У Шотоева в номере гостиницы раздался телефонный звонок и человек с сильным кавказским акцентом произнес:

– Прывет, душа лубезный!

Шотоев насторожился:

– Кто это?

– Велыкий поэт Кауказа Илья Чавчавадзе, – произнес незнакомец и, не выдержав, рассмеялся: – Да я это, я!

– Кто я?

– Ашот.

У Шотоева отлегло от сердца.

– Быть тебе богатым, дорогой Ашот. Не узнал совсем…

– Я и так богатый, дорогой Султан, денег не считаю, вообще не знаю, откуда они берутся…

– Значит, будешь еще богаче. Есть какие-то проблемы?

– Есть. Теперь мне нужна твоя помощь, – голос Ашота неожиданно сделался одышливым, хриплым, в нем возникли трескучие нотки. – Раньше тебе моя, теперь мне – твоя.

– Все сделаю, – уже поняв, о чем пойдет речь, сказал Шотоев, – в лучшем виде. Как мы с тобою, собственно, и договаривались.

– А ребята твои – высший класс, м-м-м, – похвалил Ашот, чмокнул телефонную трубку. – Особенно этот твой, здоровый… Не парень, а бог.

– У меня все, Ашот, такие. Специально подбираю.

– Завидую тебе.

– Ну а насчет заказа, Ашот, ты прекрасно знаешь, долг платежом красен. Я – твой должник и готов долг отработать.

– Минут через сорок пять я подъеду к тебе в гостиницу…

– Может, вместе поужинаем?

– Нет-нет. Выпьем по рюмке хорошего коньяка в баре и этого будет достаточно.

Через сорок пять минут, – тютелька в тютельку, время свое рачительный Ашот рассчитывал точно, – постучал в дверь шотоевского номера, вошел и настороженно огляделся:

– У тебя что, здесь даже охраны нет? – спросил он изумленно, словно бы боялся, что его кто-то услышит.

– Нет.

– Рискуешь, брат. В наше время можно не иметь любовницу, но охрану надо иметь обязательно.

Шотоев положил руку на плечо гостя.

– Здесь, в гостинице, есть ребята, которые этим делом занимаются. Я – под их крышей. А завести свою охрану, Ашот, – значит, засветиться. Я пока этого не хочу. Да и ребята мои, – Ашот хлопнул себя по карману брюк, словно бы его боевики, «коллеги» по товариществу, находились там, – ежели что – всегда меня подстрахуют.

– Все равно, своя охрана – это своя охрана…

Шотоев откинулся от Ашота, оглядел его восхищенно:

– Ты выглядишь, будто только что из Парижа, из дома моделей Пьера Кардена. – Шотоев вздел большой палец правой руки, показал его гостю. – Во как выглядишь!

Ашот был наряжен в костюм из тонкой светлой чесучи, тщательно сшитый, хорошо отутюженный, с острыми стрелками на брюках, большой яркий галстук туго подпирал твердый воротник шелковой рубашки, золотая булавка, придерживающая плотную ткань галстука, поблескивала дорого и призывно, туфли были подобраны в тон костюму, ничем не отличались по цвету.

– Пошли в бар, – пригласил Ашот, – я угощаю!

– Нет, дорогой Ашот, ты находишься на моей территории, поэтому угощаю я.

– Не будем спорить, Султан-джан, кто кого угощает… Пошли в бар!

В баре было сумеречно, тепло, пахло хорошими сигаретами и кофе, играла музыка, на маленьком освещенном пятаке вихлялась, словно бы хотела вылезти из собственной кожи, крупнотелая, с длинными ногами девица, окидывала каждого входящего притягивающим взором, как змея, эта дива была профессиональной танцовщицей, что можно было разглядеть невооруженным глазом, свое дело знала хорошо, крутилась, извивалась, будто русалка, угодившая на горячую сковородку.

Скоро поглазеть на нее соберутся земляки Ашота, под ноги диве полетят долларовые бумажки, а пока она разминалась, растягивала мышцы – разогревалась, как говорят спортсмены.

– Интересно, в постели она тоже такая же, – спросил Ашот, садясь за столик, – так же по-змеиному извивается, так же горяча?

Шотоев засмеялся.

– Нет. Я как-то попробовал – рыба рыбой. Лежит, словно колода, пыхтит, пускает пузыри и… Больше ничего, в общем.

– Интересно, дорого стоит это удовольствие?

– Сто долларов.

– За всю ночь?

– За всю ночь, мой любезный Ашот, наверное, дороже, но на всю ночь она не нужна. На всю ночь нужна дама с перчиком, а в этой бабехе не только перца – даже толченого укропа нет.

