Самое вкусное, что появилось в последнее время в краснодарских магазинах – ножки Буша, американские окорочка, посылаемые в Россию едва ли не по ленд-лизу – программе помощи времен Великой Отечественной войны, и Пыхтин, когда приходил в магазин, обязательно брал себе килограмма полтора копченых куриных окорочков.

Он мог съесть эти полтора килограмма за один раз – такие душистые, вкусные, мягкие были ножки Буша, – с языком проглотить можно. Жаль, он ничего ныне не пьет, – совсем перестал пить, – а то с водочкой окорочка проскакивали бы еще лучше.

Магазины ныне какие-то странные пошли: среди душистых колбасных кругов можно было увидеть то, чего не было раньше в продуктовых магазинах – цветастые пачки с рисунчатыми женскими колготками и полиэтиленовые флаконы с жидким мылом, полосатые мужские майки а ля «морская тельняшка» и трусы с присохшими к ним пятнами яичного желтка, рядом с мешками сахара может стоять пара ящиков гвоздей, а в углу, в будке, окованной железом, – примоститься меняла.

За хорошую мзду меняла превращал рубли в доллары, и наоборот, доллары в рубли.

Пыхтин приоделся, купил себе кожаную турецкую куртку из мягкого, как шелк, нежного и крепкого материала; турок, невесть как очутившийся со своим товаром в Краснодаре, весело мял кожу пальцами и без конца повторял: «Силк ледер… силк ледер…» Иногда добавлял еще несколько слов.

Одна из женщин, остановившаяся ради интереса около носатого черноусого продавца, перевела:

– Кожа-шелк, изготовлена по французской технологии. Очень прочная, стирается обычным мылом, никакие пятна к ней не пристают – кожа-шелк пропитана специальным составом.

– Стирается обычным мылом? – удивленно спросил Пыхтин.

– Говорит, что так.

– Кожа ведь от воды и мыла дубеет.

– Вот такую прекрасную технологию разработали французы: кожа должна дубеть, становиться каляной, как фанера, а она не дубеет…

Пыхтин приоделся, купил себе куртку. Кожа действительно была превосходной, а вот покрой – не очень, исполнение грубое, строчки кривые, словно за швейной машинкой сидел не человек, а нетрезвый верблюд. Тем не менее Пыхтин был доволен покупкой – качественная кожа покрывала все недостатки.

У колбасного прилавка выстроилась небольшая очередь. Перед Пыхтиным стояла кругленькая, похожая на колобок невзрачная девица с конопушками, рассыпанными по всему лицу. Пыхтин знал про эту девицу все – и в каком году она родилась, и кто у нее папа с мамой, и какие оценки она получала в школе, и вообще, как предпочитает жить, что ест, что пьет и с кем знакома?

Работала эта девица уборщицей в бухгалтерии сельскохозяйственной академии, драила полы в пяти комнатах этого, обеспечивающего сытность вуза отдела, стирала пыль со столов и подоконников и имела доступ в святая святых – в кассу.

Звали девушку Лизой, фамилия ее – Фирсова. Незамужняя, двадцати двух лет от роду, бывшая студентка педагогического института, отчисленная за неуспеваемость.

Жила Лиза в однокомнатной квартире, имела ребенка – трехлетнего Ромку. Кто был отцом Ромки, похоже, не знал никто и уж тем более – сама Лиза. Ромка был дитем лихой ночи, когда на одной постели резвились сразу пять человек: двое женщин и трое мужчин.

Пыхтину было интересно, что же купит Лиза. Сам он знал, что купит себе, – копченые ножки Буша, очень аппетитные, истекающие соком, с коричневато-золотистой кожицей, рождающие желание немедленно усесться за стол.

К прилавку тем временем подошел парень неопределенного возраста – от семнадцати до сорока пяти, налитый буйной силой, с мощной шеей и тугими щеками, уверенный в себе самом, в своих мышцах, ни на минуту не сомневающийся в своей исключительности: типичный продукт горбачевской перестройки, человек с мускулами взрослого мужчины и неокрепшими мозгами двоечника, застрявшего в шестом классе сельской школы. Плечи парня были обтянуты новенькой замшевой курткой.

«Подрабатывает. Морды должникам бьет, – понял Пыхтин, – либо папа – крутой предприниматель с толстой мошной, ничего для сынка не жалеющий… Тьфу! Вообще-то, парень этот – совсем рассупоненный».

Парень оглянулся на дверь, оттуда выступили еще двое, такие же плотнотелые, хорошо накормленные, тугощекие (щеки видны со спины), с вялыми, без блеска, пресытившимися глазами, – такие глаза бывают у людей, которые считают, что от жизни они взяли все, – командно махнул им рукой: сюда, мол.

«Сейчас что-то будет, – Пыхтин переступил с ноги на ногу, ощутил некий внутренний зуд, – сейчас что-то будет…»

– Ну-ка, бабка, посторонись, не видишь, что ли, – люди собрались сделать покупки. – Первый парень легко отодвинул в сторону сухонькую низкорослую старушку с костлявым, похожим на крепко сжатый кулачок лицом, стоявшую перед Лизой. – Эй, подруга, – позвал он продавщицу, – наруби нам колбасы пару килограммов, копченых курей сгороди столько же, – он ткнул пальцем в ножки Буша, украшавшие витрину, – сыра наскобли килограмма два…

– Куриные будылки – последние, – сказала продавщица, отодвинула в сторону прозрачную витринную дверцу, – два кило не наберется…

– Ну, тогда давай, сколько наберется, – сказал парень, сделал выразительный жест, будто подсек крупную рыбу, – выволакивай на белый свет…

– Килограмма полтора… кило шестьсот от силы, – сказала продавщица, с головой забираясь в витрину, – больше не наскребу.

Забрать «последние ножки Буша» и не оставить ничего? Ну уж, дудки!

– Эй, корешок, а как насчет того, чтобы встать в очередь? – тихим ровным голосом поинтересовался Пыхтин.

