудобной позе, одним глазом поглядывая на занавеску, на улицу, другим – на Иванова. – Мы, пожалуй, так и назовем операцию – «Охота на волков».

– Мне нужно ружье, желательно вертикалка двенадцатого калибра и десятка полтора-два патронов.

– Обеспечу, – сказал подполковник, – из своих запасов выдам…Поскольку я – завзятый охотник, очень завидую тому, что ты идешь на охоту, а я нет. – В голосе Головкова возникли и тут же исчезли неясные жалобные нотки, он хотел сказать что-то еще, но вместо этого махнул рукой и пробормотал с плохо скрытой надеждой: – Может, мне с тобою тоже отправиться на охоту, а, капитан? Места здешние я знаю, как дед Мазай своих зайцев… А?

– Нельзя, товарищ подполковник. – Иванов, хорошо понимая собеседника, улыбнулся тихо и твердо. – Вы меня завалите в пять минут.

– Верно. – Подполковник крякнул с досадою, поморщился, словно на зуб ему попало что-то горькое, ссохшийся стручок огородного перца, способный вышибить слезы у кого угодно, даже у трактора с комбайном и у всех домашних и диких животных, вместе взятых. – Единственное что – в плавнях есть гиблые места, топи, туда лучше не забираться. Были случаи – люди с головой уходили в ил…

– И что, не спасали?

– Почему же, спасали, – Головков, словно бы снимая вопрос, приподнял одно плечо, – охота – дело коллективное. Был случай, у нас майор Веретешкин, твой тезка, подстрелил гуся влет, подранил, тот спланировал в плавни… Искать гуся в плавнях бесполезно, подранки обычно забиваются в заросли, будто собаки, затихают там – ни за что не найдешь. Искать – гиблое дело. А он, дурак, решил найти, полез. Ну и угодил в бочаг. Да какой там бочаг, это не бочаг был, а бездонь. Нырнул туда, значит, и… В общем, орать начал. Пришлось бросать охоту. Выдернули, обмыли его, обсушили и, зажимая носы от вони, доставили в Краснодар.

– Что, обделался майор? – Иванов не сдержал улыбки. – Как их распознают, бочаги эти?

– Обычно они бывают покрыты противным зеленоватым парком. В любую, даже самую жаркую пору, от них идут испарения.

– Все понял, намотал на ус, – сказал Игорь, – буду стараться… не попасть куда не надо. Не попаду! Уверен…

– Не горячись, сынку, пока плетень не перепрыгнешь, – голос Головкова сделался недовольным, – вначале не попади, а потом говори об этом.

– А вы, товарищ подполковник, отправляйтесь на охоту параллельно, куда-нибудь в соседние плавни, – посоветовал Иванов. – Главное ведь – сбить с себя нетерпение, спустить пар, уравнять все внутри, а там, глядишь, и дальше жить можно…

В глазах подполковника мелькнуло что-то тоскливое, зажатое, он вздохнул.

– Даже в плавни, расположенные в другом конце Краснодарского края, нельзя, капитан. Мы с тобой вообще не знакомы, никогда не виделись и не слышали друг друга. Ты даже моей фамилии не знаешь…Только тогда от нашей работы может быть какой-то толк. – Головков как-то по-стариковски, устало, словно бы подойдя к последней черте, крякнул, огладил руками колени и поднялся. – Если считаешь, что кого-то из этой банды можно встретить на охоте – поезжай на охоту. Шансов, конечно, немного, один из пятисот, что кого-то там встретишь, но этот шанс есть…

Через два часа Игорю Иванову доставили на квартиру старенькую, но очень справную, – это было видно по ухоженности, по тому, как старательно были протерты свежим лаком приклад и ложе ствола, сам ствол тоже был смазан маслом, смазка была свежая, – вертикалку двенадцатого калибра ижевского производства, а также довольно потертый охотничий билет на имя Егора Егоровича Зерина.

Потертости на сгибах серой, обтянутой простой тканью книжицы свидетельствовали о том, что господин Зерин билет держит в своем хозяйстве не для того, чтобы хвастаться им перед друзьями по застольям в пивных, что он состоит в некой «масонской ложе», причащен на утиной зорьке и умеет нажимать на спусковой крючок дробовика, – это был измочаленный, побывавший в воде, основательно вымоченный лихими южными дождями, высушенный, а потом и выжаренный на добром солнце документ, который не раз держали в своих руках придирчивые инспектора, и потом отпускали владельца с миром, поскольку он ничего плохого для природы не сделал, а ущерб зверино-птичьему миру нанес божеский, допустимый законом.

Иванов остался документом доволен.

– На эту ксиву я что хочешь смогу купить – не только патроны и ошейник для собаки, – сказал он, – но и установку «град» для массовой пальбы по гусям и пару бомб с сонным газом, чтобы не только гусей с лысухами завалить, а и всю охотничью рать, дабы никто не путался под ногами. – Он сунул билет в карман, ловким движением подкинул ружье и поймал. – Вполне, вполне…

…В эти же минуты на другом конце города на охоту собирался Бобылев – колдовал над шестизарядным помповым «винчестером». Не хотел он покупать себе помповое ружье, даже сказал об этом Шотоеву, а купил: заглянул в магазин, чтобы приобрести патроны, увидел ладное, необычного вида ружье с укороченным стволом, попросил посмотреть, взял в руки и расстаться с ним уже не смог.

Бобылев не выдержал, даже улыбнулся, что позволял себе крайне редко, улыбка у него оказалась какой-то детской, да и сам он почувствовал себя в эти минуты каким-то счастливым ребенком…

Через час Бобылев отвез старое ружье отцу. Отец встретил его хмуро, жил он бедно, сын ему не помогал, – спросил бесцветно, голосом, в котором не было ничего – ни непрязни, ни теплоты, словно бы все краски были из него вымыты водой:

– Ну, чего надо?

– Ружье тебе привез. Благодарствую, отец. – На слово «благодарствую» отец удивленно приподнял одну бровь; чем-то ветхим, очень интеллигентным пахнуло от этого старинного слова… Раньше сын таких слов никогда не употреблял, даже обучен им не был, – значит, прихватил где-то на стороне.

– И что, послужило ружье?

– Два десятка уток точно снял. А может, и более. Не считал.

– Я уж думал, что ружье ты заиграл, не вернешь.

– Как можно? – Бобылев по случаю покупки «винчестера» был настроен благодушно, в другой раз он не позволил бы отцу так вольничать.

– Так и можно. Ныне все можно, разве ты не видишь?

– По-моему, ты, батяня, не с той ноги сегодня встал.

На это отец ничего не ответил, помял пальцами мочку большого волосатого уха. – Он всегда так делал, считая, что в мясистых, покрытых редкой шерстью мочках сосредоточены окончания всех нервов, имеющихся в человеке, и их, соответственно, надо шевелить, мять, теребить, проявлять, возбуждать «все человечное в человеке» и от правила этого не отступал даже в старости, на семьдесят девятом году жизни.

– Ты это… – просипел отец, вновь помял крупными, оплющенными тяжелой работой пальцами мочку уха, глянул на сына по-коршуньи зорко, на переносице у него образовалась глубокая вертикальная складка. – Что-то в городе убийств много стало, и все страшные. На этот счет ничего не слышал?

– Ничего не слышал, отец, – недрогнувшим голосом ответил Бобылев, ощутил, как внутри у него загорелся злой сосущий огонь, но окоротил себя: не хотелось ругаться, повышать голос на дурака-отца…Он приподнял ружье, в стволах которого лаково, будто в зеркале, отразились два голых, без занавесок, окошка отцовской комнаты, затем, будто бы совершая некий ритуальный прием, вскинул ружье к плечу, притиснул посильнее, похвалил: – Хорошую машинку ты когда-то купил, ни одной осечки не дала…

– Осечка не от ружья зависит, а от патронов.

Вот гусь лапчатый… Сейчас будет его учить, как жить и что есть по утрам. Бобылев поморщился, приставил ружье к кровати и, не говоря больше ни слова, махнул рукой и покинул отцовскую комнату.

Утром, в предрассветной темноте, собираясь уезжать, Бобылев неожиданно вспомнил отца, его выжидательносощуренный взгляд, будто отец все знал и теперь лишь хотел убедиться, что сын его имеет отношения к убийствам, встряхивающим в нервном страхе весь город, зло сжал кулаки:

– Вот сволота! Как был сволота, так сволотой и остался! Белогвардеец хренов, жандарм, власовец! А еще егерь! Расщеперился, как карась в ухе.

Он сунул в рюкзак патроны, инструкцию по эксплуатации «винчестера» и рекомендации что делать, если вдруг в стволе застрянет гильза, несколько банок консервов, две буханки хлеба, два десятка картофелин, немного лука, небольшой пакетик лаврового листа, соль, кое чего по мелочи, что может пригодиться, в том числе и иголку с нитками, подхватил пакет с резиновой лодкой, легкий навесной мотор и, громко хлопнув дверью, вышел на улицу.

Жигуленок с Федорчуком, сладко посапывающим в кабине, стоял метрах в двадцати от подъезда, заняв половину тротуара. «Тоже мне, казак лыковый, хрен моржовый с потными мудями, – неприязненно подумал о заснувшем Федорчуке Бобылев, – такого поставь где-нибудь на стреме – и не только последних штанов лишишься – самого себя потеряешь… С-сученок!»