К ним запоздало подскочил официант в красном смокинге, отороченном желтой цирковой лентой, улыбнулся готовно:

– Что угодно господам?

Ашот неожиданно с неприязнью посмотрел на него.

– Смотри, не проглоти полу от своего кафтана!

– Ты чего? – Шотоев удивленно покосился на гостя.

– Не люблю людей с мертвыми улыбками.

– Коньяку нам, только хорошего. – Шотоев погрозил пальцем официанту, с лица которого быстро сползла готовная улыбка, и долговязый парень этот превратился в обычного краснодарского быка, как недавно стали именовать людей низшего слоя в криминальном мире, с тупым взглядом и уныло-хищным, словно у налима, прикусом широко растянутых тонких губ. – Лучше всего пойдет «арманьяк»… Есть «арманьяк»? – спросил Шотоев и, уловив что-то подтверждающее во взгляде официанта (Ашот, впрочем, не уловил ничего), приказал: – Неси бутылку «арманьяка». Нераспечатанную.

– Бутылку не выпьем, – сказал Ашот.

– Неважно. Остатки заберу с собою в номер – пригодятся. Прошлый раз я у тебя, Ашот, видел ананасы и много, поэтому понял: ты любишь ананасы.

– Люблю, – не стал отрицать Ашот.

Шотоев перевел взгляд на официанта.

– Все слышал? Отбери ананас специально… Чтобы не кислил. Еще – черную икру, масло, оливки, немного бастурмы, тарелку суджука, тарелку пресного армянского сыра…

– Все не съедим, – предупредил Ашот.

– Неважно. Пусть лучше останется, чем не хватит.

Когда официант исчез, Ашот вновь с интересом посмотрел на крупнотелую извивающуюся девицу, поцокал языком:

– Затейливые кренделя выписывает девушка. Неужели она в постели мало чем отличается от свежезамороженной курицы?

Когда выпили по стопке «арманьяка», Ашот достал из кармана цветной фотоснимок, сделанный «полароидом», положил перед Шотоевым.

На снимке был изображен курчавый носатый человек с выпуклыми, черными, как ночь, очень веселыми глазами и широким, расплывающимся в улыбке лицом.

– Вот его и надо… – Ашот цыкнул уголком рта, – и мы, Султан-джан, в расчете.

– Адрес есть?

– А как же! Пхих! Без адреса – никак. – Ашот положил рядом со снимком плотный, похожий на визитную карточку квадратик бумаги с двумя машинописными строчками, придвинул к собеседнику.

– Какой срок даешь?

– Чем раньше, тем лучше.

– Ладно, – сказал Шотоев, спрятал снимок с адресом в бумажник. – Можешь заказывать венок с соответствующей надписью на ленте…

Ашот неожиданно притиснул к губам палец, потом показал подбородком на стол, за которым они сидели.

– Да ты чего, Ашот? Ни жучков, ни козявок тут нет – чисто… И КГБ давно нет. А те, кто ныне вместо КГБ, получают деньги только на ботиночный крем.

Страх перед КГБ у Ашота остался еще со времен, когда он был теневиком, имел подпольную трикотажную фабрику, выпускавшую свитера и пуловеры с английскими этикетками… Однажды его накрыли оперативники… Спасла Ашота случайность и дело то осталось в прошлом, утонуло в мутной воде времени, Ашота не успели привлечь к уголовной ответственности, но страх перед КГБ остался. Страх надо было изживать, поскольку после смертельного удара, нанесенного демократами этой организации, КГБ (ФСК, ФСБ – собственно, как бы ее ни называли, суть-то все равно одна) вряд ли выживет. Даже если деньги будут давать не только на сапожный крем, но и на зубную пасту и бутерброды с селедкой…

– Что за человек? – Шотоев хлопнул себя по карману, в котором лежал бумажник.

– Нехороший, – в голосе Ашота появились брюзгливые нотки, – пару раз на дороге поперек встал. Из-за него я понес убытки… Так что, как говорят наши старшие братья-русские: «Любишь кататься – люби и саночки возить».

– Если танцуешь с девушкой, не жалуйся, что брюки между ногами давят.

Когда уходили из бара, Ашот договорился с танцовщицей, что заедет за ней после выступления, – это будет в три часа ночи, – и увезет ее к себе.

– Однако она стоит уже не сто долларов, – сказал он Шотоеву, – а двести пятьдесят.

– Так резко поднялась такса? – удивился Шотоев.

– Не знаю. Но я пока еще не такой бедный, чтобы не выкроить из своего бюджета двести пятьдесят долларов… На непредвиденные расходы.

Шотоев засмеялся.