Парень на него даже глазом не повел, будто Пыхтина вообще не было в магазине. Спутники его тоже не посчитали нужным услышать Пыхтина: ведь их было трое, а Пыхтин – один. Хоть и здоровый он, лоб под потолок, а – один. Даже если он окажется чемпионом мира по боксу, а все равно проиграет: один против троих – не воин.

– Собирай, собирай курей, не обращай внимания на вонь толпы, – велел первый парень продавщице, испуганно округлившей глаза под выпуклым витринным стеклом. Мотнув головой согласно, продавщица быстро заперебирала руками, хватая куриные ноги за булдыжки и складывая их в полиэтиленовый пакет, протянутый парнем.

Один из пришедших, стоявший ближе всех к Пыхтину, наконец повернул к нему полное надменное лицо и нехорошо шевельнул нижней челюстью.

– Я кому сказал – встань в очередь, – повысил голос Пыхтин, но и это не возымело действия, продавщица выловила из витрины все «ножки Буша», скрутила полиэтиленовое горлышко в узел и положила пакет на весы.

– Не обращай внимания, подруга, – сказал парень продавщице, – я сейчас во всем разберусь… Лично.

Пыхтин не удержался, усмехнулся и, выбросив перед собой длинную руку, ухватил парня за аккуратное белое ухо и оттащил от прилавка.

– Я же сказал тебе – встань в очередь!

Парень запоздало, растерявшись от неожиданности и хамства, которое допустили по отношению к нему, взвыл, закашлялся – в глотку ему попал воздух, Пыхтин отпустил ухо, и парень, изогнувшись всем телом, будто рыба, совершил прыжок в сторону, чуть не упал, но не упал и просипел своим спутникам:

– А ну, превратите его в отбивной шницель!

Первым на Пыхтина бросился грузный, словно троллейбус, детина с выпуклыми, в усталых красных прожилках глазами – видать, в карты резался несколько ночей подряд, тискал длинноногих девок-лосих, пил водку, – у него не только глаза, но и дыхание, и поступь, и движения были усталыми, он вообще изнемогал от этой жизни, – в глазах его возникло тупое удивление.

Он даже представить себе не мог, что кто-то может поднять руку на него или на кого-то из его друзей. Удивление сменилось слабым, далеким, спрятанным на самом дне глаз сожалением – он жалел Пыхтина.

«Ну что тебе, дураку, стоило промолчать, потерпеть три минуты, подождать, когда мы отоваримся, а потом, не возникая на поверхности, не пуская пузырей, отовариться самому? – было написано в его сожалеющем взгляде. – Но нет, не захотел парень, решил поискать на свою задницу приключений – и нашел. Кто ищет – тот всегда находит. Эх, парень, парень… Теперь ведь всю жизнь будешь сидеть на уколах, микстурах и порошках».

– Йй-эх! – заводясь, воскликнул троллейбус и довольно ловко для своего грузного откормленного тела развернулся боком и нанес Пыхтину удар ногой.

Удар был сильным, грамотным, если бы он достиг цели, Пыхтина перебросило бы через стеклянную витрину на коробки с печеньем и нераспечатанные мешки, испещренные испанскими надписями – кажется, это был тростниковый сахар-песок, но Пыхтин ушел от тяжелого удара влево, перехватил на лету ногу парня и резко дернул вверх.

Троллейбус сдавленно охнул, будто у него перехватило дыхание, и всем своим тяжелым телом грохнулся на грязный, в окурках и подсолнечной шелухе, заплеванный пол – приложился так, что дрогнула земля, а стекла на электрических плафонах магазина зазвенели, задзенькали, затылком он также ударился о твердый холодный пол. Послышался чугунный хлопок, будто у парня раскололась черепушка, и он потерял сознание.

А на Пыхтина уже шел второй – такой же могучий, напористый, злой, с крепко сжатыми, жидкого серого цвета глазами и спекшимся от жажды ртом. «Грузовик. Все трое в одной компании бражничали, – определил Пыхтин, – жизнью наслаждались». За грузовиком горой высился очухавшийся командир с появившейся на мочке уха кровью, – Пыхтин надорвал ему ухо, – с перекошенным от боли ртом.

– Йй-эх! – воскликнул второй из нападавших, становясь наизготовку.

Пыхтин чуть отодвинулся от него, выставил перед собой руки, краем глаза засек, где находится Лиза Фирсова. Широкоплечие мясистые парни-быки – это ерунда, главное – не упустить Лизку.

Нападавший качнулся на согнутых ногах влево, Пыхтин автоматически ушел вправо, парень переместился вправо, Пыхтин ушел влево.

– Ну, давай, давай, лягушка, прыгай! – подразнил парня Пыхтин. – Шустрей вертись, грузовик!

Сзади на грузовик наваливался командир, – отделенный, если перевести на армейский язык, он поддалкивал подопечного, замутненным от боли и злости взглядом не видел того, что видел подопечный, потому и был так нетерпелив, потому так и жаждал расправы. – Вышиби ему ногой мозги, а заодно и все зубы, – подогнал он подопечного. – Ну, чего телишься?

У того щеки не то чтобы красными стали, они налились густым помидорным соком, глаза опасно сжались, сделались узкими, жгучими, из них посыпался полыхающий огонь, – парень распалил сам себя, да и его «отделенный» постарался, – он напружинился, надвигаясь на Пыхтина.

«Ти-ихо! – скомандовал себе Пыхтин. – Спокойно. Чем спокойнее – тем лучше. И бровастый, задастый, щекастый мужичок этот будет сейчас плавать в бочке с селедкой…»

– Ну-ну, дрипупончик! – подогрел он парня, невесть в каких закоулках памяти отыскав замысловатое слово «дрипупончик». – Налетай – подешевело!

