Убитых прапорщиков нашли только через неделю. Знающие люди обратили внимание, что над пустынной, пользующейся недоброй славой рощицей начали виться вороны – они то пикировали вниз, в одну точку, то взметывались вверх, словно бы с земли их кто-то спугивал, поднимал в воздух, галдели возбужденно, кружились над деревьями и снова беспорядочно шли на посадку.

«На падаль пикируют, – определили знатоки, – лось там лежит заваленный, либо еще что похуже…» Потом по округе начал распространяться характерный сладковатый запах, в лес отправились любознательные детишки-гайдаровцы, как стали звать бывших тимуровцев, принеслись оттуда с испуганными всполошенными лицами, бледные.

– Там это… это…

– Что это?

– Мертвяки!

В лес выехали Головков и Лысенко, пробыли там недолго – около гниющих тел находиться было нельзя, – в город вернулись озабоченные.

– Как ты думаешь, к нашим бандюганам это имеет отношение? – спросил Головков у прокурора. Несмотря на озабоченность и то, что всего полчаса назад общался с разлагающимися трупами, был он свеж, отлично выглядел, от него вкусно пахло хорошим французским «афтошейфом» – специальным «мягким одеколоном».

– По наглости, с которой совершено двойное убийство, – имеет, по почерку – не знаю, – задумчиво проговорил Лысенко, – не готов пока ответить. Хотя эта вот штуковина, – он приложил руку к левой стороне груди, подсказывает – имеет…

– Ну что, раз чутье подсказывает – значит, и это – их рук дело. А с другой стороны, как говорят нынешние молодые, – поди унюхай. А унюхав – докажи. Кто эти люди, где работают?

– Скорее всего, нигде не работают. Образовали какое-нибудь липовое акционерное общество либо товарищество с ограниченной ответственностью и под его крышей занимаются разбоем.

– Товарищество с неограниченной ответственностью. – Головков засмеялся, смех его был грустным.

– Это одно и то же. Грабят потихоньку, занимаются насилием, убивают, а по документам числятся безобидными сотрудниками товарищества «Ржавый гвоздь» или акционерного общества «Драный лапоть». Вот и ищи их свищи.

– И искать будем, и свистать. – Головков потянулся, нашарил под крышкой пуговку звонка, нажал на нее.

В кабинет вошла Жанна. Лысенко глянул на нее и поспешно отвел взгляд в сторону: Жанна ему нравилась. Смотрелась девушка, как топ-модель с обложки модного журнала. Лысенко знал, что за Жанной пытается ухаживать Ерохов, но дело дальше вздохов у него не продвинулось.

– Пригласи ко мне майора Веретешкина.

Жанна поспешно кивнула, бросила заинтересованный взгляд на прокурора и исчезла за старой дубовой дверью.

– Она у тебя аттестованная? – спросил Лысенко.

– В смысле звания? Нет, Жанна – вольнонаемная. Хотя учится на четвертом курсе в юридическом и уже тянет на офицерское звание. Ладно, – Головков вздохнул – тяжела была шапка Мономаха, – вернемся к рациональному и интуитивному.

– В смысле? – Лысенко отер платком ладони – ему казалось, что от рук не может отлипнуть запах гнили, с которой он недавно имел дело. Лица прапорщиков были расклеваны, животы разодраны, ноги объедены – кроме ворон к телам наведывались лисы, бедокурили, лакомились кишками и печенкой…

– Ну, рациональное – это жесткая система доказательств, интуитивное – чутье. Я бы так, на манер академика Натальи Бехтеревой, и назвал бы два подхода к раскрытию преступления: рациональный и интуитивный.

– Я думаю о другом, – сказал Лысенко, – если прапорщики здешние, то почему ни одна из воинских частей в Краснодаре не объявила о пропаже своих людей?

– Думаю, это обычное головотяпство. Ныне никому ни до кого нет дела.

– Ты в воинских эмблемах разбираешься?

– Более менее.

– Что у них были за эмблемы?

– Обычные общевойсковые. Железная звездочка в лавровом венке.

– Все атрибуты свежей могилы: звездочка на макушки пирамидки и лаврушка у подножия. Кто у нас носит обычные армейские эмблемы?

– Да все кому не лень, начиная с пожарников, кончая фельдсвязью.

– Надо запрашивать городские части – у кого пропали два прапорщика?

– А если они командированные?

– Дело хуже, но все равно найдем. Найде-ем! Начинать надо сегодня, и начинать с городских воинских частей, потом перейти к краевым, а далее – останавливаться там, где будут засечены армейские погоны.

Ясное небо за окном быстро угасло, со стороны далекого моря налетел ветер, поднял в воздух гору листьев.

– Вот и кончилась хорошая погодка, – сказал Головков, – отцвели ясные денечки.

– Ветер с моря – это еще не ветер. Вот когда со стороны Москвы подует сиверко, тогда будет конец и ясным денечкам, и осени со свежими овощами и фруктами, и нашему с тобой нормальному рабочему состоянию.

– Не каркай. – Головков поморщился. – Я хочу познакомить тебя с одним сотрудником. Прибыл из Москвы. Это не для огласки.

– На подмогу приехал? В Москве считают, что мы своими силами не справимся?

– Считают, что с организованной преступностью надо бороться организованно.

– Где поселил парня?

– Как где? На служебной квартире. Не могу же я показать его сотрудникам и сказать: «Знакомьтесь с дяденькой…» Поэтому держу в подполе.

– Действительно дяденька? С животиком, в домашних тапочках, с брюзгливой усмешкой на губах?

– Да нет. Нормальный спортивный парень. Приятный, техничный…

В дверь раздался стук, на пороге возник майор с вежливым подобранным лицом, пытливо глянул на Лысенко, потом перевел взгляд на хозяина кабинета:

– Вызывали?

– Вызывал, Игорь Семенович, садитесь. Во-первых, как себя чувствуете?

Майор приподнял одно плечо.

– Да как сказать? Живой вроде бы…

– Игорь Семенович недавно был ранен, – сухим ровным голосом пояснил Головков прокурору, – в аэропорту брали одну банду, игральную… Те выхватили пистолеты. В общем, все понятно…

Майор виновато, левой половиной рта, улыбнулся, вновь приподнял плечо.