– Впрочем, если говорить о всей ночи целиком, то она и раньше, наверное, стоила двести пятьдесят долларов. А почему, Ашот, эти расходы проходят у тебя по статье «непредвиденные»? Эти расходы как раз предвиденные, их надо планировать. И чем больше заложишь денег – тем лучше. Переведи их в статью представительских расходов.

Ашот тоже засмеялся, ухватил Шотоева за плечо короткой сильной рукой.

– Каждому свое, дорогой друг. Кесарю кесарево, слесарю слесарево.

В вестибюле к Ашоту присоединилась охрана. Шотоев удивился:

– Чего же ты охрану тут оставил? А если бы на нас в баре напали?

Ашот усмехнулся.

– Не напали бы, Султан, – побоялись бы… Это первое, а второе – охрана находилась с нами в баре, просто ты ее не видел.

Прежде чем выполнить заказ Ашота, Шотоев выяснил личность деятеля, которого они должны были убрать. Это был Армен Багдасарян, владелец десятка самых разных коммерческих структур. Структуры эти росли, как грибы, и так же, как грибы, быстро сгнивали, от большинства из них оставалось что-то похожее на плесень, мягкой кучкой расползшуюся по земле, но кое-что оставалось и более существенное…Эти выжившие в лютой борьбе структуры стояли на ногах крепко, они обретали новое качество и были способны сами кого-нибудь съесть.

Убрать своего земляка не потому, что тот задолжал крупную сумму, а по другой причине, и это выпадало из общей схемы действий мира бизнеса, – Ашот решил отправить Армена на небеса лишь потому, что вдвоем им стало тесно в общем гнезде, – один другого обязательно задавит.

Недобрая улыбка тронула губы Шотоева. Он отложил фотоснимок Багдасарова в сторону.

– Ладно, Ашот, эту щуку мы поможем тебе утопить… Но это не означает, что мы квиты, – ты будешь нашим должником. – Глаза у Шотоева потемнели, сделались незнакомыми, задумчивыми… Впрочем, в следующий миг он рассмеялся, потянулся беззвучно, словно кошка, и набрал телефон Галины Цюпы: – Галочка, я достал невероятно вкусное шампанское, еще утром оно находилось в Париже… Также есть роскошнейший французский коньяк, лучший в мире. Правда, бутылка початая, но это не беда. Все, я собираюсь и еду… Еду!

По дороге он думал о Багдасарове.

У Багдасарова было две квартиры в Краснодаре и дом под городом, в нарядной, славящейся своими тучными гусиными стадами станице, в городе на ночь он останавливался редко, только в самых исключительных случаях, – предпочитал городским удобствам, горячей воде и ватерклозету сельский простор, поэтому придавливать его придется, судя по всему, за городом.

Шотоев обеспокоенно передернул плечами. Кубанские станицы хоть и большие, но все же это станицы, села, крупные деревни, но не города, это в городах люди живут на одной лестничной площадке и не встречаются годами, а в селах все не так, в селах соседи смотрят друг другу в глаза каждый день и если к кому-то из них приходит беда, то все поднимаются на выручку. Шотоев озадаченно покрутил головой: значит, обычная городская операция, укладывающаяся в хорошо рассчитанные десять минут, не проходит, нужно придумывать что-то другое.

Но что? Шотоев опять покрутил головой, словно бы почувствовал на шее чьи-то пальцы.

В конце концов он пришел к выводу, что мозги по этому поводу ломать еще рано и если уж ломать, то скорее всего чужие мозги – Пыхтина, Рябого, Бобылева: он им за это платит деньги. Правда, если быть честным, добывают они больше, чем он платит… Но не это важно.

Важно, что он из разрозненных, чужих друг другу людей создал товарищество, коллектив, сообщество… Шотоев не выдержал, подсек сам себя с усмешкой: «Товарищество, коллектив, сообщество… Не товарищество и не сообщество, а бандформирование». – В ту же секунду протестующее отпустил руль и рубанул рукой воздух. Машина вильнула в сторону и чуть не всадилась колесами в бордюр тротуара. Но все обошлось – задела боковинами колес за высокую кромку, под днищем что-то коротко скрежетнуло – попалась сбитая с дерева ветка, и Шотоев поехал дальше.

Ночевал он у Галины Цюпы. И это был совсем другой Шотоев. Служащие гостиницы вряд ли бы узнали его – светский, с изнеженными манерами и томным взглядом, издыхающий от любви радушный человек. Средневековый рыцарь.

Утром он встретился с Бобылевым, передал ему фото и записку Ашота:

– Держи! Это заказ, с которым не следует тянуть…

Бобылев на фотоснимок даже смотреть не стал.