Бобылев остановился около машины, раздумывая, как поступить, потом что было силы ударил кулаком по боку «Жигулей». Удар получился громкий, будто выстрел из пистолета. Федорчук вздрогнул, вскочил с побелевшим лицом и врезался макушкой в потолок. Даже за закрытыми стеклами было слышно, как лязгнули его челюсти, а глаза чуть не выскочили из орбит. Наконец он увидел Бобылева и произнес с облегчением:

– А-а, это ты!

– Дрыхнешь, сучок? – жестко и глухо рявкнул Бобылев. – На первый раз делаю замечание, на второй получишь по роже. Удар будет, предупреждаю, хороший, пара зубов из челюсти точно вышелушится…Понял? А на третий раз – перо в бок!

Федорчук оторопело захлопал глазами, он не узнавал своего шефа. Конечно, ему было ведомо, что Бобылев – не сахар, часто бывает резок, но чтобы так… В глазах его заметалась, вытаяв из глубины, мелкая испуганная рябь.

– Ну, ты даешь стране угля, – пробормотал он хрипло.

– Этот словесный изюм можешь оставить при себе, – Бобылев положил под ноги ружье, рюкзак кинул на заднее сиденье жигуленка, – понял? – Он устроился поудобнее на переднем сиденье, скомандовал: – Вперед!

На охоте Бобылев преображался, делался мягче, у него даже оспины на лице разглаживались, из глаз истаивал тусклый железный блеск, ему бы пойти по отцовским стопам, который в прошлом работал егерем, но никто не брал Бобылева на егерскую службу. Дважды он пробовал устроиться – не получилось, отказали. Как только глянет начальство на его трудовую книжку, где отмечен весь созидательный путь Бобылева начиная с семнадцати лет, так и отказывает.

А жаль – общество потеряло в лице Бобылева хорошего сотрудника, он бы всю физиономию себя искровянил, роя носом землю, подгребаясь под разных браконьеров, охраняя плавающих, бегающих и летающих тварей, – и у самого Юрки Бобылева жизнь сложилась бы иначе, но… Во всяком случае, он не попал бы в тюрьму, это точно.

Охотился он всегда один. Документы охотничьи держал в порядке, взносы платил исправно, на субботники по ремонту кормушек, егерских вышек, скрадков, загонов, прочего имущества, без которого не бывает охоты, являлся регулярно, старался эти «праздники труда» не пропускать, хотя в жизни ни разу ни одним казенным скрадком-шалашом, возведенным в камышах, не воспользовался… Предпочитал возводить свои.

Свои скрадки были надежнее, суше, замаскированнее – утки бобылевские шалаши с высоты не засекали, а вот казенные засекали очень часто.

Уток Бобылев бил мастерски, иногда даже хвастался:

– Могу на спор одной дробиной двух уток уложить.

С Бобылевым не спорили: раз он считает, что может на охоте тратить патронов в два раза меньше, – значит, так оно и есть.

На берегу заросшего камышом лимана Федорчук выгрузил Бобылева, помог дотащить до воды моторную лодку и небольшой американский моторчик, работающий на солярке, спирте, бензине – на чем угодно; с мотором Бобылев мог плыть куда угодно, у него была полная свобода передвижения. В отличие от стрелков, привязанных к своим егерям, эти охотники и шага ступить без сопровождения не могут.

Путевки Бобылев всегда оформлял как положено, по всей форме, чтобы комар носа не подточил, все оплачивал, уток без счета, как это делали иные лихачи-охотники, не бил, – брал не сколько мог, а сколько считал нужным… Как и кабанов, и ондатру, мясо которой отдельные любители считали великим деликатесом. Сам Бобылев мясо ондатры есть не мог, оно ему напоминало собачатину.

Хмуро оглядев свое хозяйство, выложенное на берегу, Бобылев небрежным движением руки отпустил Федорчука:

– Можешь возвращаться!

Тот, не говоря ни слова, развернулся и, втянув голову в плечи, побрел к машине. Согбенная спина его выражала обиду.

– Ничего, перебьешься, – пробормотал Бобылев равнодушно – глянув вслед «драйверу» он мигом понял, в каком состоянии тот находится, и сплюнул себе под ноги.

Через несколько секунд он уже забыл о Федорчуке. Вода в лимане была темной, маслянисто-чистой, такой бывает только глубокая вода; на поверхности ее то появлялись, то исчезали мелкие рябые волны, Бобылев увидев их, довольно улыбнулся: раз начало рябить воду, значит, скоро поднимется ветер. А ветер на утиной охоте – самое милое, самое нужное дело.

Во-первых, при ветре утка не боится никакого шевеления – вообще движения в камышах, ветер валит камышовые стебли во все стороны и скрывает почти всякое, даже самое неосторожное перемещение, а во-вторых, в ветреную погоду утка старается летать низко, держать высоту при сильных порывах ей тяжело, поэтому она буквально подставляет пузо под выстрел…

В штиль же она, как правило, старается набрать высоту, в полете смотрит зорко, все засекает и снять ее бывает непросто. Впрочем, кому как – такой мастер, как Бобылев, все равно снимет: ни проворные, стремительные, как истребители чирки, прозванные местными острословами фантомасами, ни осторожные кашкалдаки – лысухи от него еще не уходили.

Здесь очень важно знать, как быть, куда бить, какое брать упреждение при северном ветре, а какое при юго-западном, Бобылев эти тонкости знал, и знал лучше, чем кто бы-то ни было.

Минут двадцать он провозился с лодкой, накачивая ее небольшим насосом-лягушкой, пищавшим при каждом нажиме, как настоящая лягушка, потом сбросил лодку на воду, погрузил в нее имущество, навесил мотор, хотел было завести его, но передумал – пошел на коротких пластиковых веслах, плоско и бесшумно всаживая в усиливающуюся рябь лимана и цепко засекая всякое движение в камышах.

Вскоре камыши обступили его со всех сторон, густо, он плыл, словно бы в лесу, вслушивался в шорохи, в шуршание и сухой треск переговаривающихся стеблей, краем уха зацепил тревожный вскрик утки, к которой, похоже, подбиралась ондатра, и тут же выпустил его: эта утка – чужая, до нее не дотянуться, – поплыл дальше.

Он знал несколько мест, которые были на виду у всех – настолько на виду, что на них просто не обращали внимания (так на золотоносном севере иногда под ногами у ходока валяется обтерханный, измаранный грязью камень, на деле же оказавшийся куском чистого рудного золота; все видят его, пинают ногами, но не поднимают, поскольку даже предположить не могут, что это – золото), Бобылев же обратил внимание и мог настрелять вальдшнепов на королевский ужин даже на обочине шоссе, по которому густо идут машины. Настрелять же уток проще, чем вальдшнепов.

В одном из таких мест он вскоре остановился, загнал в заросли лодку, сверху прикрыл камышом, кое-где связал стебли, чтобы не расползались и не обнажали блестящее резиновое туловище его «линкора»; сам перекочевал на прочную земляную проплешину.

На проплешине было сухо, на подстилке из камышей можно было спать, не боясь застудить почки, поясницу или легкие; несколькими фанерками был огорожен закуток, куда он поставил крохотный туристический примус «шмель», – здесь будет его кухня.

Разложив вещи, Бобылев взял «винчестер», загнал в длинную трубку магазина патроны, вскинул несколько раз вхолостую ружье, прижал к плечу – проверял одежду – не жмут ли рукава, не давит ли в плечах и положил ружье на камышовый настил. Растянулся рядом – до вечера, до того самого заветного часа, когда утка потянется на кукурузные поля кормиться…

Впрочем, до этого часа тоже можно пострелять, но все утки, которые налетят на него, будут случайные, шальные… А всякая шальная утка мгновенно приходит в себя и шлепается в воду, поскольку хорошо знает: на лимане, особенно в плавнях, всегда можно наткнуться на охотника.

Бобылев зевнул, с хрустом потянулся, ощущая в костях, в мышцах сладкую ноющую тяжесть, словно бы после трудного долгого дня он наконец-то добрался до постели, – ощущениие было такое же, – зевнул еще раз и закрыл глаза.

Он провалился всего лишь в легкую одурь, не в сон, – именно в одурь, в забытье, наполненное тревожным туманом, – как неожиданно увидел отца, смотревшего на него пристально, с сожалением и какой-то скрытой нежностью, через несколько мгновений Бобылев почувствовал себя ребенком, его словно бы унесло в безрадостное полуголодное прошлое, в пору унижений и уличных драк, в которых Юрку Бобылева часто били – эти драки и выработали у него жестокость, – заскулил по-щенячьи тонко, протянул руки к отцу.

Отец сделал навстречу ему два или три маленьких шажка и остановился. Губы его беззвучно шевельнулись, глаза сделались еще более сожалеющими, он что-то сказал, но Бобылев не расслышал слов, и отец исчез так же неожиданно, как и появился, растаял в дымке полусна-полуяви.

Бобылев проснулся, ощутил злость, возникшую у него внутри, пробормотал:

– С-сука!