Парень этот, – настоящий грузовик, такой же неукротимый, – не выдержал, взвыл и кинулся на Пыхтина. Он был опытнее первого нападавшего, умел бить и ногой и рукой одновременно, заряд физической мощи у него был большой, Пыхтин подпустил его поближе, точно рассчитав миги, потом резко ушел в сторону, пропуская парня в разящем, страшном движении прямо на прилавок, – тот по инерции проскочил вперед, он не способен был остановиться, и Пыхтин вдогонку, придавая тяжелому телу налетчика ускорение, нанес удар кулаком по затылку. Бил, как молотом, изо всей силы.

Парень громоздкой грузной рыбой перемахнул через прилавок, даже ничего не смел – так быстро проскочил, будто спортсмен на тренировке, воткнулся головой в мешок с испанской маркировкой, ноги его взметнулись вверх, один ботинок носком зацепился за полку, и неудачливый спортсмен этот так и остался лежать в раскоряченном виде, изображая из себя огромного краба.

Очнется он нескоро, если вообще очнется, – может вообще стать дурачком, у которого в мозгах уже ничего, кроме воздуха, не будет. Ответственности Пыхтин не боялся, у него были свидетели и прежде всего Лиза Фирсова: эти ребята-быки нападали на него, а он всего лишь защищался… Его хотели убить, а он не хотел быть убитым, поэтому все взятки с Пыхтина гладки.

Да и вряд ли милиция будет заниматься этим делом – наверняка налетчики находятся у нее на учете, как члены какой-нибудь ОПГ – организованной преступной группировки, поэтому спишет их и этим дело закончистся.

– Ну-ну, теперь твоя очередь, – повернулся Пыхтин к старшому, которого не выпускал из вида ни на секунду, даже в те миги, когда он стоял к нему затылком, – видел этого быка и затылком. – Давай, давай, подходи ближе, пердюпафнутчик. – Он снова употребил смешное словцо, оно словно бы возникло и само по себе соскочило с языка. – Чего побледнел-то? Когда втроем на одного – не бледнел, а как один на одного – сразу побледнел?

Парня было не узнать. Пышные мясистые щеки его обвяли, сделались восковыми, словно у покойника, на лбу появились крупные капли пота.

– Не надо, – попросил он сиплым мальчишеским голоском. А это действительно был мальчишка, – особенно лицом, безмозглый пацаненок, которому надо еще ходить в школу и набираться там разных мелких мудростей, – телом же был взрослый мужик, немало съевший в своей жизни жирных пирогов и блинов со сметаной. – Не надо, дяденька…

– Чего не надо?

– Драться не надо. Я больше не буду. – «Пердюпафнутчик» жалобно схватился за окровяненное ухо и плаксиво сморщился. – Бо-ольно!

Пыхтин вздохнул и отвернулся от парня, обвел пальцем ножки Буша, лежавшие на весах:

– Сколько здесь?

– Ровно два килограмма.

– Беру, – сказал Пыхтин и, порывшись в карманах, выложил на прилавок деньги, глянул косо на старушку с Лизой, собираясь перед ними извиниться за взятую вне очереди еду – в магазине могла появиться милиция, а встречаться с милицией все-таки не хотелось, – как вдруг почувствовал спиной, лопатками какое-то опасное движение сзади, стремительно нырнул вниз, присел, развернулся и в то же мгновение увидел взнявшееся над собой грузное тело… Пыхтин повалился на пол и, вздернув правую ногу, что было силы ударил налетчика в пах, в то самое место, которым всякий мужчина привык гордиться. Затем, приподнявшись чуть, становясь на лопатки – для упора, – ударил парня второй ногой в лицо.

Тот взвыл, – на лету, взметнувшись в воздух, приложил ладони к раздробленным зубам и плашмя, спиной вниз, повалился на пол в сторону двери.

Пыхтин стремительно вскочил. Парень лежал на полу у двери, прижимая одну руку к разъему ног, другую ко рту, и выл. Пыхтин, разом потеряв к нему интерес, учтиво поклонился продавщице – научился этому у Шотоева, – подхватил прозрачный полиэтиленовый пакет, набитый копчеными куриными ногами, и стремительно покинул магазин.

На улице встал за куст яркого красного цвета, с которого, странное дело, еще не облетела листва, держалась, – и замер: надо было дождаться Лизу Фирсову.

Вначале из магазина выскреблась сухонькая старушка и, проворно семеня ногами, понеслась по асфальтовой дорожке, кропоча себе на ходу под нос:

– Это надо же, чего на белом свете творится! Люди с ума посходили, начали открыто калечить друг дружку… А!

Пыхтин не выдержал, усмехнулся: «Творится. То ли еще будет!» Через несколько минут из магазина выбежала Лиза. Пыхтин вышел из-за куста. Лиза, увидев его, остановилась.

– Продавщица милицию вызвала? – спросил Пыхтин.

– Только что.

– А я, грешным делом, думал, что она вызвала ее, когда я драться с этими людьми начал, надавила ногой на кнопку – и все.

– Да нет у нее никакой кнопки.

– Точно нет?

– Дай лучше закурить.

– Сигареты у меня отсутствуют, но это дело поправимое. Подожди, сейчас куплю в киоске. – Пыхтин двинулся к жиденькому ларьку, торгующему газетами, но, видать, в нем все было жиденькое, не только хлипкие стены, и Лиза недовольно сморщилась:

– В этом киоске ничего, кроме «Дымка» не бывает. За «Дымок» спасибо, но я эти сигареты не люблю.

– В другом киоске купим другие сигареты. Нет проблем! Тебя как зовут?

– Элизабетт, – произнесла Лизка смачно, специально подчеркнув два «т» в окончании имени, – папа с мамой назвали так в честь американской актрисы Элизабетт Тейлор.

Тут Лиза Фирсова, честно говоря, малость загибала: мать у нее была, а отца не было, – как нет отца и у ребенка самой Лизы – это все дети пьяных ночей и табачного угара.

– Очень красивое имя, – аккуратно похвалил Пыхтин, – а меня зовут Леней, Лешей, Алексеем – как хочешь, так и зови.