– Нет ничего проще. Сколько времени даете?

– Я же сказал… Чем раньше выполните – тем лучше.

– Кто покупатель? Я его знаю?

Шотоев неопределенно приподнял одно плечо: вообще-то такие вопросы не задают, это исполнителям знать не положено, но потом пришел к выводу, что Бобылев – не рядовой исполнитель, а коммерческий директор их товарищества, ответил без собой охоты:

– Знаешь его. Это Ашот. Тот самый, который давал нам в аренду передвижную мастерскую.

– А-а-а, – равнодушно протянул Бобылев, в угасших глазах его ничего не возникло – ни интереса, ни злости, столь привычной для этого человека, ни сочувствия приговоренной душе, – ничего, даже жизни и той, кажется, не было.

Днем он вместе с Пыхтиным съездил в нарядную, очень чистую, буквально плавящуюся на солнце станицу, где у Багдасарова был дом, – надо было прикинуть, как лучше его взять, в лоб или в обход, хитростью, прошлись несколько раз по улице и сделали вывод: орешек этот будет покрепче, чем Попондопуло с Овчинниковым, вместе взятые.

– Отказаться нельзя? – спросил Пыхтин.

– Нет. Заказ есть заказ.

– Тогда будем брать. Но не в лоб, а с обводом, как в футболе.

– Как конкретно?

– Пока не знаю. Поломаем голову – придумаем.

– И думать нечего. – Бобылев нахмурился, на ходу сплюнул в открытое окно машины, крутанул руль, сгоняя с дороги важного зазевавшегося гусака с жирным, волокущимейся по земле животом. – Заложим взрывчатку и поднимем этого Армена вместе с домом в воздух. Жаль только, в шкафу у него не удастся пошарить – мужик этот должен быть богатым.

– Такие люди, как наш клиент, ни деньги, ни драгоценности обычно у себя не держат, – произнес Пыхтин сомневающимся тоном, – у них есть доверенные банки, в банках сейфы, в сейфах – многокодовые замки с электронными примочками.

– Может, ты и прав, – хмуро проговорил Бобылев, поиграл желваками, – тогда нам и жалеть нечего.

– Поднять его в воздух мы сумеем и без семьи, – Пыхтин похмыкал в кулак, – можем одного, можем вместе с машиной. Автомобиль у него явно «гранд-чероки»?

– Он самый. Джип, – Бобылев недобро усмехнулся, снова сплюнул в окно, – вместе с грандами и чероками.

– Можно, конечно, снять его из снайперской винтовки, но у нас с тобою, Юра, нет снайперской винтовки. К сожалению. Варианты будем учитывать все. И подрыв джипа и ликвидацию ночью в доме, что, кстати, нам гораздо привычнее других вариантов. Сколько дней тебе надо на подготовку? Пары дней хватит?

– Хватит и одного. Надо только знать, какую охрану он имеет, чем вооружена, где располагается на ночь?

– Посадим Рябого, пусть понаблюдает.

– Засветится Рябой.

– Не засветится. У него в этой станице есть родичи, поэтому осложнений быть не должно.

Рябой, благоухающий самогоном-первачом, которым можно было заправлять грузовики, вернулся из станицы довольный. Ковыряя в зубах длинным, специально отращенным для этой цели ногтем, он сообщил, что охрана у Багдасарова состоит из трех человек, ночуют с ним двое, один в доме, другой на улице, охранники – молодые, с голыми свинцовыми затылками, очень накачанные, тупые, как и положено быть охранникам, вооружены пистолетами и одним автоматом Калашникова…

– У кого на ночь остается автомат? – спросил Пыхтин.

– Не понял. – Рябой перестал ковырять ногтем в зубах.

– Ну, где автомат находится ночью, кто берет его с собой, наружный охранник или внутренний?

– Автомат остается у наружного охранника, – лицо у Рябого прояснело, – а как же иначе?

– Бывает и иначе. – Пыхтин забарабанил пальцами по столу, потом достал из кармана бумажку с планом багдасаровской усадьбы, который он нарисовал еще по дороге из станицы в город, прямо в машине. Придвинул план к Рябому. – Где на ночь охранник располагается отдыхать? – Он неожиданно усмехнулся, колюче глянул на Бобылева: – Не бодрствует же он у двери всю ночь, словно часовой у Мавзолея Ленина.

Рябой взял в руки план, повертел его, разглядывая и так и этак, потом решительно ткнул пальцем в одну точку.

– Вот тут он отдыхает, справа от входа. Между дверью и воротами.

– Там что-нибудь есть? Скамейка, кровать, настил?