Некоторое время лежал не двигаясь, слушая, как в ушах звонкими толчками колотится кровь, да что-то тонко, настырно посвистывает.

Потом свист исчез, Бобылев услышал, как недалеко зашумели камыши, раздалось приглушенное гусиное бормотание, и сухие звонкие стебли раздвинулись под грузным, свалившимся с ближайшего облака телом.

«Неплохой дядя прилетел с визитом, – отметил Бобылев, – гусак килограммов на девять, наверняка работает вожаком в какой-нибудь стае, гусынь топчет и горя не знает». Внутри у него словно бы огонь какой зажегся, он потянулся к ружью, но в следующий миг остановил себя: гуся этого ему не достать.

– Но на выстрел ты все равно нарвешься, – пообещал он гусю хмуро.

Повозил языком во рту. Словно бы счищал с нёба некую горечь, перевернулся на другой бок и сплюнул. Интересно, к чему это ему приблазнился отец? К худу или к добру?

Вряд ли к добру, от отца он вообще видел мало добра, даже в ту пору, когда тот мог делать добро. «Уж не подыхать ли старикан собрался? – мелькнула в голове равнодушная мысль. – А что, давно пора…Он вообще на земле, надо полагать, припозднился, труба-то зовет его давным-давно, дозваться никак не может. Так чего же ты, старый хрыч, мне мерещишься? Ведь только что виделись…» Бобылев не нашел ответа на этот вопрос.

В воздухе снова призывно, мгновенно вызвав дрожь во всех мышцах, прошелестело что-то грузное, стремительное, плотное… Освинцовившее от обильной еды тело шлепнулось в камыши, душа Бобылева отозвалась на это призывное шлепанье стоном. Он вновь дернулся было к ружью и опять остановил себя – нет, это была не его птица. Время охоты наступит через час, не раньше.

А пока надо смотреть во все глаза, все слушать, все засекать, примечать, фиксировать каждую утку, а уж гусей – тем более.

Ожидание на охоте – штука, наверное, более мучительная, чем любое другое ожидание, – запросто может свести человека с ума. У бедного охотника начинают дергаться руки, внутри появляется сладкое нетерпение, еще нечто такое, чему и определения нет, ноги устало дрожат… Еще не успел походить по камышам, а ноги уже дрожат, вот ведь, а?

Хоть и знал Бобылев, как бороться с таким состоянием, с азартом, способным сжечь даже опытного охотника, а ничего не смог с собою поделать, извелся весь, ожидая «часа охоты»; прошло время, и воздух стал густеть, шевелиться таинственно, будто в нем вились тучи комарья и лиман забурлил от звуков – хлопали крылья, вскрикивали утки, в камышах лютовали, чавкали ондатры и водяные крысы, подавали свои голоса гуси, а совсем недалеко от лежки Бобылева начал попискивать выводок лысух, еще именуемых кашкалдаками.

Впрочем, что лысуха, что кашкалдак – все едино. Кашкалдак, как знал Бобылев, в переводе с татарского, местного – «лысая голова». Эти водяные курочки, пожалуй, самые вкусные среди здешней дичи. И что самое главное, их не надо ощипывать, скоблить или скубить, как говорит местный народ, – перо сидит в них настолько прочно, что выдрать его можно только с кусками кожи, поэтому охотники, чтобы не мучаться, предпочитают сдирать с кашкалдаков кожу пассатижами…Вместе с перьями. Всю одежду разом.

– Ну-с, пора, – скомандовал сам себе Бобылев, приподнялся над скрадком, раздвинул камыши.

Совсем рядом стремительно, со свистом вспарывая крыльями воздух, пронеслась стая крякв. Утки шли со скоростью пули, Бобылев не то чтобы выстрелить, он даже поднять ружье не успевал. С сожалением проводил стаю глазами, сплюнул под ноги. Следом за первой стаей прошла вторая, уток было голов пятнадцать, – все верткие, быстрые, удары крыльев о воздух, сопровождаемые характерным сиплым свистом, чуть не выбили у Бобылева слезы – и тут он не успевал выстрелить. Охота началась.

Он дернул на себя холодную гладкую трубу затвора, загоняя в ствол патрон.

Сделал это вовремя – прямо на него выскочила пара резвых чирков, которых за скорость, за внезапность появления перед стволом ружья и умение прятаться от охотников звали «фантомасами», иногда – дробоедами. А они действительно – дробоеды.

Некоторые умельцы сжигают по десять-пятнадцать патронов, прежде чем свалят одного чирка; дробью плотно набьют воздух, а чирку хоть бы хны, он проходит сквозь дробь, как сквозь мыльную пену, и словно бы получает от этого удовольствие, затем мгновенно исчезает в неких нетях, где человеку уже ни за что не достать его: чирок – птица заговоренная. И верно ведь – дробоед.

Навскидку, почти не целясь, зная, что не должен упустить дробоеда, – если первый заряд пройдет мимо, то второй обязательно зацепит, он выстрелил по чирку. Тот встретил дробь достойно, он даже не дрогнул, не отвернул в сторону, как шел, так и продолжал идти, – ни один литой свинцовый катыш не попал в него…

– Сука! – привычно выругался Бобылев, заскользил указательным пальцем по скобе в поисках второго спускового крючка. В отцовской централке было два спусковых крючка, по одному на каждый ствол, а в «винчестере» один, Бобылев знал это и готовил себя к первому выстрелу, – наверное, самому трудному из всех, что он сделает из этого ружья, но сейчас об этом забыл, ерзал и ерзал пальцем по гладкой холодной поверхности защитной дужки, потом понял, что делает не то, и снова выругался.

Сила привычки велика во всяком человеке, в Бобылеве она тоже была велика.

Чирки уходили. Еще пара мгновений и они скроются бесследно.

Бобылев выругался вновь. На этот раз он ругал себя – он и только он был виноват в том, что не сумел выстрелить в птиц вторично, и уж совсем опоздал с третьим выстрелом. А дробоедов сбивают только с нескольких выстрелов.

Хотя можно было бы и не тратить столько патронов, лучше их потратить на жирных вкусных крякв или лысух, у чирков же мясо жесткое, как старая кабанятина, иногда отдает рыбой, поскольку чирки не брезгуют и этим кормом. Но в данном разе пищевая ценность отступала на второй план, на первом плане находился охотничий азарт.

Он успел передернуть помпу «винчестера» и ударить чирку вдогонку, в хвост. Это самый нерезультативный выстрел – в хвост, Бобылев по всем законам охоты не должен был попасть, поскольку в хвост, под перо бьют только гусей, но он попал.

Один из чирков подпрыгнул на лету, словно лапами попал в огонь и здорово обжегся, в воздух взметнулось облачко перьев, дробоед перевернулся через голову и по косой пошел вниз, к воде, нырнул в высокие сухие заросли камышей. Искать его было бесполезно. Бобылев вновь выругался, но в следующий миг довольная улыбка возникла на его лице: не ушел-таки «фантомас» от «винчестера».

Бобылев передернул помпу ружья, загоняя в ствол новый патрон. Искать чирка он не поплыл – попал в дробоеда и ладно, а вот лазить по камышам, проваливаться в воду по пояс, а то и по глотку – это занятие для других, не для Бобылева.

Он отер рукою лоб, щеки, ухватил в горсть подбородок, помял его. Лицо у Бобылева обмякло, морщин почти не стало, они собрались в мелкие несерьезные кучки: кучка на переносице, кучка около подбородка, по кучке около глаз, еще две кучки подле ушей, левого уха и правого, глаза тоже отмякли, сделались какими-то домашними.

С далеких кукурузных полей прилетел ветер, растрепал головки камышей, взрябил воду, взбил на ней несколько бурунов и с шумом скрылся в сухих пегих дебрях здешней растительности.

Через несколько минут Бобылеву повезло – на него налетел гусь. Одинокий, еще молодой, не наживший опыта в своей короткой жизни, горластый, он отбился от сородичей и теперь искал их среди камышей с отчаянными криками.

Услышав крики, Бобылев стремительно нырнул в схоронку, чтобы гусь не засек его, и когда тот прошел над самой его головой, тяжелый, с сильными звучными взмахами крыльев, с выпуклым, набитым едой пузом и желтой водорослевой налипью, прилипшей к хвосту, Бобылев неспешно поднялся и выстрелил.

Собственно, выстрела он не услышал, так всегда бывает, когда дробь попадает в цель, услышал только – именно услышал, а не ощутил толчок приклада в плечо, привычно отбил его и, не удержавшись, вскрикнул азартно, давясь собственным дыханием:

– Йй-есть!

Гусь тоже закричал, его крик словно бы прозвучал ответно на торжествующий вопль охотника, надломился посреди виража, попробовал потянуть дальше, но этого не получилось, и гусь закричал снова – пронзительно, страшно, предсмертно, крылья у него разом ослабли, и он пошел к воде.

– Йй-есть! – вновь торжествующе заорал Бобылев.

Он всегда бил гусей вдогонку, не то что дробоедов, которых надо брать в лоб, начинять их свинцом; гуся же брать в лоб, либо в бок бесполезно, прочное тугое оперение лишь отшибет заряд, случается, что свинец вообще не пробивает гусиную кольчугу, она – очень прочная. Бобылев научился стрелять гусей сзади, с хвоста.