– Вот и познакомились. – Лиза остановилась. Протянула Пыхтину сложенную ковшиком ладошку. Потом опасливо оглянулась на магазин. – А здорово ты этих занозистых качков уконтрапупил.

– Ничего особенного. Я всего лишь защищался, не нападал. Вот если бы нападал – тогда было бы другое дело.

– Пойдем отсюда быстрее, – заторопилась Лизка, вновь опасливо оглянулась, – не то сейчас красноперые нагрянут.

– Идем. – Пыхтин уторопленным шагом понесся по узкой, протоптанной прямо через газоны тропке вниз, к многолюдному, полному гула, гама, рева движков и человеческого говора проспекту, Лизка покатилась за ним – этакий шустрый конопатый колобок на коротких крепких ногах.

– А вдруг ты кого-нибудь из этих качков убил, а? Не боишься?

– Не боюсь.

– А как же насчет греха? Грех на душе – это тяжелая штука.

– Ну, отвечать придется еще нескоро… Когда это будет? – Пыхтин поудобнее перехватил полиэтиленовый пакет с копчеными окорочками, проговорил насмешливо: – «Горбуша»… Хочешь «горбушу»? – он приподнял пакет.

Окорочка эти иногда в народе называли «горбушей». Если развернуто, то – «Горбачеву от Буша».

– Прямо здесь? – Лизка заколебалась. Видно было, что от пары окорочков она не отказалась бы.

Купить самой – было дороговато: Лизкина зарплата составляла ноль целых, ноль десятых, это если в долларах, а в наших деревянных будет и того меньше – единичка с тремя жалкими нулями. Копченые окорочка были для нее лакомством.

– А где же еще? – Пыхтин удивился. – Естественно, прямо здесь. Можем ко мне пойти и поесть там. Это недалеко.

– Пошли к тебе домой! – Лизка бесшабашно махнула рукой. – Все не на улице… На улице не люблю!

– Я тоже не люблю бомжевать.

– Ты где работаешь? – неожиданно спросила Лиза.

– Так, – Пыхтин неопределенно дернул одним плечом, – числюсь в одном тэо-о… Деньги платят – и хорошо!

– Видать, неплохие деньги платят, раз можешь позволить себе это. – Лизка громко щелкнула одним пальцем по пакету с окорочками.

– Не жалуюсь, – вновь дернул одним плечом Пыхтин, – коммерческие структуры ныне цветут и пахнут.

– А кем ты работаешь?

– Для коммерческой структуры должность совсем не важна. Генеральных директоров и президентов там не меньше, чем уборщиц.

– В этом я сама убедилась. У меня две подружки работают в акционерном обществе. Иногда рассказывают тако-ое… – Лизка покачала своей кучерявой головой и, прижав к вискам пальцы, проводила взглядом милицейский уазик, устремившийся поперек забитого машинами проспекта на малую дорожку, ведущую к магазину. – Вон и кенари приехали! Явились – не запылились!

Пыхтин даже головой не повел в сторону милицейской машины.

Лизка похвалила:

– Хорошая выдержка! Настоящий мужчина.

Остановились около большого, с зарешеченными окнами киоска, в котором продавались напитки, сладости «баунти» и «марс», сухие как камень кексы, пачки с печеньем и заморские сигареты в яркой упаковке.

– Во, добровольно сидят за решеткой… Как в тюрьме. – Лизка не удержалась от насмешливого восклицания.

На реплику Пыхтин не отозвался.

– Каких сигарет купить? «Пэлмел», «Мальборро», «Кент»?

– Вон тех, с верблюдом.

– «Кэмел»? – Пыхтин нагнулся к крохотному, хорошо защищенному окошку палатки, сунул в проем новенькую пятидесятитысячную кредитку, – из тех, что взяли у грека Попондопуло, это его деньги, они все еще находились в обращении.

Сдачу, не пересчитывая, Пыхтин сунул себе в карман, сигареты отдал Лизке.

– Ого, какая щедрость! – невольно подивилась та, сморщила конопатый нос. – Сразу две пачки!

– На день хватит, а там видно будет!

– Да мне этого даже на три дня хватит! Я человек скромный, потребности мои маленькие, прокормить меня легко. – Она распечатала одну пачку, сунула в губы сигарету, из кармана кофты достала мятый спичечный коробок, чиркнула спичкой.

В каждом ее незамысловатом движении, в блеске маленьких, наземного цвета глаз было сокрыто нетерпение, что-то азартное, яростное.

– Ну что, как решим, «ножки Буша» будем у меня есть или и у тебя? – спросил Пыхтин.

– Насчет меня мы не договаривались. – Лизка пыхнула сигаретным дымом. – А что, насчет тебя есть какие-то проблемы?

По запруженному машинами проспекту, отчаянно взревывая тревожным рожком, проскочила «скорая помощь», свернула к магазину.

– Здорово ты с этих ребят стружку счистил, – заметила Лизка.

– Сами виноваты.

– Ты знаешь, пора отсюда давать деру, – неожиданно задумчиво произнесла Лизка, – пока нас не засекли. Не то сейчас мусора посадят продавщицу в машину, малость провезут по улицам и тебя засекут. По горячим, как они любят говорить, следам.

Все поняв, Пыхтин ухватил Лизку за руку и потянул за собой:

– Ты права, лишние приключения нам совсем ни к чему.

Они спокойным шагом пересекли один сквер, за ним другой, – а скверов в Краснодаре больше чем положено, наверное, сотен пять наберется. – Вышли на второстепенную улицу, сели в кстати подвернувшийся автобус и через несколько коротких остановок покинули его – автобус дальше не шел.

Лицо у Пыхтина сделалось недовольным.

– Чего-то случилось? – участливо спросила Лизка.

– Ничего особенного. Просто милиция всегда просчитывает движение автобусов, которые имеют остановки неподалеку от места происшествия, и в любой миг могут проверить маршрут. Нам отсюда лучше уйти.