– И на старуху бывает проруха. Зато в госпитале довелось познать, что такое братство раненых людей. Очень даже крепкая штука. Такая спайка образуется только на фронте. – Майор уловил сомневающийся взгляд Головкова, усмехнулся. – Не верите? Напрасно. Я понимаю: все это – романтическая бредятина, дым, жар, который может прийти только в романтическую голову, но таких голов нам, в милиции, не надо, как говорите вы, товарищ подполковник, но… В общем, в госпитале собрались люди, которые посмотрели в лицо смерти и поняли, что это такое. Каждый из них ныне готов мчаться на помощь любому, кто позовет…

– Игорь Семенович, Игорь, – Головков поднял руку, останавливая майора, – я же ничего не оспариваю и не собираюсь оспаривать…

Майор замолчал, виновато отвел взгляд в сторону.

– А мне показалось…

– Мы с прокурором… вы знакомы с Сергеем Сергеевичем Лысенко, нашим межрайонным прокурором? – Головков подождал, когда Лысенко и майор пожмут друг другу руки (прокурор отметил, что пальцы у майора совсем вялые, слабые, ладонь потная – человек этот еще не выздоровел), продолжил: – Мы с Сергеем Сергеевичем только что приехали с места преступления… Убиты двое военнослужащих. Кто они, откуда – непонятно. Может, наши, краснодарские, а может, и нет. В лесочке том есть проселок, две полупесчаные, полуземляные колеи, на них – следы двух машин. Пятно масла еще осталось, вытекло из радиатора одной из тех машин, предположительно – уазика. В общем, Игорь Семенович, подключайтесь к этому расследованию. Прокуратура дает добро. – Головков, невесело улыбнувшись, покосился на Лысенко, что-то рассматривавшего в окне. – Проверьте, все ли прапорщики в наличии в краснодарских частях. Если в наличии, придется делать запросы по стране – где-то же пропали люди, где-то две пайки хлеба остаются несъеденными. Все понятно, Игорь Семенович?

– Более чем…

Головков нажал на рычажок старого селектора, соединяясь с хозяйственником управления.

– Как у нас с бензином?

– Федотыч добыл сто литров.

– Пусть только с коммерсантами не вожжается, а то нам эти сто литров дырявым боком обойдутся.

В милиции, как и в прокуратуре, счет горючему вели на литры, на жалкие килограммы и даже сотни граммов, – бензина не было, зарплату не выдавали по полгода, сотрудники уходили в другие места, кадровый состав стал совсем жидким – все старательно разрушалось, – только разрушалось и ничего не возводилось, создавалось невольное впечатление, что кому-то это разрушение очень даже на руку, выгодно безмерно, кто-то управлял этим процессом, сидя наверху. На самом высоком верху, вот ведь как, в Москве, – может быть, даже в кремлевском коридоре.

Каждый рубль приходилось выколачивать с боем, каждый литр бензина – с тремя боями. И все равно милиция пока жила, – как жила и прокуратура, – боролась, она обязана была выжить, иначе к чему все эти усушки-утруски, августовские революции и борьба с предательством пятнистого…

– Не услышал ответа по существу, – неожиданно недовольно проговорил Головков, – пусть Федотыч заглянет ко мне.

– Да никаких коммерсантов и в помине нет, успокойся, – Лысенко оторвался от окна, – это я вам дал бензин. Мы получили четыреста литров, сто я велел отдать тебе.

– Слава богу, – облегченно протянул Головков, – не то я думал, что наш Федотыч проявил хватку и накачал бензина из-под земли.

– Как он может накачать бензина из-под земли?

– Очень просто. С помощью какого-нибудь товарищества либо кооперативного банка.

Через пять минут майор Веретешкин уехал – во дворе фыркнул мотор уазика, Федотыч на прощание дал сигнал, будто посылал привет своему начальнику и сожалел об этом – ведь он, как личный шофер руководителя, был освобожден от оперативных заданий, но ни машин других, ни людей у подполковника сейчас не было и никто не обещал такой роскоши, звук сигнала был скрипучий, горький, и Головков, словно бы поняв то, чего раньше не понимал, усмехнулся.

– Кто мог предположить, что люди ради соевой колбасы и шоколадки «баунти» в уличном ларьке будут терпеть все это?

– Тот, кто затевал перестройку и передел собственности.

– Не укладывается это в голове… Нищие старухи, умирающие фронтовики, которых не в чем хоронить – в землю кладут в полиэтиленовых мешках, бомжи, проститутки, беспризорники, наркоманы, война в Таджикистане, бои в Чечне, сдыхающий Север, такой же загибающийся Дальний Восток, образование, культура и наука, отправленные на кладбище, болезни, которых мы не знали, и тридцать тысяч лопающихся от жира новых русских… Нет, не укладывается. – Лысенко поморщился, словно бы у него защемило сердце, сквозь зубы втянул в себя воздух. – И сказать ведь наверху некому – мигом отправят на пенсию. Даже если тебе еще можно лет двадцать работать.

– Сергей Сергеевич, вы слишком эмоциональный человек, – подполковник укоризненно покачал головой, – и слишком открытый. В наше время нельзя быть таким открытым.

– А каким можно?

– Ныне выживают только хитрые люди. Я не призываю быть хитрым, но… Честными ныне костры растапливают – очень хорошо горят товарищи, вспыхивают, будто свечки, но их, дорогой Сергей Сергеевич, становится все меньше и меньше. Эта порода не разводится.

– А людей в красных пиджаках с бычьими затылками – все больше и больше, – голос прокурора сделался язвительным, – с двадцатидолларовыми бумажками они ходят в сортир… А другие с голода пухнут. Вот чего мы достигли.

– То ли еще будет!

– Ладно, чего впустую сотрясать воздух? Вернемся к нашим делам. Грустным, между прочим.

– Давай только по чашке кофе выпьем, – предложил Головков, нажимая на кнопку вызова секретарши. – А еще я проверю, готовы ли снимки двух убитых прапорщиков.

– Надо бы все снимки рассмотреть, не только прапорщиков, а и семьи Попондопуло, Овчинникова. – Прокурор замолчал и удрученно покачал головой. – Надо же – все убийства на нашей территории! Совпадение? Нет!

– Значит, и банда живет на нашей территории.

– А если дело обстоит по-иному? Если банда действует по закону волков: живет в одном месте, а убивает в другом?