Дробь в таких случаях входит под перо, не встречает сопротивления и достаточно бывает всего нескольких дробин, чтобы завалить тяжелого матерого дядю, которого, кажется, только пулей и можно свалить, ан нет…

– Йй-есть! – не в силах сдерживаться, опять закричал Бобылев, наблюдая, как гусь медленно, очень грузно, неповоротливо падает в воду.

Бобылеву повезло и в другом – он зарядил магазин «винчестера» не только патронами с мелкой утиной дробью, два патрона у него были заряжены литой картечью. Могло вообще случиться так, что очередной патрон в магазине был чирковый, что для гуся было не опаснее семечек, а на чирка, наоборот, выпадал гусиный… В таком разе гусь бы ушел, но он не ушел – попал под картечь.

В этом отношении «винчестер» невыгодно отличался от российской двухстволки, поскольку был рассчитан на ровную охоту…

– Не знают они наших условий! – Бобылев крякнул, выбил из «винчестера» пустую гильзу. – Так можно с пшеном угодить на зубастого вепря, который в отместку сожрет вместе с ружьем и не подавится.

Гусь грузно, будто снаряд, шлепнулся в воду, взбил фонтан темных, дорого заигравших электрическим блеском, рожденным заходящим вечерним солнцем, брызг. Бобылев проворно вытолкнул из камышей лодку, перевалился в нее боком, чтобы не опрокинуть, ухватил рукою весло и, быстро и звучно шлепая им по воде, понесся к гусю.

Гусь еще был жив, горбился в протоке одной стороной и взметывал в воздух широкое сильное крыло, голова находилась в воде, он ее, как и половину тела, уже не мог поднять и пробовал клювом нащупать что-то в глуби, зацепиться, подтянуть тело, спрятаться… Бобылев захохотал – потуги птицы были тщетными.

Он подгреб ближе, ловко ухватил гуся за шею, с кряхтеньем выдернул из воды. Гусь хлопнул его одним крылом по плечу, второе крыло было перебито у самого основания, висело мертво, сквозь перья вылезло несколько обрубленных картечью костей; гусь снова хлопнул Бобылева здоровым крылом по плечу, причинил боль.

Привычно ругнувшись, Бобылев бросил весло, перехватил шею гуся другой рукой и сделал резкое движение – одной рукой в одну сторону, другой в другую, сворачивая добыче голову.

У гуся из клюва выплеснулся сноп розовой, смешанной с кровью воды, следом раздался сдавленный хриплый вскрик, и гусь перестал дергать своим целым, еще очень сильным крылом. Бобылев перекинул его в лодку, произнес довольно:

– Хороший шулюм будет.

Через несколько минут стрелок снова втянулся в камыши, поспешно замаскировал лодку и взял ружье наизготовку.

Охота продолжалась. Невдалеке, справа от него, ударили два выстрела, затем прозвучали несколько выстрелов впереди – лиман, казавшийся поначалу безлюдным, был густо заселен охотниками.

На скрадок Бобылева налетела стая крякв, вожак в этой стае оказался глазастым, и птицы стремительно рванули в сторону, но охотник настиг их метким выстрелом, завалил одну утку. Кряква, хлопнувшись в воду, отчаянно забарахталась в ней, пытаясь уйти от человека, и почти преуспела в этом – бровка камышового леса, в котором она могла раствориться бесследно, находилась совсем рядом, но Бобылев утихомирил ее издали, сделав еще один выстрел.

Получив новый заряд дроби, утка покорно, словно бабочка, проколотая иголкой, распустила крылья и замерла.

Охота была удачной. Гусь с жирной кряквой за одну вечернюю зорьку – это очень неплохо.

В темноте уже, когда ничего не было видно, Бобылев подбил еще одну крякву – одинокую, сытую, молчаливую, она вытаяла из серого воздуха, словно призрак, и как призрак, чуть было не растворилась вновь, но Бобылев все же засек ее и, похвалив себя: «Молодец!», выстрелил.

После выстрела похвалил себя вслух:

– Молодец!

Но оказалось, что сделал он это рано, утки ведь – птицы живучие, пока ободранная, порубленная на части утка не окажется в супе, нельзя считать, что трофей взят, утка может удрать… Так и эта ушлая кряква. Она захлопала по воде крыльями, заорала оглашенно и понеслась прочь от камышовой схоронки.

Выругавшись, Бобылев вытолкнул на воду лодку, ловко перекатился в нее, оттолкнулся ногой от одеревяневшего корня камышового куста и уже в лодке понял, что эту крякву он не возьмет – в скрадке он оставил весло… Тьфу! Все происходило впопыхах, слишком быстро. Он дернул веревку с прикрученной к ней деревянной бобышкой – стартер мотора. Мотор чихнул, потом глубоко вздохнул, словно бы в его металлических внутренностях что-то замерзло и смолк.

Было слышно, как отчаянно хлопает крыльями по воде подбитая утка.

– Уйдет ведь, сучка! – всполошился Бобылев, дернул веревку вторично, морщась, услышал, как простудно и сипло забормотал движок, закашлялся – проявил на этот раз больше интереса к жизни, но сил у него все равно не хватило, он опять умолк. – Сука, падаль недоношенная! – вновь выругался Бобылев, ожесточаясь, ощеривая зубы, стараясь острым слухом не упустить судорожные шлепки утиных крыльев, рванул веревку в третий раз. – Сука!

Хоть и действовала на него природа очищающе, но не настолько, чтобы стереть с языка разный словесный мусор и ругань. Этого не произойдет, наверное, никогда.

После третьего рывка веревки мотор пробудился окончательно, выбил из себя застойную сырость, прокашлялся, и Бобылев, зацепив чутким ухом место, где трепыхается подбитая кряква, дал полный газ.

Лодка подпрыгнула, высоко задирая нос, приложилась днищем о деревянную твердь воды и понеслась вперед. Мотор был сильный, способный держать хорошую скорость, хотя и был немного тяжеловат для воздушно-резиновой конструкции, но Бобылева это устраивало…

– Сука! – выкрикнул он в полную силу и не услышал собственного голоса, грохот мотора проглотил его, Бобылев сбавил обороты – он уже догнал утку…

Но утки не было… Где она?

Всполошенное шлепанье крыльев раздалось впереди, метрах в десяти от лодки. Бобылев снова дал газ. Лодка рванулась на звук слишком резво и завалила хозяина на спину. Он ухватился одной рукой за веревку, протянутую вдоль округлого дутого борта лодки, рванулся к собственным коленям, ударился о них подбородком и сбросил газ.

Этого было достаточно, чтобы настичь утку, Бобылев перегнулся через борт и, задерживая в себе дыхание, прислушался: где кряква? Зашарил глазами по темной воде, пытаясь засечь силуэт изнеможенно барахтающейся, с помятыми крыльями птицы, но утки не было – она успела уйти от лодки в сторону. Через мгновение Бобылев услышал усталое, жидкое шлепанье лап и крыльев по воде.

Он снова дал газ, пробудившийся мотор взревел оглашенно, зло, лодка привычно задрала нос, вываливая седока из своего нутра, но Бобылев был готов к этому, загодя пригнулся и ухватился рукой за веревку… Лодке не удалось сбросить его в воду. Но в следующий миг произошло нечто ошеломляющее.

Мотор неожиданно ранено вскрикнул, с громким визгом втянул в себя то ли воду, то ли еще что-то, жидкое, маслянистое, нос вздернулся под углом, переломился и внезапно накрыл Бобылева.

Тело человека пробил сильный электрический удар, встряхнуло Бобылева так, что он услышал хруст собственных костей, и спиной рухнул прямо на мотор, сбил его в лиман. Вылетая из гнезда, мотор рубанул Бобылева винтом по затылку.

– А-а-а! – задергавшись от боли, во всю мочь закричал Бобылев. Он еще не понял до конца, что произошло, но собственный организм его, много раз мятый-перемятый, видевший почти все, кроме могилы, уже почуял опасность и подсказывал Бобылеву, что дело – табак, все может кончиться плохо. – А-а-а! – сам по себе выдавился из Бобылева новый крик и погас.

Боль, возникшая поначалу, исчезла. Да и не боль это была вовсе, а что-то похожее на ожог, будто он головой, затылком приложился к раскаленному металлу.

Винт мотора взрезал лодку, сделал в ней большую дыру, из которой залпом, одним махом выбило весь воздух, и лодка, разом сделавшись неповоротливой, очень тяжелой, пошла ко дну, а в ней, словно кусок колбасы, засунутый в разрезанную пополам булку, – Бобылев.

Он попробовал закричать снова, призвать на помощь – ведь на лимане, кроме него, были еще охотники, их выстрелы были хорошо слышны, они находятся где-то неподалеку, может быть, совсем рядом и человека в беде не бросят, но голоса не было – голос вдавился внутрь, раздавленный ужасом, приплющился к позвоночнику.

Бобылев задергал беспорядочно руками, пытаясь освободиться от обернувшей его лодки, но его словно бы спеленало веревкой, что была проложена по всему борту лодки, одна рука, которой он схватился за посеченный затылок, оказалась вдавленной вместе с затылком в резину, и он никак не мог ее освободить, другая была плотно прижата к телу – ее также облепило сырой резиной. Бобылев шел ко дну вместе с лодкой.