– Тахта стоит. Накрыта брезентом, а сверху пледом.

– Тахта? Мягкая, с тканевым покрытием? А если дождь?

– Сверху же брезент лежит. Он воду не пропускает.

– Нерачительный человек наш клиент. – Пыхтин покачал головой.

– Либо очень богатый, которому все равно, что гноить и где гноить, – пробурчал Бобылев, покосился на Пыхтина: – Ну что, полководец, теперь все усвоил?

– Все.

– И что скажешь?

– Будем наваливаться. В Афгане мы и не такие амбары брали, превращали в пыль.

– Тогда что ж… тогда – благославясь! Напшут, как ты любишь говорить. Сегодня же ночью.

Ночь выдалась темная, без блеска, без теней, без единой звездочки на небе, в угрюмой черной глухоте ее всякому человеку было слышно, как гулко и неровно стучит его сердце, а в висках тревожно звенит кровь.

К усадьбе подъехали на двух машинах, на двух «Жигулях» ашотовского пополнения – «баклажане» и «гранте», остановились в пятидесяти метрах от дома Багдасарова. За рулем остались Федорчук и Лапик, сам вызвавшийся на дело, хотя его никто не принуждал идти куда-либо, он вообще притих после выволочки, устроенной ему Бобылевым (Бобылев поступил с ним жестко, выдернул из кобуры нож и ткнул Лапику в горло острием: «Если еще раз, поэт, родишь глупость, как родил во время застолья с Шотоевым Султаном, и будешь молоть языком почем зря, я тебе не только горло перережу – я тебе голову отрежу, понял?» Лапик испуганно просипел, закатив под лоб белые глаза: «Все понял». – «То-то же…»).

Пыхтин, Бобылев и Рябой выбрались из машины и растворились в темноте.

В наружной охране у Армена находился толстый неповоротливый боевик по кличке Ухо. Никто не знал его фамилии, да он и сам, наверное, забыл свою фамилию, поэтому все обращались к нему только по прозвищу: Ухо да Ухо.

При всей своей неповоротливости и ожиревших плечах Ухо обладал железными мускулами и необычайной жестокостью – в нем не было ни капли жалости, ну буквально ни грана. Жалость не была просто предусмотрена ни его характером, ни его организмом.

Ухо лежал на старой продавленной тахте, вынесенной во двор, и смотрел в глубокое черное небо. Тахта была изношена донельзя, толстые, скрученные из добротной стали пружины врезались ему в бок, тревожили, и Ухо, морщась болезненно, ругал своего скаредного хозяина:

– Вот смесь армяшки с мотоциклом! Денег от пуза, а на нормальную кровать, с панцирной сеткой не может раскошелиться… Ка-азел!

Кровати с панцирной сеткой давно уже не выпускались, но у толстого боевика осталась память детства – когда-то, в далеком далеке, он спал в бабушкином доме на кровати с панцирной сеткой, ощущение у него осталось сказочное: мягкая сетка подбрасывала его вверх, внутри возникало ощущение полета, легкости, и Ухо счастливо смеялся, а раз такие кровати существовали в его детстве, то Ухо не без оснований полагал, что их выпускают и сейчас.

– Вот замес мочи с мыльной пеной и печеным говном, – продолжал он ругаться. – Может, кинуть тебе в окно противотанковую гранату?

Противотанковой гранаты у боевика не было, да и не кинул бы он ее никогда. Во-первых, ему лень было подниматься с тахты, во-вторых, кто же его тогда будет кормить? Другого хозяина найти непросто… Ухо жалобно вздыхал, ворочался на тахте, прислушивался к себе, к тому, что творилось у него внутри, и снова вздыхал.

Черное небо было угрюмым, низким, от него тянуло холодом, и Ухо ежась натягивал на себя плед, кутался в него по самый подбородок, сверху накидывал старое пальто с дырками под рукавами и проеденной молью спиной, и все равно от ночного холода его ничто не спасало.

Автомат висел у него на спинке тахты, под рукой, он иногда касался его рукой, словно бы проверял, морщился от холода металла, отдергивал руку и переворачивался набок. Надо бы поспать, перевести дыхание хотя бы во сне, освободиться от дневной тяжести, от груза, давившего на него, от странного тревожного звона, поселившегося в ушах, но спать было нельзя – если хозяин это засечет, то пощады тогда не жди. В лучшем случае Ухо будет выгнан на улицу без всякого пособия, в худшем – убит.

– Ну, баран, скрещенный с курицей и прокисшими соплями, – продолжал кропотать он, – впрочем, едва слышным шепотом, боялся, что его засечет хозяин, – свесил голову с тахты и высморкался на землю.