– Такое тоже может быть. Но распутывать все равно придется нам.

Вошла Жанна.

– Жанночка, нам кофе, пожалуйста, – мне, как всегда с молоком, Сергею Сергеевичу – черный, жгучий, как спирт, еще – сахар, печенье и майора Ерохова с фотоснимками.

Жанна несколько раз кивнула головой, запоминая, что говорил подполковник, словно бы каждый раз утверждая сказанное, улыбнулась, бросила очередной взгляд на элегантного Лысенко и ушла.

– Завидую тебе, – неожиданно сказал Лысенко.

– Чему именно?

– Обаятельная секретарша, уютный кабинет, исполнительные подчиненные, дома все в порядке… Что еще нужно человеку для счастья?

– Э! – Подполковник неопределенно махнул рукой. – Не напоминай мне героя фильма «Белое солнце пустыни». У каждого из нас хлопот полон рот и каждому из нас хотелось бы оказаться в шкуре другого – тебе в моей, мне в твоей.

– Эт-то точно.

– Лучше скажи, когда соберемся на охоту? Сейчас, пока утки и гуси сидят в лиманах, отдыхают перед броском на юг, еще можно взять что-то на шулюм, через неделю будет поздно – птицы уйдут…

– Ты задал правильный вопрос: когда? Вот именно – когда? Когда рак на горе свистнет или несколько раньше?

– Надо обрубить телефоны на три часа, взять ружья, сесть в уазик… За чем же дело стало? – Головков даже головой дернул нервно, ощутив, как в ноздри неожиданно шибанул сладковатый едкий дух пороха, в ушах раздался звон, который всегда возникает от азарта, виски сжало – так захотелось на охоту, что хоть все бросай ко всем чертям, оформляй себе досрочную пенсию и отбывай в лиманы.

Он снова нервно дернул головой, освобождаясь от азарта и некой молодой силы, пробудившейся в нем, сила эта была знакома и Головкову и Лысенко, они считали ее дурной, но ничего не могли поделать, она заставляла их, словно мальчишек, сбивать ноги в кровь, гоняя какого-нибудь обмокрившегося от страха зайца по полям, подниматься в невесть какой ранний час, когда ни один человек в округе еще не думает просыпаться и идти на тягу, мерзнуть, питаться сухарями, пить воду из лиманов, зарабатывать себе язву желудка и кучу всяких других болячек, приходить с охоты домой пустым и ощущать себя при этом счастливым.

– Надо обрубить телефоны, – вялым голосом, окорачивая в себе всякие охотничьи желания, согласно проговорил Лысенко.

В кабинет вошел помятый, с синеватыми водянистыми мешками, вспухшими под глазами, Ерохов, держа в руках пачку фотоснимков.

– Ты чего сегодня такой сердитый? – спросил Головков, мельком глянув на вошедшего. – В троллейбусе кто-то ногу отдавил? Или соседка поутру грубо облаяла?

Ерохов, как и обещал, нарядился в камуфляжную армейскую форму, на мягких, двумя горбиками взметнувшихся на плечах погонах красовалось по одной, окрашенной в защитный цвет майорской звездочке.

– Да-а, – Ерохов огорченно отвел одну руку в сторону, – обнаружились кое-какие неполадки в организме.

– На курорт надо почаще ездить, Ерохов – и все будет в порядке, – Головков ехидно сощурил глаза, – возраст-то уже далеко не мальчика, а мужа.

– Мужа, мужа, – с кислым видом наклонил голову Ерохов, – мужа, которого ждет лужа. – Майор вздохнул, отвел взгляд в сторону, в окно, в котором золотились пожухлой, насквозь просвеченной слабеньким солнцем листвой деревья.

Ерохов думал, что подполковник ничего не знает о его ночном приключении, а подполковник знал. Ночью Ерохов забрался в розарий, где, несмотря на увядание осени, цвели свежие, завезенные откуда-то из Нидерландов розы. Там, за границей, был выведен особый, способный выдерживать северные холода сорт, цветы были крупные, со стеблями, на которых почти отсутствовали колючки, с тонким прочным ароматом, самых разных оттенков – от чайного, нежного, до кровянисто-багрового, густого.

Принадлежал розарий одной коммерческой конторе, которая одаряла цветами иностранцев, приезжавших в Краснодар на переговоры, Ерохов решил, что он нисколько не хуже посланцев какого-нибудь сырого Альбиона или пропахшего старой канализацией Марселя, а уж Жанна, которой предназначались цветы, вообще могла дать фору и англичанкам и француженкам, вместе взятым, – кому угодно, словом.

Майор твердо был уверен, что красивее русских женщин никого нет на свете, поэтому их почаще надо одарять цветами, и если в розарии не досчитаются штук сорок пять роз – ничего страшного. Розы вырастут еще, а счастье может скрыться за углом. Тем более что розы росли, как конский щавель, без счета, и особого ухода не требовали, были неприхотливы, как обычная трава.

Ерохов забрался в розарий и неожиданно столкнулся там с двумя охранниками, также решившими осчастливить своих любимых добротными заморскими цветами.

– Ты чего, дядя, делаешь в чужом огороде? – схватившись за пистолет, поинтересовался один из охранников, плечистый, щекастый, с ровной, будто у него не было ни черепа, ни затылка, шеей.

Второй охранник даже за пистолет не стал хвататься, ухмыльнулся, с жутковатой жадностью глядя на Ерохова:

– Слушай, а может, мы вздернем его на заборе или суку для острастки? Чтоб другим неповадно было лазить в кооперативную крапиву?

– А что, хорошая идея, – одобрил намерение напарника первый охранник, сунул пистолет обратно в кобуру, достал из кармана смотанный в комок электрический провод, тонкий и необычайно прочный, – для этого у меня и проводок подходящий есть, его даже намыливать не надо.

– Перекинем через березовый сук, утром снимем. – Второй охранник протянул руку, чтобы ухватить Ерохова за шиворот.

Майор понял, что эти двое не шутят, а если узнают, что он из милиции, вообще все предпримут, чтобы закатать его в асфальт: лица у охранников были сосредоточенные, тяжелые, глаза – спокойные, мертвые, ни одной блестки в них, и эти глаза испугали Ерохова. Он ушел от цепкой руки охранника в сторону и, словно на занятиях в Высшей школе милиции, как это было когда-то, спокойно и деловито перехватил ее, взял на излом и с силой швырнул охранника на землю.