Он рванулся еще раз, закричал что было мочи, но собственного крика опять не услышал, вместо него раздалось немощное бульканье, сопровождаемое сипением, и все.

Мотор, который уже должен был бы валяться на дне, повис на бензиновом шланге, тянул лодку вниз, как тяжелое рыбацкое грузило…Бобылев рванулся еще раз, рывок был отчаянным, но в ту же секунду хватил полным ртом вонючей холодной воды и неожиданно угас: у него совсем не осталось сил для сопротивления.

В голову пришла мысль, которой Бобылев боялся: а как же чувствовали себя люди, которых он убивал? Что ощущали они, глядя в черный безжалостный глазок полусамодельного безотказного пистолета лапиковской конструкции? Какая боль, какая тоска возникали у них внутри?. Ну хоть кричи невольно: «Простите!» – а как кричать, когда голоса по-прежнему нет? Надо было бы Богу помолиться – ведь конец приходит, а на тот свет надо удаляться с молитвой, – но Бобылев не знал ни одной молитвы.

Он подергал ногами – ноги оказались свободны, тело его легло в «бутерброд» под углом, ноги лодка не спеленала, не зажала их, и Бобылев, почувствовав, что есть возможность схватиться за соломинку, одну-единственную, брошенную ему, что было силы замолотил ногами в воде.

Но лодка с мотором была тяжелее и как Бобылев ни работал ногами, его все-таки продолжало волочь на дно. Рот был забит обрывками осклизлых растений, водой, перед открытыми глазами стремительно проносилась розовая, словно бы чем-то освещенная муть, он понял, что наступают последние миги его жизни, и замолотил ногами еще быстрее, из последних сил. Увы, все было бесполезно.

Он попытался выдрать из-под головы правую руку, которой зажимал рану на затылке, но рука словно бы срослась с головой, став ее придатком, как и левая рука, склеившаяся с телом, также ставшая придатком, – не оторвать. Бобылев ошибочно считал, что он не подвержен страху, но он, мясной и костяной, был подвержен ему очень. Как, собственно, и все нормальные люди.

Ужас растекся по всему его телу, парализовал мышцы, в голове возникло горестное, короткое, как последний вздох: «Все!» – и Бобылев поник, ноги у него сделались ватными – он перестал бороться за свою жизнь.

Где-то глубоко внутри возникло и тут же погасло сожаление: подбитая кряква ушла, а на маленьком камышовом островке, где он соорудил себе скрадок, остались лежать его вещи с «винчестером» и добыча – гусь с уткой.

Кстати, утку он даже успел приготовить, осталось только бросить в шулюм, – Бобылев собирался посидеть в тихой ночи у костра, полакомиться горьковатым нежным мясом, послушать, как переговариваются в небе звезды, в протоках плещется тяжелая рыба, вышедшая, как и утки, на ночную кормежку, да иногда тревожат тишь своим стрекочущим колдовским шелестом камыши.

Он уже потерял сознание, погрузился в некую кровянистую муть, судорожно открывал рот, стараясь захватить хоть немного воздуха, но вместо воздуха он наливался холодной вонючей водой, глотал и глотал ее, сознание должно было уже давно покинуть его, но оно судорожно цеплялось за слабеющую плоть, не хотело уходить…

В тот момент, когда красновато-розовая муть уступала место черноте, Бобылев почувствовал, как чьи-то руки разрезали веревку, обвившую тело резиновой лодки, выдернули его из страшного бутерброда и поволокли вверх.

И вот когда он уже очутился наверху, на воздухе, сознание окончательно оторвалось от него, Бобылев дернулся в последний раз и затих.

Человек, который спас его, ухватил бедолагу рукою за голову и вплавь, усиленно гребя другой рукой, поволок к камышовому островку, будто бревно. Прибуксировав Бобылева к твердому пятаку, человек отплюнулся холодной несвежей водой, выругавшись, заполз на островок и следом за собою втащил на твердь Бобылева.

Нагнулся над ним, с силой надавил руками на грудь. Рот у Бобылева открылся сам по себе, из него длинной упругой струей выплеснулась вода. Человек вновь нажал руками на грудь утопленника, и из того опять выбрызнула вода. Наглотался он основательно.

Спаситель Бобылева начал выдавливать из него воду коленом, потом сел верхом и стал делать искусственное дыхание.

Через несколько минут Бобылев захрипел, и человек обрадовался:

– Жи-ив, курилка! – Голос у бобылевского спасителя был сиплым, усталым, дыхание осекалось. Он заработал быстрее, приподнимая руки и резко опуская их, командуя самому себе: – Р-раз! Р-раз! Р-раз!

Минут через десять Бобылев зашевелился, приподнялся, но не удержался на руке – сил у него не было, – и рухнул на спину. Кровь из ободранного затылка залила Бобылеву шею, он застонал.

Человек, спасший его, выдернул из кармана платок, подоткнул Бобылеву под затылок. Платок быстро набух кровью. Тогда спаситель приподнял голову Бобылева и проворно ощупал затылок пальцами, пытаясь определить, проломлена кость или же только разодрана кожа…Никаких проломов он не нашел, сколы костей не впились в пальцы, ничто не продавилось – значит, пострадала только кожа с волосами.

Крови, конечно, будет много – так всегда бывает: в голове – множество разных сосудов, кровеносных сеток, капилляров, которые даже при малых порезах сильно кровоточат, вызывая у слабонервных дамочек обмороки – так много крови выходит, бывает даже похоже, что вытекают мозги, а на самом деле ничего не вытекает и вообще ничего страшного… Так и у этого нахлебавшегося воды бедолаги.

Через несколько минут Бобылев снова приподнялся, мутными, ничего не понимающими глазами глянул на человека, спасшего его, на костерок, разведенный на железном листе, специально, видать, привезенным кем-то на лиман, облизал черным, искусанным языком губы:

– Где я?

– На лимане, – услышал он доброжелательный ответ.

– Что со мной было?

– Не знаю. Наверное, несчастный случай. Может быть, что-то еще…

– Что? – Бобылев застонал, поморщился, ощупал пальцами затылок. – Болит, зараза. – Он застонал, на лицо его наползла синюшная тень. Тут Бобылев вспомнил, что с ним произошло, зажал зубами очередной стон, попытавшийся вырваться наружу. – Это меня винт задел…

Прижал к затылку окровавленный платок.

– Я ощупал затылок – ничего серьезного, – сказал ему спаситель, – кость не задета и это главное. Остальное – пустяки, зарастет в три счета.

Бобылев закрыл глаза.

– Наверное, все-таки придется обратиться в больницу, – сказал он, – болит…

– Чтобы поскорее заросло – можно и в больницу. А можно просто промыть марганцовкой, перевязать покрепче, походить недельку с бинтом и все затянется.

– У тебя марганцовка есть? – на «ты», не стесняясь, спросил Бобылев.

– Есть.

– А бинт?

– Бинт тоже есть.

– Запасливый, – Бобылев одобрительно пошевелил губами, – а я дурак, на охоту хожу, хожу и все никак не могу приучить себя к тому, что в кармане обязательно надо носить какую-нибудь медицину…

– Век живем – век учимся, – улыбнувшись проговорил бобылевский спаситель. – Однако нам надо выбираться из плавней.

– Это что, выходит, у тебя вся охота псу под хвост грюкнула?

– И это ничего, – снова улыбнулся спаситель. – Перебьемся как-нибудь, а в будущем наверстаем. Не последний ведь день живем на белом свете.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – отплюнулся Бобылев, – все под Богом ходим. Как Бог рассудит, что решит на наш счет – так и будет. – Он не сдержался, застонал. – Вот уж не думал, что споткнусь на ровном месте.

– Бывает и хуже, – прежним ровным успокаивающим тоном проговорил бобылевский спаситель.

Бобылев зорко глянул на него, от прежней мутной слепоты, застившей ему глаза, не осталось и следа. Он поморщился, отвернул голову в сторону и сплюнул. Человек, спасший его, был, судя по всему, прост, как кусок хлеба, выпавший из сумки нищего… Бобылев не сдержался, улыбнулся через силу, неохотно, – непромокаемый охотничий костюм спасителя был уже ветхий, требовал серьезного ремонта, и хотя владелец отжал его, нехорошо прилипал к телу, лицо было открытое, глаза не бегали, как у некоторых наперсников Бобылева, улыбка была тихая, лишенная каких-либо победных красок.

«Это бедный человек, – понял Бобылев, – с дырками в карманах и пронзительным свистом в кошельке».

– За мной не заржавеет, – проговорил он, – в долгу не останусь.

– Это дело такое, – довольно равнодушно отозвался на бобылевский посул спаситель, улыбнулся чему-то своему, – улыбка была скупой, доброжелательной, она понравилась Бобылеву.

– Такое? Какое такое? – спросил он.