Через десять минут они уже сидели на скамейке, густо обсаженной кустами, с которых еще не успела слететь красная, будто окрашенная злым огнем листва. Такие же кусты росли и у магазина. Пыхтин не знал, что это за кусты – терновник, акатник, боярышник – что-то южное, в общем. Он развернул на скамейке пакет с «ножками Буша» и скомандовал:

– Вперед!

На Лизкином круглом лице, как на каравае сыра, возникло сомнение, но его тут же стерло другое выражение:

– А воды-то мы не купили! И хлеба нет!

Пыхтин поднялся со скамейки.

– Ладно. Дух перевела?

Лиза кивнула в ответ, конопушины на ее лице засветились.

– Поехали ко мне. У меня все есть – и хлеб, и вода разных сортов в холодильнике, и даже банки три-четыре для гостей припасено.

– А что-нибудь посерьезнее?

– Извини, я не пью. И крепких напитков в доме не держу, – в виноватом движении Пыхтин развел руки в стороны.

– Что, свое уже выпил или лечишься? – Лизка ехидно прищурила один глаз.

– А ты как думаешь?

– Ну, на больного человека ты не похож. Как не похож и на человека, который свою цистерну уже выпил. – Лизка неопределенно помотала перед собой рукой. – Не знаю.

– И все-таки свое я выпил, – сказал Пыхтин. – В Афгане.

– А-а-а, – понимающим тоном протянула Лизка.

– Там ведь нас травили почем зря. Как слепых котят. Даже собственные командиры. Дерьмовой водой из подземных колодцев, в которой кишмя кишели палочки Коха, гнилой ташкентской капустой и нитратными кулябскими дынями… Все это было.

– Больно складно говоришь, – заметила Лизка.

– Научился! Ты тоже говоришь… как офицер в юбке. Цицерон. – Пыхтин поймал себя на мысли, что ему легко общаться с этим некрасивым конопатым колобком, такое впечатление, что они знают друг друга с голоштанного детства и вообще они в одни и те сады забирались за сливами и яблоками, в одних и тех же лиманах ловили раков.

– Цицерон, – Лизка запоздало фыркнула, смешно сморщила конопатый нос, – это тот самый деятель, который умел складно болтать?

– Ага.

Они выбрались из зарослей красных кустов на асфальтовую тропку, частым уторопленным шагом пошли по ней вниз, сбивая на ходу прозрачных легкокрылых мошек, похожих на неподросшую тлю.

– Тьфу! – брезгливо отплюнулась Лизка. – Того гляди, в рот набьется.

– Это безобидная осенняя поденка, – пояснил Пыхтин, – животное неопасное.

– А здесь красиво, – Лизка поспешила перевести разговор на другие рельсы, – как в тропиках. Кусты такие, кусты сякие – все полыхает. Обжечься можно.

Через несколько минут они вышли на асфальтовый простор, к троллейбусной остановке.

– Вот и транспорт подошел, – объявила Лизка, увидев красный, с широкой, будто шифоньер, мордой троллейбус, игриво постреливающий светлыми отражениями фар.

– Это не наш транспорт, – объявил Пыхтин, обходя корпус троллейбуса и устремляясь за него. Призывно поднял руку. – Булыжник хоть и оружие пролетариата, но есть оружие получше.

Через полминуты около него остановился частник на замызганной серой «тойете», Пыхтин мигом сговорился с ним и распахнул заднюю дверь перед Лизкой:

– Прашу!

Ей показалось, что они только что отъехали от троллейбусной остановки, двухсот метров не одолели, как Пыхтин скомандовал:

– Стоп! Станция Березай, кому надо – вылезай!

– Что, уже приехали? – поинтересовалась Лизка неожиданно разочарованным голосом. – Проще было бы пешком доскрестись.

– Проще, да не очень… Надо ехать, когда везут.

– Это верно, – вздохнула Лизка. – Дают – бери, бьют – беги!

У нее была своя жизненная философия, очень, как ей казалось, верная.

– Ладно, Сократ. – Пыхтин фыркнул.

– Не Сократ, а Цицерон.

Пыхтин не стал спорить, промолчал. Через несколько минут они оказались на его квартире.

– Недурственно живешь, – заметила Лизка, совершив небольшую экскурсию по хоромам Пыхтина, провела пальцем по подоконнику. – И пыли нет.

– Не успел купить… Пыль в наш магазин не завезли. Извини.

– Это у меня профессиональное.

– А ты кто по профессии? – спросил Пыхтин, будто не знал, где и кем работает Лиза Фирсова. – Придира?

Лизка фыркнула:

– Высоко берешь. Так высоко даже вороны не летают. Я – уборщица. – Лизка подхватила кончиками пальцев подол юбки, жеманясь приподняла его, сделала неуклюжий книксен. Потом хлопнула в ладони. – Ну что, потрескаем даров дядюшки Сэма?

– Дядюшка Сэм присылал дары сырые, копчеными их сделали здесь, в Краснодаре. – Пыхтин распахнул холодильник, достал оттуда пузатую бутылку тоника, такую же большую бутылку – кока-колы, две банки пива. – На первый раз обойдешься этим, – сказал он, придвигая пиво Лизке, – а вот для следующего раза я куплю что-нибудь посерьезнее.

Лизка фыркнула по-кошачьи громко:

– А следующий раз когда будет?

– Господи, да хоть сегодня! – не выдержал Пыхтин.

– Сегодня не надо, – решила Лизка, – сегодня обойдемся, а вот в следующий раз – будьте любезны!

Пыхтин поймал себя на мысли, что хоть и некрасива Лизка, хоть и неуклюжа, хоть и имеет бесформенную фигуру, а есть в этой женщине некий покоряющий шарм, который отсутствует у других, – он даже понять не мог, чем же ему начал нравиться этот колобок, и сколько ни пробовал нащупать причину, – так и не понял.