– Ты кого это ругаешь? – неожиданно услышал он рядом с собою чужой шепот, за ним – горячее, очень близкое дыхание, поежился тоскливо, в следующий миг вскинулся на тахте резко, так, что под ним завизжали пружины, и тут же распластался, придавленный тяжелой рукой крупнотелого человека, сидевшего рядом на корточках. – Тихо! И пищать не вздумай. Пискнешь один раз – тут же всажу в рот гранату с выдернутой чекой. Зубами будешь держать ее, чтобы не взорвалась, и все равно не удержишь… Понял?

Ухо испуганно наклонил голову, показывая, что все понял, внутри у него что-то задавленно екнуло, потом екнуло во второй раз, желудок стиснула боль. Он скосил глаза в сторону: где же его автомат? Автомата не было, он еще минуту назад перекочевал в руки незнакомца, и Ухо, понимая, что за утерю оружия ему отрежут уши либо отрубят пальцы, заскулил слезно, совершенно беззвучно:

– Автомат-то отдай!

Незнакомец услышал его и несказанно удивился:

– Ты чего, дурак?

– Выдерни рожок и отдай. Без патроно-ов, – продолжал канючить Ухо.

– Ага, а ты из-под ножки своего дивана достанешь второй рожок и всадишь мне в спину очередь. Это мы уже проходили… Еще в шестом классе средней школы. И вообще, парень, ты о душе своей позаботься, а не о теле.

– Отда-ай автомат! – продолжал беззвучно скулить Ухо. – Меня же хозяин за него в фарш превратит.

– Ты не хозяина бойся, ты нас бойся, – усмехнувшись, предупредил незнакомец.

– Чего ты с ним вандалишься? – резко, по-змеиному прошипел второй человек, так же бестелесно и внезапно, как и первый, возникший из темноты. – Голову ему, как гусю, под микитки и – через забор, в канаву.

– Не все сразу, – сказал первый, ухватил Ухо рукою за плечо. – Поднимайся.

– Зачем? – просипел Ухо испуганно. – Куда вы меня? Я не хочу!

– Пошли, пошли, – произнес первый незнакомец, в шепоте его появились жесткие нотки, – пошли, если не хочешь валяться на этом топчане с перерезанным горлом.

– Не хочу, – просипел Ухо, молясь про себя: дай бог, чтобы эти люди оставили его в живых, ноги у охранника подрагивали от страха и какого-то странного тепла, согревавшего их, пальцы приплясывали.

Ухо с трудом поднялся с тахты.

– Тьфу! – второй незнакомец, – это был Бобылев, – выругался. – Он же обоссался! От него воняет, как от общественного сортира на вокзальной площади. Тьфу!

– Мда, друг, – озадаченно произнес Пыхтин, отстраняясь от боевика, – совсем ты плох, кореш, раз у тебя мочевой пузырь лопнул.

Из темноты появился Рябой, подхватил охранника под руку:

– Пошли, пошли, миленок! Нечего тебе здесь делать – сейчас тут будет жарко, ноги не только мочой обжечь можно. Ох, и воняет от тебя! – не выдержав, воскликнул Рябой.

За забором, на соседнем дворе, громко брякнула цепью и залаяла собака.

– Этого еще не хватало! – Бобылев с шипеньем втянул сквозь зубы воздух. – Хорошо, что у клиента собак нету. Ты представляешь, какой лай они подняли бы!

– Не подняли… Есть несколько очень хороших средств утихомирить всякую собаку, как бы яростно она ни гавкала.

– Знаю я эти средства. – Бобылев усмехнулся.

Пыхтин задержался у джипа, стоявшего во дворе Армена, огладил рукой широкий, в ночной мороси, капот, произнес жалостливо:

– Машина пострадает… Она-то при чем? – вздохнул, будто скорбел по живому существу: – Жаль автомобиль.

– Машина страдает, Юра, за компанию с хозяином, куда он, туда и она.

Собака, проснувшаяся в соседнем дворе, отлаялась быстро – словно бы дань кому-то отдала, – зевнула громко, вновь громыхнула цепью и умолкла.

– Вот и все, – удовлетворенно пробормотал Пыхтин, – даже самому захотелось побрякать цепью и улечься спать.

– Нельзя, у нас работа ночная.

– С этим обмочившимся дураком, с охранником, что будем делать?

– Как что? – Бобылев удивился. – Как что? Сделаем это вот, – он провел пальцем по своему горлу, – это и больше ничего.

– Может, отпустим?

– Нельзя. Это же свидетель, который нам нужен не больше чем в носу третья ноздря.