– Я сделал то, что обязан был сделать по уставу охотничьей организации, в которой состою – прийти на помощь человеку, терпящему бедствие, – неожиданно сухо, почти протокольно, как на допросе, под бумагу, ответил спаситель, развел руки в стороны, – вот и все. А остальное… – он помедлил, приподнял и опустил одно плечо, – остальное – это дело пятое, восьмое, десятое… Словом, это необязательно.

Поморщившись, Бобылев потрогал пальцами затылок, подумал, что надо бы копнуть этого человека поглубже, понять, что у него внутри… Вполне возможно, из него получится хороший помощник. А такой помощник нужен был Бобылеву очень.

– Как лучше к тебе обращаться, на «ты» или «вы»?

– Лучше, конечно, на «ты».

– Зовут тебя как?

– Игорем. Игорь Зерин, если более полно. Хотя по паспорту я не Игорь, а Егор. Егор Егорович… Но Егор – это слишком уж по старинке, мхом поросло, поэтому домашние зовут меня Игорем.

– А по паспорту Егор?

– А по паспорту Егор.

– Ну вот и познакомились. – Бобылев втянул в себя воздух, с шумом выдохнул, подал спасителю руку: – Бобылев.

– А имя ваше… имя твое как?

– Да, честно говоря, имя свое я уже и забыл, все больше обхожусь фамилией. Бобылев, и все. Этого мне вполне достаточно. Можешь, иногда называть меня Юрой, но это так, для сведения.

– Хорошо, товарищ Юра, – покладисто произнес Зерин, огляделся. Было уже темно, в плавнях, в нескольких местах курились длинные сизые струйки дыма, медленно уползали в надвигающуюся ночь – охотники разожгли свои керогазы, примусы, походные газовые плитки, спиртовки, а кое-кто запалил и костерок, хотя это было запрещено – неровен час, заполыхает камышовый лес… Народ в эту минуту варил себе супы, шулюмы, кипятил чаи, вел умные беседы…Часов в одиннадцать все затихнет, самые буйные головы улягутся спать, чтобы рассвет встретить во всеоружии. – Надо выбираться отсюда. – В голосе Зерина прозвучало сожаление, и было оно такое отчетливое, что Бобылев чуть не воскликнул: «Ладно, хрен с ним, с ободранным затылком, с домом и медициной, – не будем ломать охоту», но он этого не сказал.

Сказал другое:

– Ружье мое в скрадке забери… Помповый «винчестер».

– Ладно, – пообещал Зерин и через полминуты вывел из камышовой заводи надувную лодку, ловко перебрался в нее, взмахнул, будто кудесник, веслом и исчез – исчезновение было шаманским, по-колдовски внезапным, – Бобылев так не умел и позавидовал своему спасителю.

Улегся на хрустящей камышовой подстилке боком, под щеку подсунул руку, чтобы было мягче и чтобы затылок меньше болел.

Едва закрыл глаза, как в красноватой зернистой притеми неожиданно увидел отца, поморщился недовольно: «Опя-ять?»

Вид у отца был жалкий, подавленный, словно бы не Бобылев, а сам старик побывал в вонючей воде лимана и чуть не остался там навсегда.

– Чего тебе надо? – молча, не разжимая век, не шевелясь и вообще не подавая признаков жизни, спросил Бобылев. – Говори!

Старик в ответ не произнес ни слова, лишь внимательно и укоризненно смотрел на сына, губы у него подрагивали болезненно, словно бы все-таки решил что-то сказать, но никак не мог слепить слова и столкнуть их с языка – ничего у него не получалось…

Впрочем, горький взгляд его был красноречивее всяких слов.

Бобылев ощутил, как у него раздраженно задергались уголки рта, он сжал пальцы свободной руки в кулак и хотел было показать увесистую колотушку эту отцу, но сдержал себя. В следующее мгновение он решил, что выделит отцу немного денег – пусть потешит себя старик.

– Дам я тебе тугриков, дам! – ощущая, как в нем вновь рождается злой огонь, просипел Бобылев прямо в лицо немому изображению. – Получишь ты у меня тугрики! Что еще? Ружье вот… Вернул его я тебе? Вернул. Чего еще?

Старик продолжал укоризненно смотреть на сына. Горько шевельнул ртом, сморгнул с глаз слезы, но на место старых набежали новые, старик не справлялся с ними… В следующее мгновение он исчез.

– Так-то лучше, – с облегчением вздохнул Бобылев.

Зерин вернулся минут через двадцать. Бобылев, почувствовав его приближение, зашевелился на камышовой подстилке, спросил слабым голосом:

– Ну что, нашел скрадок?

– Еле-еле… Конечно, такое ружье жалко оставлять на лимане, его если не люди, то вороны сожрут обязательно…

– Забрал ружье?

– Забрал. – Зерин похлопал ладонью по прикладу «винчестера», лежавшего в лодке. – Кое-какие твои манатки тоже взял. И гуся с уткой. Гуся ты хорошего подстрелил.

– Мы же все не дотащим.

– Но не бросать же добычу… Тут все сгниет или лисы съедят, даже костей не оставят. Как себя чувствуешь?

– Немного лучше.

– Тогда давай собираться. Будем эвакуироваться.

Бобылев приподнялся на примятых камышах, ощупал затылок.

– Ну как, кровь идет?

– Вроде бы нет.

– Тогда подъем! – скомандовал Зерин, в голосе его появились настырные командирские нотки.

В Бобылеве, проклюнувшись сквозь боль и слабость, проступило что-то протестующее, злость – не злость, досада – не досада, он и сам понять не мог, что это, хотел было выматериться, но сдержал себя и согласно наклонил голову:

– Подъем так подъем!

Игорь быстро и сноровисто погрузил имущество в лодку, помог перебраться в нее Бобылеву.

Кряхтя болезненно, Бобылев уселся боком на дощечку-скамейку, вяло опустил руку за дутый край лодки. Вода была совсем рядом, одно неловкое движение, легкий крен и она хлынет в лодку. Бобылев опасливо отдернул руку, спросил:

– Не потонем?

– Постараемся не потонуть, – ответил Зерин. Уверенности в его голосе не было, Бобылев это засек и проговорил угрюмо:

– Ну, смотри! Не то не хотелось бы снова жрать ил. Я этого добра уже наелся.

Зерин ничего на это не сказал, хотя Бобылев со стопроцентной точностью мог предположить, о чем он сейчас думает. А думает Игорь о свалившемся на него человеке плохо, сравнивает с беспардонным наглецом, сорвавшем хорошую охоту… Тьфу! Но Игорь ничего не сказал, только приподнял одно плечо – все, мол, под Богом ходим и мягко оттолкнулся веслом от закраины камышового островка.

Пока плыли, Бобылев стонал – он с трудом удерживал равновесие в лодке, его вело в сторону, и он, цепенея всем телом, боясь шелохнуться, изо всех сил впивался обеими руками в хлипкую скамеечку, на которой сидел, закрывал глаза, стараясь не глядеть в черную воду. Игорь вел лодку в темноте уверенно, точно ориентировался в лабиринтах лимана, он ни разу не уткнулся носом лодки в камышовый пятак, украшающий земляную кочку, ни разу не промахнулся.

Наконец они пристали к берегу лимана, пристали так мягко, что Бобылев этого даже не почувствовал. Спросил, не открывая глаз:

– Чего стоим?

– Приехали.

Бобылев застонал.

– Уже?

– Как видишь.

– Если бы я видел, а то ни хрена не видно, перед глазами плывет красный туман…

Бобылев врал – он все прекрасно видел, бурая муть перед глазами у него уже не плавала, все осталось позади, и вода уже не заваливала его набок, Бобылев пришел в себя. Игорь протянул ему руку, помог перебраться на землю.

Совсем рядом в камышах заполошно закрякала, забилась утка, испуганная, похоже, водяной крысой, в следующее мгновение она, с шумом поднявшись с промоины, низко пролетела над людьми, – огромная, с громким свистом хлопающая крыльями, Бобылев даже вздрогнул: что за нечистая сила?

В следующую минуту успокоил себя и выплеснул из головы бредовые мысли о нечистой силе. Игорь перенес на берег свои вещи, ружье и вещи Бобылева, затем втянул на землю лодку – ее надо было сдуть и загнать в чехол. Бобылеву он подсунул прямо под пятую точку раскладной матерчатый стульчик, проговорил негромко:

– Садись, только не промахнись…

Сдувать лодку надо уметь, это дело сложное, воздух прочно застревает в самых разных резиновых углах – не выковырнуть. Хоть отверткой его выскребай, да только с отверткой внутрь лодки не заберешься. Бобылев сидел на стуле и наблюдал за человеком, так неожиданно, – и, похоже, удачно, – возникшем в его жизни.

За здравие этого человека надо бы свечки в церкви целый месяц, каждый день подряд ставить, молиться за него – ведь он спас Бобылеву жизнь, – но Бобылев продолжал прощупывать его взглядом, поскольку хорошо видел в темноте, изучал: а что за господин этот Зерин? Можно ли его использовать в своих делах, либо Игорь этот – обычный никто, дохлый номер?

Зерин взгромоздил на плечо пакет с надувной лодкой, на второе плечо навесил ружье, на спину закинул рюкзак и, сказав Бобылеву: «Пошли за мной», шагнул в темноту.