У того только внутри что-то громко булькнуло, всем телом он всадился в ухоженную мягкую почву, дернул одной ногой, вызвав у Ерохова неодолимое желание добавить к броску еще что-нибудь, но он пожалел охранника. – молодого, самоуверенного, уже знакомого с тем, как убивают людей, – развернулся ко второму охраннику. Тот сунулся было вновь за пистолетом, но Ерохов опередил его и уложил рядом с напарником. Затем неспешно срезал пятнадцать роз – много брать не стал, – и исчез.

Ночью Ерохова прихватило сердце, переволновался майор, пришлось вызывать врача, но слава богу, ничего страшного не обнаружилось. В результате майор появился на работе невыспавшийся, с опухшими глазами, словно с похмелья, но довольный – он поставил на стол Жанне роскошный букет.

– Ну что у нас со снимками? – спросил подполковник, пряча усмешку. – Есть комплект?

– Так точно, полный комлект. И Попондопуло, и Овчинниковы, и нынешние двое…

– На место убийства прапорщиков я отправил Веретенникова, пусть немного покумекает, может, что-нибудь выловит?

Подполковник разложил фото на столе ковром, не сдержал вздоха – все-таки нормальному человеку не дано привыкнуть к трупам. Хорошо, что хоть снимки черно-белые, лица вроде бы землей измазаны, а ведь это – запекшаяся кровь. Головков накрыл ладонью один фотоснимок со страшным человеком на нем – близкий выстрел разнес человеку голову.

– Попондопуло и… – Головков накрыл рукой другой снимок, – Овчинников. Следом сотрудник ГАИ и двое автолюбителей, – подполковник перешел к следующей группе снимков, – теперь вот прапорщики. Кстати, на пальцах у них обнаружены следы оружейного масла – явно имели дело с автоматами Калашникова. О чем это свидетельствует?

– О том, что эти люди были торговцами оружия, – сказал Ерохов.

– Вовсе не обязательно. Прапорщики – люди военные, им положено иметь дело с оружием.

– Следствие покажет, торговали или нет. – Вид Ерохова сделался смущенным. – Извините, увлекся.

– А с другой стороны, майор Ерохов, может быть, и прав – военным сейчас не на что жить, беспросветные генералы, как в армии называют прапорщиков, тянут все, что плохо лежит. И в первую очередь, конечно, оружие. Мы узнаем, были прапорщики торговцами оружия или нет, очень скоро – это несложно. Гораздо сложнее другое – одна банда убила всех этих людей или банд было несколько?

– Убийства очень разные, – Лысенко задумчиво помял пальцами подбородок: голова была вялой, в ушах раздавался далекий звук, словно бы он слышал стук собственного сердца. – Очень, – добавил он.

– И тем не менее, произошли они в одном районе – это раз, и два – объединяет их особая жестокость.

– Да, работали ребята, которые хорошо знают это дело. Может быть, афганцы?

– Почти все афганцы в нашем районе остепенились, хотя… – подполковник взял снимок с изображением убитого предпринимателя-грека, – хотя могут быть и чеченцы. Вот хватим мы горя, если чеченцы закончат у себя военные действия и переберутся к нам. Эти ребята не знают, что такое пощада. И характер у них другой, чем у афганцев. Наши афганцы воевали на чужой территории, чеченцы – на своей.

– Да, разница есть, – согласился с ним Лысенко. – Война на своей территории – это война своих со своими, гражданская. А на чужой, справедливая она или нет, – это война с чужими, где есть враг… У солдата совсем другая психология. Человек со своей войны, из какого-нибудь Гудермеса, приходит искалеченным, это нечеловек в человеческой оболочке, из Афганистана ребята приходили все-таки другими.

– Верно, – сказал Головков, – я сам это наблюдал.

– Теперь об убийствах. Одна банда совершила их или несколько?

– Я считаю – одна. А ты?

– Доказательства какие?

– Никаких. Просто внутреннее чутье подсказывает. – Лицо у Головкова потяжелело, в глазах неожиданно появилось загнанное выражение, Лысенко понимал подполковника: столько времени прошло, а они никак не могут нащупать след банды, подполковника каждый день дергает начальство, и что ни начальник, то обязательно упреки, угрозы, накачка и извечный, набивший оскомину вопрос: когда? Когда будет накрыта банда?

Решение, которое они должны были принять, могло повлиять на поиск. Ведь если убийства совершены разными людьми, то и искать придется разных людей, а сил и сотрудников на это нет; если же убийства совершены одной бандой, то и силы можно объединить, к милицейской четверке приплюсовать еще народ, создать толковую группу, тогда и поиск пойдет быстрее.

Банда неуловима, действует нагло, жестоко, свидетелей не оставляет. Ну хотя бы один свидетель выжил, хотя бы один – рассказал бы, кто приезжал, на чем, сколько человек? – но нет, рассказать это некому. Головков болезненно дернулся, взялся рукой за щеку.

– Что, опять зубы? – посочувствовал Лысенко.

– Нет. Тот расшалившийся корень я уже выдрал, осталось только неприятное воспоминание о нем.

– А как же твоя теория, что у человека должны быть целы все зубы? И что вырванный зуб никогда уже не вырастет?

– Теория теорией, а практика практикой. – Головков вздохнул зажато – он страдал от того, что не мог высчитать точную формулу, которая помогла бы раскрыть преступления, нащупать незнакомую банду. К тем бандам, которые он знал, совершенные убийства отношения не имели. – Что будем делать?

– Объединять усилия, больше делать нечего. – Лысенко находился точно в таком же положении, как и подполковник.

– Все расследования объединяем в одно уголовное дело?

– Логика подсказывает именно это.

– Ладно, – Головков, оживившись, потер руки, – пусть враги трепещут!

– А как быть с начальством? С супостатами все понятно, а вот начальство, оно нам с тобой головы проклюет.

– Пусть клюет. Будем отбиваться. Как там твой щенок себя чувствует? – поинтересовался Головков, вспомнив, что прокурор купил породистого охотничьего щенка, чистокровного англичанина. – В лиманы не возил?