Некоторое время они находились во дворе, осматривались, ковырялись около джипа, потом присели и, слившись с землей, исчезли.

…Пропажу своего товарища обнаружил на рассвете охранник, ночевавший в доме, обошел участок, посветил фонарем по углам и вернулся в дом. Озадаченно почесался, соображая, куда же делся его напарник, похлопал ладонью по рту и пошел будить хозяина.

Легонько поскребся ногтями в дверь, не рассчитывая, впрочем, что тот услышит его, но Армен услышал, высунулся из спальни с пистолетом в руке.

– Чего случилось?

– Ухо куда-то подевался…

– Час от часу не легче! Ну-ка, пошли посмотрим. Автомат на месте?

– Не видно.

– Значит, удрал, – произнес Багдасаров убежденно, – удрал, пес ободранный, и не поморщился. И автомат с собою прихватил. Тьфу!

– Да не должен был удрать, хозяин, – сомневающимся тоном произнес охранник, – я его знаю. У него мозгов не больше, чем у курицы с соседнего огорода. А чтобы удрать или хотя бы ночью уехать отсюда в Краснодар, уже пара извилин нужна…

– Надо посмотреть на улице, может, он ночной обход совершает?

Выглянули за ворота. Длинная станичная улица была пуста, освещена едва-едва, от нее исходило что-то угрюмое, враждебное, заставившее Багдасарова в зябком движении приподнять плечи.

– Утек, – убежденно произнес он. – Хоть и было у него ума ровно столько, чтобы натягивать на ноги ботинки, а утечь он умудрился.

– Уйти далеко он никак не может. Машины сейчас не ходят, автобусов после одиннадцати – ни одного…

– Думаешь, он сейчас шлепает к Краснодару по шоссе пешком? С автоматом в руке? – Багдасаров сомневаясь почмокал губами, сунул пистолет в карман спортивных штанов. – Давай проверим шоссе. Десять километров туда, десять километров обратно… Попытка – не пытка. Отворяй ворота, а я пока заведу джип.

Охранник выдернул из ворот толстый стальной засов, снизу приподнял такой же толстый тяжелый шкворень, уходивший в землю, в стальную трубу, вкопанную в бетонную основу сантиметров на тридцать, распахнул одну половину, медленно поворачивающуюся на прочных, хорошо смазанных петлях, потом распахнул другую, такую же тяжелую половину, сваренную из цельных листов броневого металла.

Багдасаров сел за руль громоздкого сильного джипа, включил в кабине освещение и, ткнув в скважину ключ зажигания, повернул. Остывший за ночь мотор заурчал сонно и тут же умолк, недовольный тем, что его потревожили в такую рань, – ведь всем еще положено спать, – потом уркнул вновь, на этот раз более громко, хотя и озлобленно, и опять умолк.

Хозяин выругался, на что охранник растерянно вытянул голову, послушал голос шефа, потом оглянулся, пытаясь рассмотреть, что происходит на улице – показалось, что там кто-то появился…

Но улица была пуста, угрюма – ни единого на ней человека, и оттого, что она была безлюдна, будто после мора, в охраннике возник страх – липкий, затяжной, всасывающий в себя, будто медуза – всего его, вместе с оружием, с этими несуразными тяжелыми воротами и Багдасаровым, безуспешно пытающимся завести «джип-чероки».

Охранник, повинуясь страху, властно и тяжело подмявшему человека, заставившего его сгорбиться, попятился, невольно прячась за стальные ворота… Это и спасло охранника.

Джип злобно рявкнул в третий раз, просыпаясь уже окончательно, выбил из утробы застойный бензиновый смрад – тугой, железно спекшийся клубок, покашлял немного и заработал неожиданно ровно и сипло – оставил позади все свои капризы.

Багдасаров включил первую скорость, зажег фары, проехал по двору метра четыре, сделал перегазовку, и в ту же секунду мощный плоский столб розового цвета приподнял машину над землей, с нее сорвались и покатились в разные стороны сразу все колеса – все четыре, а над головой охранника пролетел, тяжело гудя и вихляясь, словно потерпевший аварию самолет, капот «джипа-чероки».

В полой ночной тиши, в которой ничего не было, кроме сытого бормотания проснувшегося двигателя, вдруг возникло сразу несколько никак не связанных между собой звуков, они переплелись, свились в толстый жгут, который сделался похожим на один долгий взрыв.

Ворота повалились на охранника, накрыли его почти целиком, – и погибнуть бы человеку под ними, словно малой букашке, но охранника снизу поддело горячим, пахнущим кислым порохом потоком воздуха и пламени и буквально выдуло из-под ворот, отшвырнуло в сторону, в набитую пустыми банками из-под американских напитков яму, в которую сваливали весь мусор багдасаровской семьи, вываляло в чем-то гадком, прокисшем и легким перышком вынесло на дорогу.