Проворно подхватив стульчик, на котором отдыхал, Бобылев шагнул следом. Вопрос, который он задавал самому себе в последние двадцать минут, продолжал сидеть в мозгу, не исчезал… С кем он имеет дело? Кто этот Зерин? Что за человек?

Под сапогами зачавкала сырая земля, иногда попадались влажные бочажки, в которые можно было провалиться по колено, совершенно невидимые в темноте, но Зерин безошибочно угадывал их, обходил. У него, как у всякого охотника, привыкшего рисковать, было остро развито чутье.

Вообще-то Игорь мог идти по начиненной минами земле, как это иногда было с солдатами в Афганистане, – вслепую, с закрытыми глазами, и ноги сами выбирали место, те неприметные безликие точки, где этих мин не было, точно такое же чутье у него имелось на разные события, на перемены в жизни, на людей. Он чувствовал, что спасенный им человек – непростой, он, может быть, даже имеет другую фамилию и вообще совсем не тот, за кого себя выдает и с ним еще придется столкнуться.

На сухой полянке, в двух сотнях метров от берегового уреза Игорь остановился, сбросил с себя лодку и вещи, помахал руками, как старая фламандская мельница, одолевая озноб и тяжесть, натекшие в мышцы.

– Ты садись, определяйся на стул… В ногах правды нет… А я пока за машиной сбегаю, подгоню «боливара» поближе – тут идти тогда совсем мало будет.

– А прямо сюда если подогнать – слабо?

– Слабо, командир. – Игорь кивнул, соглашаясь с капризным «утопленником», но объяснять, в чем причина, не стал.

В густом лещиннике, на поляне, у него стоял старый, списанный подчистую, словно израненный, издырявленный вояка, уазик. Ребята Головкова откопали его где-то на свалке, привели в подходящий вид, перебрали мотор, поставили резину покрепче и загнали машину к подполковнику в домашний гараж.

Подполковник, не засвечивая машину, держал ее у себя на всякий случай – а вдруг пригодится для каких-нибудь оперативных нужд? Когда приехавший из Москвы Иванов собрался в вольный поиск, на охоту по перелетной дичи, уазик и пригодился. Подполковник выдал его Игорю, а заодно и оформленные, как положено, документы на имя Зерина Егора Егоровича – водительские права, технический паспорт…

Игорь отбросил в сторону большую охапку камышовых стеблей, делавших уазик совсем невидимым, – на машину можно было наткнуться только случайно, – забрался в остывшую кабину машины. Хорошо отлаженный, отрегулированный мотор завелся с полуоборота. Игорь быстро, почти рывком вывел машину из укрытия – показалось, что вязкая почва засосала задние колеса, затем медленно, стараясь не угодить в бочаг, повел машину на площадку, где оставил Бобылева.

К самой площадке подъехать было нельзя – путь преграждала топкая лощина, в которой сырость не исчезала даже в самые жаркие месяцы, когда земля была испещрена сухими трещинами, а в некоторых местах вообще обращалась в камень.

Направив свет фар на место, где сидел «утопленник», Игорь быстро форсировал лощину. Бобылев сидел на стуле косо, как Пизанская башня, – вот-вот завалится.

– Эй! – Игорь тряхнул его за плечи. – Что с тобой?

Бобылев поднял плоское, съеденное неясным светом фар лицо, произнес тихо:

– Мутит что-то.

– Может, у тебя сотрясение мозга? При сотрясении всегда мутит.

– Не знаю.

– Звучит, правда, страшно – сотрясение мозга, но с медицинской точки зрения сотрясение мозга не страшнее гриппа: надо немного полежать в постели и все пройдет. Само пройдет, без всяких лекарств.

В ответ Бобылев промычал что-то невразумительное. Игорь подсунулся под него:

– Пошли!

– Ты вначале вещи перенеси, а потом уж я пойду.

– Вот человек! – тихо изумился Игорь. – Да что вещи? Тьфу!

– Неси, неси, – едва слышным, но повелительным голосом произнес Бобылев, – неси!

Удивляясь ситуации, – это надо же, насколько сильна в человеке тяга к вещам, насколько она вросла в тело, в душу, насколько велика боязнь лишиться чего-нибудь, потерять, утопить или нечаянно спалить, эта тяга способна пересилить даже внутреннее опасение потерять здоровье, даже страх смерти, вот ведь как. – Игорь перенес в уазик бобылевский рюкзак, потом рюкзак свой и лодку, следом два ружья – бобылевское и свое…

Заниматься этим простым, хотя и муторным делом Игорь не любил, видя в этой работе что-то унизительное для себя, – но в этот раз отнесся к «обязанностям грузчика» спокойно, словно бы чувствовал: а ведь эта работа совершенно неожиданно может дать результат. Пока исполнял «обязанности», поглядывал на Бобылева – как он там?

А Бобылев продолжал сидеть на стуле в позе Пизанской башни – снова завалился, – только сейчас он бережно держал обеими руками голову, будто кастрюлю, по самую крышку наполненную борщом, и раскачивался из стороны в сторону.

Игорю показалось, что спасенный им человек подвывает в такт раскачиваниям тонким, наполненным какими-то стеклянными звуками голосом, жалуется сам себе на свою судьбу, на неудачно сложившуюся жизнь и отвратительную охоту… Он придержал шаг, а потом и вовсе остановился. Прислушался.

Было тихо. Бобылев сидел в прежней горестной позе, раскачиваясь и придерживая руками голову. Никаких звуков он не издавал. Ни плача, ни нытья, ни скулежа, ни стонов.

– Чего стоишь? – услышал он неожиданно резкий, неприятный голос Бобылева. – Прикидываешь, сдох я или нет?

– Показалось, что тебе плохо, – объяснил Игорь, подхватил за длинную упругую шею гуся, подстреленного Бобылевым, ощутил, как к пальцам прилипла холодная клейкая кровь, перехватил добычу за ноги.

Гусь был тяжелым, жирным, с туго набитым зобом – похоже, где-то отыскал целую плантацию водяных орехов и успешно смолотил их. Другой рукой Игорь подхватил утку, перепрыгнул через поблескивающую алюминиевыми блестками мокреть и потащил в машину, завидуя тому, что «утопленник» взял хорошую добычу – отъевшегося гуся.

– Смотри, не перепутай, – вновь неожиданно услышал он голос Бобылева.

– Что с чем?

– Моего гуся с твоим.

– У меня гусей нет, у меня только две утки… Гуси на меня ни разу не налетели.

– Гуси налетают только на избранных охотников, всем остальным надо договариваться с птичьими баронами. – Бобылев растянул в трудной усмешке губы.

Следом Игорь перетащил к машине Бобылева – потяжелевшего, неувертливого, будто тот гусь, который сильно пахнул сырой кровью, – уже начавшего неловко двигаться, у него и ноги стали действовать врастопыр и руки; Бобылев крепко цеплялся рукой за его шею, стискивал зубы и молча всаживал каблуки сапог во влажную землю, шаги у «утопленника» были неуклюжие, часто промахивался, попадал сапогами в промоины, либо наступал на кочку и соскальзывал с нее.

В машине Игорь спросил у своего осоловевшего и заметно ослабшего «утопленника»:

– В какую больницу поедем? В здешнюю, станичную, может? Тут хорошая больница, новая, с современным оборудованием – говорят, немецким… Или же дотянем до Краснодара, а?

– Поехали в Краснодар, – велел «утопленник». – Пусть в здешней больнице лучше оборудование, зато в Краснодаре лучше врачи.

По дороге молчали. Игорь вел старый уазик лихо и в ту же пору мягко, умело обходил разные выбоины и ямы, – ни разу не залетел в них колесом, – крутя баранку одной рукой и помыкивая себе что-то под нос. Бобылев сидел с закрытыми глазами.

Перед въездом в Краснодар он открыл их и произнес:

– Хорошо!

– Что хорошо?

– Хорошо машину, говорю, ведешь. – Бобылев почмокал губами, сглотнул что-то звучно, – Игорю показалось, что «утопленника» допекает сильная боль, но он борется с нею, старается из последних сил, держится на сиденье прямо, боясь завалиться назад, словно бы это ему чем-то грозило – новой болью либо душевным опустошением.

– Так я же несколько лет водителем работал, навыки-то остались… В крови сидят.

– Навыки, говоришь?

– Навыки. Они вообще обладают способностью прилипать к человеку на всю жизнь. В кости проникают – не выковырнуть.

– Навыки, говоришь. – Бобылев облизал горячим сухим языком губы, вздохнул.

– Навыки, – подтвердил Игорь, привычно притормаживая перед постом ГАИ – простенькой будкой, сложенной из белого кирпича со свежей, не успевшей потемнеть дверью, около которой стояло двое милиционеров в пилотках, с автоматами, в бронежилетах, обшитых серой тканью, делающих всякого худого человека могучим крепкогрудым толстяком, неспешно проехал мимо, не дав им возможности придраться к чему-либо, и вновь набрал скорость.

– Молодец! – снова похвалил водителя Бобылев, почмокал губами, будто вытряхивал изо рта собравшуюся там шелуху, качнулся всем телом, сопротивляясь скорости – ему важно было держать тело в одеревяневшем вертикальном положении, – он что-то обдумывал, чего-то прикидывал, и Игорь жалел, что не может проникнуть в его мысли.