– Какие там лиманы? – поморщился Лысенко. – И вообще, Леонид Петрович, преступники мы с тобою оба, по отношению к себе преступники. С весны не можем выкроить часа три и смотаться на утиный лиман…

– Не можем, – подтвердил подполковник, – хотя очень хочется.

– Надо только решиться.

– А что? Все может быть! Можем и решиться, – воскликнул подполковник взбодрившимся голосом, – когда твоя собака подрастет.

– Мда-а, – с досадою протянул Лысенко. – Это произойдет, когда на твоих погонах засияют полковничьи звезды, а меня за разные нераскрытые преступления переведут на работу в детский сад.

Головков поднялся из-за стола, застегнул на все пуговицы форменную тужурку с эмблемой, нашитой на рукав. На эмблеме был изображен трехцветный флаг.

– Прокуратура еще до этого не додумалась. – Лысенко показал пальцем на эмблему, допил чай и поставил стакан на стол. – Погоны у нас есть, а эмблем нет.

– Отстаете.

– Просто начальство у нас умнее, чем у вас.

– Это точно, – согласился Головков, – когда начальство не имеет мозгов, у подчиненных болит нее только голова, но и задница. И гениталии тоже.

– А гениталии, позволь у тебя спросить, тут при чем?

– Ногой по ним бьют, ногой. Больно. Считают, что это укрепляет мозги. – Головков сгреб снимки в кучу, отдал Ерохову. Когда тот вышел, сказал прокурору: – Нам пора.

– Куда едем?

– Я же тебе сказал, что из Москвы прибыл гость… один капитан. Едем к нему.

– Кто еще знает, что этот капитан прибыл в Краснодар?

– Только ты и я. Я даже начальству своему, здешнему, ничего не сообщил. И сообщать пока не буду. Вот когда нащупаем след банды, тогда и сообщу.

– Правильно поступаешь, – Лысенко накинул на себя легкий изящный пыльник – так в Краснодаре по старинке называли светлые летние плащи. – Я бы многое отдал, чтобы найти хотя бы одного человека, который может навести на след банды.

– Я ищу таких людей, Сергей Сергеевич, ищу и будь уверен – найду!

Встреча с Игорем Ивановым была короткой, Лысенко даже стало жаль москвича – парень маялся без дела, тренировался в маленькой, похожей на чулан, темной комнатке, читал книги и готов был заскулить от тоски и одиночества, – и прокурор очень скоро покинул москвича и Головкова: тем надо было вдвоем обсудить разные детали…

– У вас тут свои дела, секретные, – сказал он подполковнику, – а у меня свои, все на виду. А раз на виду, то ждать не могут.

– Зато итог бывает общим.

Ничего не ответил на это Лысенко, пожал руку молчаливому, с настороженным взглядом капитану Иванову, распрощался с Головковым и уехал.

…Первый след, за который удалось зацепиться, обнаружился этим же днем, уже в конце, в вечерних сумерках. В приемной Головкова объявился испуганный паренек с седой прядкой волос, выбелившейся у него на темени, и влажными глазами – ученик седьмого класса Леня Коркин, сопровождаемый матерью – крупногабаритной усталой женщиной с угасшим взглядом и отекающими короткими ногами.

– Вам кого? – спросила гостей Жанна.

– Нам? – Серафима Сергеевна Коркина слизнула языком пот с верхней губы. – Нам – начальника.

– Начальник, подполковник милиции Леонид Петрович Головков, сейчас очень занят. Может, кто-нибудь другой сумеет его заменить?

– Не-а. – Серафима Сергеевна мотнула головой, упрямо сжала губы, решив помолчать, потом поняла, что молчание – это не выход, снова мотнула головой: – Говорить мы будем только с начальником.

– А что у вас…

– Важное сообщение.

– Может, заместитель подойдет?

– Нет, нужен только начальник. Говорить будем с ним и больше ни с кем.

Жанна покачала головой: экая упрямая тетка, может, ее выпроводить из отдела вообще, как это делают ныне сплошь да рядом, но с другой стороны – вдруг у этой неряшливо одетой толстухи действительно важное дело, о котором должен знать только подполковник? Поколебавшись немного, она зашла в кабинет Головкова:

– Леонид Петрович, к вам на прием просится очень странная дама.

– Чем же она странная?

– Желает говорить только с вами и больше ни с кем.

– Ну и чего же тут странного? Она просто помнит прошлые времена и поступает так, как поступила бы при Леониде Ильиче Брежневе. Как это ныне называется? Очень мудреное выражение…

– Что-нибудь совковое?

– Во-во! Совковый менталитет. Ладно, пусть минут десять подождет.

– Она не одна, с ней мальчишка. Очень зажатый.

– Приму вместе с очень зажатым подростком, – Головков по-боксерски бодливо наклонил голову, будто шел против ветра, потер пальцами вначале один висок, потом другой, – пусть немного подождут.

– Может, вам лекарство дать?

– Что? – Головков поднял невидящий взгляд на Жанну.

– Ну-у… анальгин, чтобы голова не болела. Есть седалгин.

– Нет, спасибо. – Головков, словно бы всплывая на поверхность самого себя, неожиданно печально улыбнулся, снова потер пальцами виски, вначале один висок, потом другой.

Четырнадцатилетний школяр, находившийся в приемной, оказался свидетелем того, как инспектор ГАИ остановил огромный, с блистающим от свежего лака кузовом фургон, из кабины выскочил высокий, очень приметный парень и расправился с инспектором. Вместе с ним – и с двумя мужчинами, остановившимися около инспектора на легковушке.

– Так-так-так, – забормотал Головков обрадованно, он даже растерялся от такой удачи, внезапно свалившейся на него, улыбнулся широко, засуетился. – Может, вы кофе хотите? Чаю? У меня есть вкусные конфеты… Ты любишь конфеты? – спросил он у мальчишки.

Тот вопросительно глянул на мать.

– Любит, – сказала мать.

– Как тебя зовут? – спросил Головков у мальчишки.

– Ленька.

– Ленька – это хорошо. Только Ленька какой – Алексей или Леонид?

– Леонид, – ответила за мальчишку мать.

– Тезка, – лучисто улыбаясь, воскликнул Головков. – Тезочка. Я тоже Леонид. А это откуда? – Он протянул руку и тронул пальцами седую прядь, высветлившуюся на Ленькиной голове.