Видать, существовали вещи, понятия, которые были выше простого познания слабого пола, а может быть, даже выше разума. Пыхтин с неожиданным уважением посмотрел на Лизку Фирсову.

Та, словно бы что-то почувствовав, вскинулась:

– Ты чего? – подняла куриную ногу, зажатую в руке, будто гетманскую булаву. – А?

– Ешь, ешь, ничего, – успокоил ее Пыхтин.

Что-то теплое возникло в нем, взгляд помягчел, движения тоже сделались мягкими, аккуратными. Пыхтин знал, что в детстве у него была маленькая сестрица Анечка, которая заболела корью и ее не удалось спасти – слишком уж разрушительно и ужасающе быстро развивалась болезнь, – через несколько дней Анечки не стало.

На похороны Пыхтина не взяли – слишком мал был еще, так что в памяти его она навсегда осталась живой. Честно говоря, иногда у него возникала мысль, что Аня обитает в другом городе, у нее хорошая ласковая семья, дети – его племянники, светлоголовые, как подсолнухи, ребятишки и сестра также вспоминает брата, с которым ее так жестоко и нелепо разлучили.

Лизка ела, как маленький ненасытный зверек – быстро, чисто, без единого звука, она вообще могла быть неслышимой и невидимой: в ней, как понял Пыхтин, было очень хорошо развито чувство опасности, заставляющее ее быть именно такой. Также быстро она осушила банки с пивом.

Пыхтин достал из холодильника еще одну пивную банку, поставил перед Лизкой:

– Больше нет.

Та по-зверушечьи прикусила нижнюю губу – лицо ее приобрело грозный вид, – но долго Лизка не продержалась, прыснула, как ребенок, которому показали палец, потом снова прикусила нижнюю губу, а следом опять расплылась в улыбке.

– А мне больше и не надо, – сказала она, – у меня, как и у всех, тоже есть предел.

– Говорят, существуют люди, для которых нормы нет. Вот Горький Алексей Максимович, был такой писатель…

– Был, – перебила Лизка Пыхтина, перебила и замолчаа.

– Так вот, как всякий зоркий человек, он сказал: «Пьющих людей не люблю, выпивающих уважаю, непьющих боюсь». – Пыхтин произнес горьковскую фразу с глуховатым ударным «о», как это делал сам Алексей Максимович.

Лизка снова засмеялась.

– Непьющих, значит, он боялся? Я их тоже боюсь. А ты, значит, совсем не пьешь?

– Раньше пил, и очень сильно. Сейчас нет – свою бочку выпил и завязал. Слов из песни не выкинешь. – Он помолчал немного, словно бы присматриваясь к Лизке заново. – Хочешь, я скажу, где ты работаешь?

– Ну! – Лизка коротким, в заусенцах, ногтем поддела шлевку пивной кружки, с треском открыла… – Если кто-то заявит, что холодное пиво – плохая штука, того я, как Берия, запишу во враги народа.

– Тоже мне, Берия! – хмыкнул Пыхтин, разглядывая Лизку и соображая, стоит ли ей в лоб сообщать, где она работает, кто у нее родственники и родители, и поколебавшись немного, решил, что одну половину того, что знает, можно сообщить, а со второй надо повременить.

– Ну, и где я работаю?

– В институте, который в народе зовут плодово-выгодным. Правильно?

– Откуда знаешь?

– От верблюда. В нынешнем году я к вам поступал, видел тебя…

Лизка присвистнула.

– И что, не приняли?

– Как видишь. В списках студентов себя я не нашел.

– Хочешь, я тебе помогу поступить, а? Я своим профессорам гениталии перекушу, если они тебя не примут.

– Стоит ли игра свечек?

– Это ты должен решить сам.

Пыхтин вновь поймал себя на мысли, что Лизка способна рождать невольное тепло, уголки рта у него дрогнули, поползли в разные стороны, глаза посветлели. Лизка перемену засекла и неожиданно насупилась.

– Ты чего?

– Ничего.

– А улыбаешься почему?

– Так. Кое-что вспомнил.

– Смеешься? Надеюсь, не надо мной?

– Нет. Я вообще не люблю смеяться над людьми. – Улыбка с губ Пыхтина стерлась, лицо его сделалось хмурым.

– Ну вот, – недовольно сказала Лизка.

– Чего?

– Да лицо у тебя что-то кривым сделалось, по диагонали, с одной стороны на другую. Вот я и подумала, не случилось ли что?

– Ничего не случилось.

– Не объела ли я тебя?

– Никогда не задавай таких вопросов, это неприлично.

– А насчет пития, – Лизка, не слушая его, громыхнула двумя пустыми банками, – не обпила ли?

– Успокойся, не обпила.

Мда, пожалуй, первый раз в жизни Пыхтин столкнулся с тем, что некрасивая неказистая женщина нравится ему. И в чем загадка – непонятно.

– Ну что из того, что я работаю в плодово-выгодном? А знаешь кем?

– Не имею представления.

Лизка хотела было сказать, что главным бухгалтером, но врать не стала.

– Поломойкой в бухгалтерии. Это что, зазорно?

– Совсем напротив.

– Я еще и в кассе нашей бываю, запылившиеся деньги мокрой тряпкой протираю.

– Да ну? – Пыхтин засмеялся.

– Вот те крест! – Лизка ногтем большого пальца правой руки с щелканьем поддела уголок переднего зуба, цикнула лихо, потом провела ногтем по горлу. – Большие деньги обладают способностью собирать много пыли.

– Как-нибудь о деньгах мы с тобою поговорим отдельно.

– Не надо откладывать на завтра то, чего можно съесть сегодня.

– Ах, Элизабетт, Элизабетт, и чего ты не родилась мужчиной?

– Мне хорошо быть и женщиной. – Лизка фыркнула, некрасивое конопатое лицо ее потемнело – видать, Пыхтин попал в точку, – с независимым видом помотала перед собой ладонью и по-цыпушечьи аккуратно взяла из горки куриных булдыжек еще одну, произнесла жалобно: – Вкусно!