Лежа на спине, охранник со страхом увидел, как на доме его патрона скрутило в ковровую дорожку половину железной крыши, обрезало ее, словно ножом, по второй половине крыши побежали проворные электрические искры, оторвались от кровли, взвихрились, закрывая частым севом небо, по одуванчиковому лугу этому проскользил ободранный, почти лишенный обшивки джип с сидящим за рулем человеком… На человека он уже не был похож – черный, кисельно мягкий, бескостный, он на глазах превращался в жидкость, в ничто; джип легко перемахнул через верх дома и упал в сад. Земля вновь вздрогнула – в машине раздался второй взрыв.

Охранник закричал немо, засипел, но рот ему забило чем-то горячим, вонючим, и он умолк. Дернулся, когда под него подкатилась вторая взрывная волна, перелетел через дорогу и, соскользнув в кювет, затих там.

Было слышно, как в джипе рвануло что-то еще, – кажется, запасная канистра с бензином, за домом опять поднялось высокое пламя, лизнуло уцелевший край крыши и опустилось.

Из особняка за ворота с воем вынеслась плотная неопрятная женщина, одетая в бесформенную белую рубаху, запрокинула голову к небу и, оборвав вой, без памяти рухнула на землю.

Несколько минут охранник лежал неподвижно, не веря тому, что остался жив, а потом от вала страха, накатившего на него, забылся.

Когда очнулся, то увидел над собой озабоченное, странно растекающееся в воздухе лицо врача, низко склонившего над ним голову, услышал где-то внизу, под собой, гудение мотора и спросил слабым, каким-то пузырящимся голосом:

– Где я?

– В машине «скорой помощи», – ответил врач и строго сдвинул брови в одну длинную шерстистую скобу: – Лежите смирно, вам вредно шевелиться.

Охранник устало закрыл глаза и вновь отключился.

Второй охранник был найден утром в кудрявой золотистой лесополосе в пяти километрах старого озимого поля, на котором до сих пор зеленели какие-то ростки, похожие на выродившуюся пшеницу. Ухо лежал монументальной глыбой в кустах, раскинув руки и немо глядя в цветисто-ласковое, насквозь пронизанное солнцем небо.

Убит Ухо был ударом ножа, на него даже не стали тратить патрон – жизнь его оказалась дешевле одного патрона, вот ведь как, – и убит, по определению эксперта, хмурого капитана со сложной прибалтийской фамилией, мастерски: убийца всадил нож в тушу охранника по самую рукоятку, а потом лезвием, как циркулем, нарисовал внутри круг, вырезая все, что там находилось на добрые двадцать сантиметров.

– Такому удару зэки учат зэков только в одном лагере, – сказал эксперт Головкову, примчавшемуся из Краснодара на место убийства. Лесопосадка была окружена редкой цепочкой милиционеров. – В Ивделе.

– А в других лагерях что… нет таких мастаков?

– Нет. В Ивделе, в зоне сидит один старик, у него пожизненное заключение, вот он и печет учеников. Немного, правда, но печет…

Некоторое время Головков молча стоял над мертвым багдасаровским охранником, что-то прикидывал про себя, в усталых, каких-то обреченных глазах его, словно бы смерть коснулась самого подполковника, ничего, кроме горечи, рожденной бессилием, не было.

Майор Веретешкин подбежал к нему, неловко потоптался с минуту, потом, поддев носком ботинка толстый гнилой гриб, кашлянул в пухлый крапчатый кулак:

– Ну что, товарищ подполковник, концы с концами сходятся?

Головков незряче глянул на него и, освобождаясь от тяжелых своих мыслей, от неприятных видений, проговорил:

– Если сейчас, Веретешкин, не сведем концы с концами, то очень скоро сведем обязательно.

– Не хватает каких-нибудь деталей, товарищ подполковник?

– Да самой малости – четырех гаек от болтов. – Головков, приходя в себя, хмыкнул: – Понимаешь, Веретешкин, болты на месте, а гаек нет.

Веретешкин недоверчиво отвел глаза в сторону, шевельнул морщинистым, обрамленным двумя недовольными складками ртом:

– Шутник вы, однако, товарищ подполковник.

– Однако да, – согласно кивнул Головков, глядя вдоль светящейся, сплошь усыпанной звонким золотом лесопосадки и вновь погружаясь в свои невеселые давящие мысли, – шутник. Это ты, Веретешкин, подметил правильно.