– Это с того дня образовалась, – сказала мать, – как он увидел то убийство, так и поседел.

– Ясно. – Радостные нотки в голосе Головкова исчезли, он нажал на кнопку, вызывая Жанну, с шумом втянул в себя воздух. – А еще говорят, что ваше поколение счастливое, – сочувственно проговорил он и замолчал.

В дверях появилась Жанна, цокнула каблучками-шпильками.

– Вызывали?

– Жанна, неси нам сюда три кружки хорошего чаю, того, вкусного, что я привез из Москвы.

– Называется «Эрл грей», Леонид Петрович.

– Вот-вот, «грея» этого самого. Конфеты у нас еще есть, да? Печенье? В общем, давай нам сюда все самое вкусное.

Жанна с удивлением посмотрела на шефа, потом перевела взгляд на толстую, небрежно одетую женщину, прикинула про себя, может та быть родственницей подполковника или нет, пришла к выводу, что нет, ничего не сказала и исчезла.

– Тезочка, – ласково проговорил подполковник, глядя на хмурого бледнолицего паренька… – Пока Жанна нам стол с конфетами соображает, ты рассказывай… Рассказывай!

Ленька вопросительно глянул на мать. Та повелительно наклонила голову.

– Рассказывай! – Крупное тело ее неожиданно вздрогнуло, колыхнулось резко, заваливаясь в сторону, Серафима Сергеевна тяжело оперлась на колени, словно не давала себе встать, и всхлипнула.

То, что рассказал Ленька, было ошеломляюще, подполковник просто не мог поверить в удачу, нежданно негаданно свалившуюся на него: паренек подробно обрисовал и человека, в чьих руках был автомат, и водителя фуры, и саму фуру со сверкающими заморскими надписями вдоль всего кузова, и последовательность всего происшедшего, – он даже номер фуры запомнил, вот ведь как.

– Ох, тезка, тезка, – размягченно пробормотал подполковник, – ты даже не представляешь, как ты нам помог! И вообще, ты такой славный человечек! Находка! – Он тяжело, ощущая собственную непрочность, поднялся с кресла, прошелся по кабинету, спросил раздраженно, обращаясь в никуда: – Ну где там Жанна? – Потом остановился около Леньки, погладил его рукой по голове: – Ты огромный молодец! Отец у тебя есть?

Ленька вопросительно покосился на мать.

– Не-а, – ответила та за сына. – Утек наш батька. В далекие края, за сиреневым туманом и запахом тайги. Туда, где цветет багульник… Живем без батьки.

– Понятно, – прежним размягченным голосом пробормотал Головков, выпрямился резко: – Жанна!

Дверь открылась, на пороге появилась секретарша с подносом в руках.

– Тебя только за смертью посылать, – выговорил ей подполковник, проворно и ловко подхватил поднос. Поймал себя на этом услужливом движении, произнес удивленно: – Однако!

– Так ведь чай согреть надо было, Леонид Петрович.

– Согреть, согреть, – проворчал Головков, – у тебя электроплитка всегда должна быть включена, а крышка на чайнике подпрыгивать от пара. – Подполковник поставил поднос на стол, налил чаю в чашки, одну придвинул к Леньке. – Угощайся, дорогой тезка. Как ты будешь по отчеству?

– Геннадьевич, – ответила за сына мать.

– Угощайся, Леонид Геннадьевич, вкусным заморским чаем, конфетами, печеньем, ешь все, что тут есть. Правильно я говорю, Жанночка? – Головков выпрямился и прощающе посмотрел на секретаршу.

– Так точно! – по-военному коротко и четко ответила та, и подполковник подумал удовлетворенно: а ведь подрастает кадр для профессиональной милицейской работы. Хотя, секретарша – это не профессия, а вот дознаватель или инспектор по работе с несовершеннолетними – это уже профессия.

– Вы, Серафима Сергеевна, тоже угощайтесь. Не стесняйтесь, пожалуйста.

– Ленька все, что тогда увидел, держал в себе, – со вздохом проговорила Серафима Сергеевна, – вона, даже седеть, как старичок, начал. Хорошо, я углядела, что с парнем происходит чего-то не то, стала допытываться… И допыталась.

– Спасибо вам, Серафима Сергеевна. – Головков прижал руку к груди. – Думаю, что по линии управления внутренних дел мы найдем деньги, чтобы поощрить вас за очень серьезную помощь.

– Это хорошо, – Серафима Сергеевна вздохнула гулко, погладила сына по голове, – Леньке костюм, чтобы в школу бегать, справлю. Да и сама школа денег тоже просит, она считается бедной, плохонькой, платить вроде бы не надо, а все деньги приходится таскать – то двадцатку, то сороковку…

– Какую двадцатку с сороковкой? – недоуменно спросил Головков. – Таких денег нету, Серафима Сергеевна.

– Двадцатка – это двадцать тысяч рублей, сороковка – сорок.

Головков засмеялся:

– Впервые слышу, чтобы у денег так лихо отнимали нули.

– Народ давно отнимает. Цены-то по сравнению с брежневскими поднялись так, что когда начинаешь смотреть, шапка с макушки падает, слишком высоко надо задирать голову. А школа… школа постоянно требует денег. То учителю на день рождения, то на покупку какого-нибудь собачьего скелета для уроков по зоологии. А чего ее изучать, собаку-то, а? – Серафима Сергеевна недоуменно заморгала маленьким влажными глазами. – Собака, она и есть собака, все в ней собачье, все известно. И тратить на ее костяшки деньги – пустая забава, ерунда. – Серафима Сергеевна влажно хлюпнула носом и махнула рукой. – А учителя эти… Нет им дела до жизни народной. Никакого дела…

– Ну, не надо судить так строго, Серафима Сергеевна, – мягко проговорил Головков, – кто знает, может, из иного маленького человечка, который сегодня изучает собачий скелет, завтра выйдет великий ученый? Найдет лекарство от рака, церроза печени и облысения, а? Может такое быть?

– Облысение – тьфу! – мрачно бросила Серафима Сергеевна. – Безобидная вещь, пот под мышками. Лысые люди долго живут…

– От этого «пота под мышками» очень многие умные люди чувствуют себя неуютно. – Головков поймал себя на том, что он заводится, начинает говорить горячо, еще немного – и вступит в спор с этой женщиной. А спора ему как раз и не надо было.