Она хотела бы остановиться, оторваться от еды, но не могла.

– Ешь, ешь, – сказал Пыхтин.

Он раздумывал. План предусматривал постепенную разработку Лизы Фирсовой – не сразу, не в один день, а в три-четыре приема, но он чувствовал, что все переговоры с этим колобком можно провести в один присест, прямо за этой кучей копченых куриных ног и тем закончить «торжественную часть». Лизка не из тех людей, кто незамедлительно побежит в милицию выдавать его. И вместе с тем что-то останавливало Пыхтина.

Ведь если Лизка откажется или даже просто начнет мяться, он должен будет убить ее. Прямо здесь, в квартире. А убивать Лизу Фирсову ему было жаль.

– О чем думаешь? – громко перекусив крепкими зубами куриную кость, спросила Лизка. Она вообще обладала способностью задавать неожиданные вопросы. Взялась пальцами за одно ухо, проверяя, на месте ли находится дешевенькая, с блеклой голубой стекляшкой клипса, потом потянулась к другому уху, помяла его.

– О тебе думаю, – не стал врать Пыхтин.

– Ну-у? – В глазах Лизки возникло новое выражение, она наморщила небольшой упрямый лоб, вздохнула облегченно: клипсы были на месте. – Хорошее думаешь или плохое?

– Не знаю, – признался Пыхтин.

– Очень верно ответил, – сказала Лизка. – Если бы ты сказал: «Хорошее», я бы тебе не поверила. Если б сказал: «Плохое»… тоже бы не поверила.

– Ишь, какая ты сложная девица! – поддел ее Пыхтин.

– А простым ныне бывает только навоз на огороде… Взяли охапку сена, пропустили через корову, получили полкилограмма навоза.

– На навозе вырастили сено…

– И снова пропустили через корову, в результате – опять навоз. А в моем навозе иногда попадается щетина, которую можно превратить в золото.

– По Ильфу и Петрову? Хорошая философия!

– Другой нет. Нас этому научили новые русские. Господин Горбачев, первый и последний президент СССР, ни дна ему ни покрышки.

– Он-то чем тебе насолил?

– Не мне насолил – стране! Кости этого человека, когда он окочурится, выкопают из могилы и развесят по осинам.

– А если осин около его могилы не найдется?

– Посадят. А потом у могил таких людей осины вырастают всегда. Это правило не имеет исключений.

– Чего тебе дался этот пятнистый? Ты же его даже живьем никогда не видела.

– Еще как видела. Когда была вот такой, – Лизка ладонью придавила воздух, показывая, какой она была, – за одним столом сидела. Не знала, с кем я сижу, не то бы плюнула ему в суп.

– Как же это тебя угораздило за один стол с пятнистым?

– А у меня дядя был первым секретарем райкома партии в Ставропольском крае, так что сам понимаешь, – Лизка сделала пренебрежительный жест, – он к дяде иногда заезжал, щи за столом хлебал. Ну и я там иногда оказывалась. Вообще-то, меня рвет от этого человека.

– Меня тоже, – подумав, признался Пыхтин.

– Поборами занимался…

– А все говорили – бессребреник, бессребреник…

– Бессребреник, когда в чужой карман, а когда в свой – еще какой сребреник. Дядя рассказывал, что пятнистый иногда собирал плюнумы в крайкоме…

– Пленумы, – поправил Пыхтин.

– Плюнумы, – Лизка упрямо нагнула голову, будто шла против ветра, – плюнумы! А после общей топтучки задерживал у себя первых секретарей, всех остальных выгонял из зала и сообщал: «Завтра я еду в Москву, в ЦеКа… Кидайте в шапку кто сколько может…» И секретари, особенно те, кто не хотел расстаться с кожаным креслом, кидали. Дядя рассказывал: по многу кидали.

– А если у кого-то не оказывалось денег?

– Такого не бывало никогда. Все знали, зачем их собирает пятнистый. А если не оказывалось, то на следующий день к такому секретарю приезжала женка горбачевская, трясла за хибос и это стоило много больше, чем плюнумные сборы. Тут уже надо было сдавать целый чемодан денег.

Пыхтин не перебивал Лизку, хотя не во всем был с нею согласен, да и вообще, ему было глубоко наплевать на Горбачева – этот человек не был интересен ему совершенно, а уж жена его не была интересна вдвойне. Он никогда не сможет относиться к Горбачеву, как, например, к своим друзьям-афганцам, а к дамам его круга, как к той же Лизке.

В бумажке, что имелась у него, было записано, что отчество Лизкино – Федоровна, образование – десять классов, был указан ее адрес, еще – телефон, по которому конопатую можно было найти на работе.

– Ты ешь, ешь, – снова сказал Лизке Пыхтин, увидев, что та отложила в сторону очередную «ножку Буша», на этот раз недоеденную.

– Не могу больше, – призналась Лизка, – объелась.

– Иначе все запихну за шиворот. Либо сложу тебе в сумку.

– Не могу, – жалобно пробормотала Лизка, – больше не вмещается.

– Эх ты, – пробормотал Пыхтин с некой, отчетливо просматривавшейся досадой, махнул рукой.

Надо начинать прощупывание Лизки – пора понять ее до конца, пора задать вопросы, которые он должен задать, – Пыхтин поморщился, словно бы ему сделалось больно, – лишь бы она ответила так, как надо, лишь бы…

– Вот такая «Эх, я». – Лизка не удержалась, шмыгнула носом.

– Скажи, деньги в кассу вашей плодово-выгодной академии привозят пятого числа и двадцать первого, правильно? – в лоб спросил Пыхтин, глянул на Лизку испытывающе.

– Не только пятого и двадцать первого, но и шестого, либо седьмого, и двадцать второго с двадцать третьим. Обычно деньги выдают три дня подряд. Как и во всех кассах, собственно.