– Молодец против овец, – недовольно пробормотал Игорь, стараясь вести машину так, чтобы ее не трясло, – а против молодца – сам овца.

Бобылев, похоже, не услышал его – ни головы не повернул, ни на слова не среагировал. Но тем не менее он был жив, существовал в этом мире и этом измерении, дышал этим же воздухом, в конце концов, хотя и находился в забытьи.

– Ты это, – минут через пять сказал Бобылев, – ты это… Пожалуй, я обременять тебя особо не буду… Давай вначале ко мне завернем, я отцу отдам рюкзак с ружьем да добычу, а потом уж в больницу. Ладно?

– Ладно.

– Тогда поворачивай вон перед той вывеской направо, в проулок, потом снова направо. Только поезжай медленнее, тут все перерыто. Нынешние строители гадят, как никто.

Игорь вгляделся в вывеску, прибитую к тыльной глухой стенке большого дома, боком выходящего в проулок. На свежей, синего цвета вывеске было выведено светящейся краской «Канцелярские товары», Игорь на мгновение осветил ее фарами и свернул в темный, с продавленным старым асфальтом проулок.

Минут через пять остановились около покосившегося, довоенной еще постройки дома. Бобылев тяжело выбрался из машины. Игорь хотел было помочь ему, но Бобылев, брезгливо поморщившись, отвел его руку в сторону:

– Не люблю телячьих нежностей.

– А это не нежности. Просто я не хочу, чтобы ты потерял равновесие и портретом своим припечатался к асфальту.

– Постараюсь не припечататься. – Бобылев морщась выволок из машины свои вещи, перекинул через плечо «винчестер».

– А отца ты… своим видом не перепугаешь?

– Каким видом?

– Ну-у… Перевязанный. На лице ни кровинки.

– Хуже будет, если я вообще не появлюсь. – Бобылев сжал глаза, поглядел на Игоря так, что тот решил не задавать больше вопросов. – Подожди меня в машине, – сказал ему Бобылев, пожевал бледными губами. – Ты, повторяю, не подумай, что я командую бесплатно… Я за все заплачу. В том числе и за бензин, который мы с тобою потратили на дорогу от лимана до города.

– Обойдемся.

– Не обойдемся. Лучше живи по пословице «Дают – бери, бьют – беги».

– Ладно. – Игорь засмеялся.

Бобылев вернулся быстро, следом за ним из дома вышел мрачный старик с помятым лицом. Бобылев вытащил из уазика гуся, отдал старику, следом достал утку, также отдал.

– Это тебе, батяня. Только ешь осторожно, зубы о дробь не поломай.

Старик, не произнеся ни слова, кивнул, потом не выдержал, пробурчал скрипуче, едва ворочая спекшимся со сна языком:

– Не учи ученого!

– Ты мне во сне снился, – проговорил Бобылев и, видать, в его голосе прозвучало нечто такое, что удивило старика, одна бровь у него, густая, пестрая от седины, словно бы присыпанная солью, круто поползла вверх, выгнулась серпом, обнажив чистый слезящийся глаз с прожилками, испещрившими белок.

Старик резко вскинул голову и произнес неверяще:

– Да ну?

– Честное слово!

– Э-эх, Юрка! – Старик неожиданно обреченно махнул рукой. – Если бы ты знал, сколько раз мне снился ты, м-м-м! Даже сказать не могу – сбился со счета. А за это, – старик с кряхтеньем приподнял гуся, – спасибо за это. Давно не ел гусятины. – Он проскрипел под нос что-то еще, слова разобрать было невозможно, потом медленно, в два приема, развернулся и пошел в дом.

Бобылев залез в машину.

– Поехали! – И когда Игорь плавно тронул старый уазик с места, порывшись в кармане, достал оттуда хрустящую сиреневую кредитку – сто тысяч рублей. – Это тебе. Гонорар за все доброе, что ты сделал для меня.

– Не надо, – тихо и твердо произнес Игорь.

– Почему?

– Не надо и все, – прежним твердым голосом проговорил Игорь.

– Значит, от чистого сердца… Благодетель, значит. – Бобылев хмыкнул, помял пальцами сиреневую банкноту. – Разве ныне кто-нибудь делает что-нибудь за так, от чистого сердца? Что-то не верится…

– Можешь верить, можешь не верить – твое дело. Но денег не надо – я не нищий. Говори, куда тебя везти?

– Напшут, как говорит один мой приятель – вперед! Вези вперед, в больницу, а там посмотрим. – Бобылев назвал адрес больницы, в которой работал Ривкин. – А деньги все-таки возьми. Пригодятся.

– Не надо, я же сказал!

– Время на меня потратил, бензин, охоту себе сорвал… Ладно, как знаешь. – Бобылев смял купюру в комок и так, комком, сунул себе в карман, сверху примял ладонью, чтобы не выпала. – Но я в долгу все равно не останусь, – проговорил он упрямо, – это ты знай. Координаты свои оставь на листке, я тебя найду.

– А ты мне – свои координаты, – попросил Игорь.

– Вряд ли тебе удастся найти меня. Прописан я у отца, но дома не живу. То у одной обитаю, – Бобылев изобразил двумя руками округлую фигуру с большой задницей, – то у другой, – он вновь изобразил фигуру, поменьше, – то у третьей, а давать дамские адреса – номер опасный: придешь, спросишь, а тебя вместо чая ухватом угостят… Поэтому рисуй свой адрес.

Игорь дал Бобылеву адрес конспиративной квартиры: он понимал, что встреча эта будет иметь продолжение, но вот какое именно – пока даже предположить не мог; с другой стороны, кто ведает – может быть, этот жестколицый грубый человек знает о краснодарских грабежах и убийствах больше, чем он, а раз так, то возможна попытка выйти через Бобылева на банду.

В том, что встреча его с Бобылевым – непростая, заранее спланирована кем-то сверху, он тоже был уверен. Всегда бывает так: если стремишься что-то сделать, что-то выведать и у тебя это долго не получается, ты злишься, маешься, грызешь зубами губы и молишь Бога о том, чтобы Тот помог, – молитва обязательно доходит до Бога и тайное становится явным.

– Я тебя найду, – сказал Бобылев Игорю, – жди!

– Но имей в виду, я ведь тоже могу находиться в гостях, – Игорь в подражание Бобылеву, сделал рукой плавное движение, рисуя контур женского тела, – ведь все мы люди, все – человеки.

– Ясное дело. – Бобылев коротко хохотнул и поморщился: хохот отозвался ломотой в затылке. Махнул рукой: – Извини. Со мной происходит что-то странное: то я вроде бы ничего себя чувствую, сносно, а то вдруг в горячую печку проваливаюсь, прямо на уголья, и горю там, горю, корчусь, пытаюсь потушить на себе огонь… Тьфу!

– Это пройдет. Полежишь немного в больнице – все пройдет. – Игорю казалось, что он старается ввернуться, словно шуруп, в этого человека, вылезает из своей шкуры, чтобы очутиться в чужой, но ничего ему не удается. И ощущение некоего проигрыша, чего-то непоправимого, что уже случалось и ранее, теперь вновь подкатывается под него, не проходило. Наоборот, ощущение это усилилось.

Что-то должно было произойти, а что именно, Игорь не знал и от этого ему делалось немного не по себе.

Оставалось одно – ждать. Ждать продолжения событий, того, что из бурного клубящегося потока вдруг выпрыгнет камень, и этот камень надо будет успеть схватить… Прямо на лету.

Он сдал Бобылева на руки сестрице с широким заспанным лицом и узкими, горящими черным пламенем точками глаз, та не хотела принимать его, но Бобылев прикрикнул на нее грубо:

– Ты, мымра копченая! С работы слететь, что ли, захотела? Так я живо тебя с этого помела стряхну. А ну, соедини меня по телефону с Ривкиным, заместителем главного врача…

– Так ночь же!

– Плевать! Соединяй!

Звонить Ривкину калмычка не стала, после такого звонка действительно можно слететь с работы, – а, утишив черное пламя во взгляде, начала оформлять на Бобылева больничную карту.

…Только оставшись один в машине, крепко держа руками норовящий выскочить из пальцев после каждой выбоины руль, Игорь почувствовал, что очень устал. И дело не в сорванной охоте, не в том, что вольный поиск пока не принес результата, а в том, что усталость обладает способностью накапливаться, словно плесень, в костях, в мышцах, оседает даже в жилах и ничем, никакими таблетками, витаминами, массажами, примочками, закапываниями и микстурами ее не выкурить из организма. Нужен отдых.

Подумал о Ларисе: как она там? Вернулась с картошки или нет еще? Не простудилась бы в этом сельскохозяйственном районе с красивым, будто строчка из песни, названием! Надо бы письмо ей написать… Но куда его посылать? На деревню дедушке Константин Макарычу, в Серебрянопрудский район Московской области?

Игорь устало отер рукою лицо, помял глаза. Времени было уже много, на мрачноватых, густо усеянных палыми листьями улицах не было ни единой души, фонари горели тускло, недобро, а в слепом небе, в страшенной глуби пьяно раскачивался нелюдимый, неровно обкусанный месяц.