Упрямо мотнув головой, – Серафима Сергеевна тоже была человеком заводным, – придвинула к себе чашку с чаем, шумно потянула носом, ловя ноздрями тонкий вкусный дух, потом из стеклянной вазочки достала сразу три скибки печенья, сложила их вместе, словно бутерброд, и с хрустом надкусила. Открыла рот, чтобы произнести первую фразу и начать боевые действия, Головков этот момент засек и, обрезая всякие попытки вступить в спор, спросил:

– Вкусно?

– Угу! – готовно ответила Серафима Сергеевна.

– Печенье мы прямо на фабрике покупаем. И дешевле обходится, и главное – в пакет никаких отходов не насыплют.

– У меня таких возможностей нету, – со знакомым вздохом проговорила Серафима Сергеевна. Похоже, она уже забыла, о чем собиралась спорить с начальником милиции – подполковник перебил ей все мысли.

– Вы не представляете, Серафима Сергеевна, какие вы с моим тезкой молодцы, – похвалил Головков своих гостей в очередной раз, – какие огромные молодцы…

А гости чего-то заторопились и поднялись из-за стола – угрюмый, с поникшим, будто у юного старичка, лицом Ленька и отдутловатая усталая женщина. Подполковник взял блюдо с печеньем и ссыпал содержимое в сумку Серафимы Сергеевны. Та попробовала сделать протестующее движение, но Головков остановил ее.

– Берите, берите, Серафима Сергеевна! Вечером чайку попьете, это и вкусно и очень полезно для здоровья – чай с печеньем, – он потрепал Леньку по голове, – особенно таким вот глазастым самостоятельным мужикам.

– Да уж, самостоятельный… по касательной, – не сдержавшись, сердито пробормотала Серафима Сергеевна, – с печки в ботинки прыгать умеет, почти не промахивается… Освоил это дело. А в остальном, – она вздохнула сгорбилась. – Тяжело мне с ним. Вечно попадает в разные истории.

– Ничего, терпите, Серафима Сергеевна, – бодро проговорил Головков. – Бог терпел и нам велел.

Серафима Сергеевна выпрямилась, строго посмотрела на Головкова сощуренными жесткими глазами – в ней словно бы возникло что-то новое, то, чего раньше подполковник не засекал, качнула головой осуждающе и, ничего не сказав, двинулась к двери.

…Вечером Веретешкин доложил, что установлены личности убитых прапорщиков.

– Кто они? – устало спросил Головков. – Откуда?

Веретешкин отбарабанил, даже не заглядывая в бумажку, которую держал в руке:

– Петров Семен Егорович, сорок пятого года рождения, русский, женатый, имеет на иждивении трех сыновей, и Сидоров Павел Павлович, пятидесятого года рождения, женатый, бездетный. Оба работали на складе отдельного саперного батальона, один занимался вещами, выдавал портянки с бушлатами, другой числился по оружейной части…

– По оружейной, значит? – Подполковник не удержался, хмыкнул. – Тебя это ни на какие мысли не наводит?

– Наводит.

– Ну и что?

– Первая прикидка уже сделана. На оружейном складе кое-чего не достает.

– Чего именно?

– Для этого надо провести ревизию, но на первый взгляд, если оценивать навскидку, нет десятка полтора автоматов и нескольких ящиков патронов…

– А пистолеты?

– Еще не смотрели. Военные посмотрят – скажут.

– Вот тебе и ответ на вопрос, почему убиты прапорщики?

– А вдруг из-за машины, Леонид Петрович? Уазик, на котором они уехали из части, ведь тоже угнали…

Подполковник колюче, испытующе глянул на Веретешкина, в посветлевших глазах его мелькнуло сомнение, он отрицательно покачал головой, хотел было сказать: «Вряд ли», но вместо этого произнес:

– Все может быть! Все, что узнали, передайте Ерохову, он ведет следствие, а сами займитесь прапорщиками.

Веретешкин неохотно, очень вяло кивнул, развернулся и пошел к двери, от согнутой постаревшей спины майора исходило что-то жалкое, и подполковник невольно подумал: «Это он после ранения так сдал, даже выпрямиться не может… Эх, Веретешкин, Веретешкин… Надо отправлять мужика на отдых». Позвал, когда тот уже открыл дверь:

– Игорь!

Майор остановился, косо, через плечо глянул на Головкова, взгляд его был бесконечно усталым, лоб озабоченно сморщился, и жалость болью и звоном стукнулась в виски Головкова.

– Да, товарищ подполковник.

– Я тебе в помощь дам человека… И вообще, смотри, может быть, тебе на пару недель куда-нибудь слетать отдохнуть? В Сочи можно махнуть, ребята наши роскошно примут… Можно в Геленджик, в Туапсе, в Джубгу.

Скупая улыбка раздвинула губы Веретешкина, он отрицательно покачал головой.

– Спасибо, товарищ подполковник. Разрешите идти?

– Иди. – Подполковник вздохнул, посмотрел в окно, на редкую золотистую листву, непрочно висевшую на прозрачных, ослабших перед зимой ветках деревьев, вновь подумал о Веретешкине, но в следующий миг отогнал эту мысль от себя: человек знает, что делает. Единственное, что – в помощь ему надо кого-нибудь дать. Может быть, Григорова?

Через несколько минут, чтобы не откладывать это дело в долгий ящик, подполковник вызвал к себе старшего лейтенанта Григорова – веселого, черноглазого, белозубого казака, в чьих жилах явно текла кавказская кровь, – наведался в их род какой-то жгучий абрек, свалившийся с гор, подкараулил молодуху в зарослях и завалил, – Григоров в отличие, скажем, от Ерохова или Веретешкина, был здешним жителем, знал все краснодарские улицы и дворы, входы и выходы, злачные места, щели и чердаки. За легкий нрав и открытость многие в милиции звали старшего лейтенанта Александра Григорова Шуней.

– Не обижаешься, когда тебя Шуней величают? – спросил у него как-то подполковник.

– А чего обижаться-то? Да пусть хоть Горшком величают. Главное, чтобы в печь не сажали.

Григоров возник в двери оживленный, призывно блеснул зубами, будто добрый людоед, готовый перекусить пополам любого, кто не понравится любимому начальству, Головков невольно подумал о том, что этому человеку жизнь дается легко и это хорошо, поскольку нет ненужной борьбы и это сохраняет силы, время остается не только на работу, но и на веселье, и Шуня этим успешно пользуется.

Другой же человек донельзя ослабевает в какой-нибудь ненужной борьбе, пытаясь доказать, что верблюд не способен пролезть в ушко иголки, сходит на нет, теряет вкус к жизни, становится раздражительным, неприятным, и люди понемногу отворачиваются от него. Кому охота иметь дело с брюзгой?

Другой коленкор – Шуня. От него исходят добрые токи, человек, который общается с ним, получает дополнительный заряд.

– Я уже и не помню, отдыхал ты в этом году или не отдыхал? – Подполковник виновато коснулся пальцами виска. – Все в голове перемешалось.

– Еще бы! Столько преступлений – и все на наш район, – сочувственно проговорил Григоров. – Тут не только голова пойдет кругом, но и задница, извините, тоже.

– Так был ты в отпуске или не был?

– Не был.

– И не удастся пока, старлей, понял? Пока мы кое-кого не изловим.

– Не удастся, так не удастся, – спокойно отозвался Григоров, призывно блеснул белью зубов.

– Зато на следующий год получишь двойной отпуск, сможешь поехать хоть в Антарктиду. Времени у тебя будет, как денег в банке.

– Угу, товарищ подполковник, – подтвердил Григоров, – в банке из-под килек. Но не нужен нам берег турецкий, товарищ подполковник, и Антарктида нам не нужна.

– А ты, оказывается, большой поэт, – подполковник неожиданно нахмурился, – певец народов. Вступительных речей, извини, произносить не буду. Ты слышал, что в нашем районе объявилась банда? Если не слышал, то зайди к Ерохову, он тебе кое-что расскажет о ней. А после подключайся к Веретешкину, у него самые свежие трупы на руках, два экземпляра, надо разобраться.

Григоров ушел, а подполковник вновь некоторое время сидел молча, с горьким, болезненно осунувшимся лицом, словно бы боль, которую испытали люди, угодившие под охлест пуль, теперь обрушилась на него, мешает ему жить, мешает спокойно ходить по земле, мешает даже дышать. Никто, ни один человек в Краснодаре не услышал, как звучали эти выстрелы, ни один человек не увидел, как были убиты Попондопуло, Овчинниковы, несчастные воры-прапорщики…

Хорошо, что хоть у убийства инспектора ГАИ и двух автолюбителей, затормозивших на свою беду около офицера с полосатым жезлом в руках, оказался свидетель – Ленька Коркин. Но этот свидетель – случайный, Ленька – это обычное милицейское везение, удача, которой могло и не быть. Банда работает жестоко – следов не оставляет, свидетелей, похоже, также. И одна ли банда все это сотворила? Может, их несколько? Вопросы, вопросы, вопросы… Ответов на них почти нет.

Надо быстрее вводить в поиск московского гостя, но Головков пока не знал, как это сделать – след-то еще не нащупан. Пустить столичного капитана в свободный полет? Пусть понюхает, чем пахнет краснодарский воздух, каков вкус у местных фруктов? Но капитан – не здешний, толку будет еще меньше, чем от местных сыщиков. И все-таки это – вариант. Капитана в Краснодаре никто не знает, он человек новый, может, повезет и он познакомится в каком-нибудь шалмане с местными мафиози?

Головков подергал одним плечом – с мафиози не знакомятся, они редко кого отпускают живым… А с другой стороны, что он знает о мафии и краснодарских донах Карлеоне? Ровным счетом ничего. Подполковник покрутил шеей, будто на горло ему надавил воротник, воздух вместо того, чтобы проникать в грудь, застревал в глотке, вызывал боль, рождал рой электрических мух перед глазами, какое-то странное мельтешение теней, то сгущающихся в воздухе, то, напротив, делающихся прозрачными, невидимыми. Ему показалось, это в пространстве возникают, словно бы материализуясь из ничего, души убитых, – самих людей уже нет, а души остались, они живут и теперь требуют у подполковника, чтобы он, как представитель закона, отомстил за них…

Уже совсем поздно, перед уходом домой, подполковнику позвонил Григоров и сказал, что убитых прапорщиков несколько раз видели в пивном павильоне с плечистым парнем, похоже, бывшим афганцем – солдатскую куртку его украшала узкая колодка медалей, на другой стороне куртки поблескивал рубином орден Красной Звезды.

Командовала павильоном Валентина Федоровна Морякова, фронтовичка – старуха очень приметливая, с зорким взором, которая может, судя по всему, кое-что рассказать…

– Мало этого, Григоров, мало, – подполковник озабоченно вздохнул, – хотя уже что-то… Ищи еще. Займись пивным павильоном. Где Веретешкин?

– Сидит в воинской части, бумаги ворошит.

– До сих пор?

– Да. Вместе с командиром батальона.

– Ладно, пусть сидит. Все, что отыщешь в этой пивнушке, – доложи мне. Можешь напрямую.

– Минуя майора Веретешкина?

– Можешь минуя. Пусть он бумагами занимается, не будем его отвлекать. Да и сил физических у него пока маловато, ранение дает о себе знать. Если будет что-то срочное – звони мне домой.

В принципе день нынешний был удачным: Ленька Коркин внезапно прорисовался, теперь вот бабуля из пивного павильона, которая, возможно, тоже кое-что расскажет… И не кое-что, а многое, это Головков ощущал корнями волос, болью своей, всем, что в нем имелось и заставляло печалиться.

Домой он уехал в первом часу ночи. Федотыч несколько раз возникал на пороге кабинета, замирал там в красноречивой позе египетского бога со скрещенными на груди руками, но подполковник раздраженно отмахивался от него и водитель покорно исчезал. Все-таки он был хорошим мужиком, старенький старшина Федотыч, все понимал, только сказать ничего не мог – не привык идти поперек велениям начальства, – он спускался вниз, в машину, и сидел там неподвижно, вздыхая и смоля одну сигарету за другой… Потом вновь поднимался в кабинет Головкова.

Наконец он добился своего, Головков устало сказал ему:

– Все, Федотыч, больше мучить тебя не буду. Поехали домой!