– Как и во всех кассах, – задумчивым эхом повторил Пыхтин. Добавил: – Собственно.

– Что, хочешь сделать налет на кассу? – неожиданно поинтересовалась Лизка и сощурилась ехидно.

Пыхтин засмеялся. Постарался, чтобы смех звучал как можно более непринужденно.

– А почему бы и нет?

– Ты смейся, смейся, но я иногда ловлю себя на мысли, что будь у меня пара надежных ребят под рукой, я бы с удовольствием сделала это сама. Взяла бы тихо, ловко, без крови, так, что комар бы и носа не подточил.

– Без крови нельзя, – серьезно произнес Пыхтин, – где деньги, там и кровь.

– Нет. Что угодно, только не кровь.

– Так было всегда, Элизабетт.

– Но почему же? Полно разных хитрых ограблений, когда в сейфы проникали через пол, через трубы, через тараканьи щели. А сейчас вообще полным полно разных полоротых кривобоких банков, которые сам Бог велел пощипать: слишком уж много они хапнули…

– Все равно надо обязательно быть готовым к крови, а во время операции постараться обойтись без нее. Лучше так, чем наоборот.

– Логично, – наклонила голову Лизка, – но все-таки крови не надо. Я крови боюсь. – Лицо у нее сделалось жалобным, она вздохнула. – Лучше кровь своя, чем чужая.

– Своей крови не боишься?

– Боюсь. Но меньше, чем чужой, – призналась Лизка.

– Сигнализация в кассе есть?

– Есть, но плохонькая.

– Кнопка, педаль?

– Кнопка. Под коленом у кассирши. Черненькая такая кнопочка, похожая на рыбий глаз.

– Кассирша достает ее коленом легко?

– В том-то и дело, что нет. Кнопка расположена высоко, а наша кассирша Нинель Ивановна – коротконожка. Ей для этого надо встать в полный рост и только потом ткнуть кнопку коленом… Иначе она не достанет.

– Очень ценное наблюдение. Молодец, Элизабетт, – похвалил Пыхтин. – Сама подсмотрела?

– Куда мне, – Лизка огорченно помотала ладонью, – Нинель Ивановна пожаловалась.

– Все равно молодец! Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

– А-а-а, – вяло и сыто протянула Лизка, – все это пустое. Ни на что такое я не способна. И ты, по-моему, тоже.

– Как сказать, – Пыхтин засмеялся. – Раз уж разговор у нас такой откровенный пошел, я могу, если хочешь, в палатку сбегать, купить чего-нибудь жидкого?

– Жидкого, но крепкого.

– Естественно. Чего хочешь? Коньяк, виски, водка, джин?

– Гульнуть, что ли? – вопросительно проговорила Лизка, вздохнула, – словно бы не замечая Пыхтина, она начала разговаривать сама с собою. Взяла одну пустую банку из-под пива, сдавила своими ладошками. Банка с хрустом сплющилась – ладошки оказались крепкими. – Или не гулять?

– Гульнуть, – сказал Пыхтин.

– Ведь голова потом будет болеть. И кое-что еще.

– Ну, насчет кое-чего еще – вовсе не обязательно.

– Ты что… это самое? – Лизка показала Пыхтину согнутый крючком палец. – Червячок умер?

– Нет, не умер, – Пыхтин отрицательно покачал головой, – еще далеко не умер.

То, что в других устах могло звучать пошло, сально, скабрёзно, у Лизки звучало совсем не сально, скорее, даже наоборот, – звучало, как нечто обыденное, бытовое, почти лишенное каких-либо красок.

– Значит, будет болеть, – убежденно произнесла Лизка, огладила свои коленки, – и ноги будут болеть. Охо-хо, долюшка наша женская…Не приведи Господь вам, мужикам, хоть раз примерить ее на себя.

– Не надо, Элизабетт. – Пыхтин предупреждающе поднял руку. – У нас своя доля… Каждому – свое.

– Ага, как у Гитлера… Ладно, гулять так гулять. Купи коньяка, – попросила Лизка, – только смотри, чтобы тебе клопомора не подсунули. Не то эти новые русские все могут.

– Ну, меня они вряд ли обманут, все-таки я здесь живу. Могу в любой момент объявиться и наказать.

– Мм-угу, – произнесла Лизка и подтянула к себе ноги, обхватила их руками. Пожаловалась: – Что-то со мной происходит, а что именно – понять не могу. Ноги – чужие, руки – чужие, все – чужое.

– Это от пива. Пиво было крепкое.

– Не-а, – мотнула головой Лизка, – пиво здесь ни при чем. Слушай, а я все это, – она обвела пальцем кухню, – не могла во сне видеть?

– Во сне? Вряд ли.

– Тогда я не знаю, что со мной происходит. – Лизка уткнулась подбородком в колени, на лице ее появилось горестное выражение.

Пыхтин отсутствовал недолго – через десять минут он вернулся. Лизка продолжала сидеть в прежней позе, с прежним горестным выражением на лице. Глаза ее были закрыты.

– Что с тобой? – спросил Пыхтин обеспокоенно, поставил на стол бутылку греческого коньяка «Арго».

– Думаю, – ответила Лизка, не открывая глаз. – Думаю, откуда я тебя знаю. Теперь могу сказать точно – я тебя видела во сне. Во сне. И знаешь, когда это было?

– Когда?

– Я была совсем еще соплюшкой, Горбачева звала дядей, хотя какой он мне дядя? Волк тамбовский, и тот ближе. А было это двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года.

– Какого числа? – переспросил Пыхтин неожиданно дрогнувшим голосом.

– Двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года.

– Вот тебе, дедушка, и коржики с маком… Погоди-ка. – Пыхтин стремительно шагнул в соседнюю комнату, снял со стенки старую, бабушкину еще киотку, в которую были вставлены несколько фотокарточек, вытащил одну. Посмотрел, что написано на обороте ее.

– Случилось что-то? – спросила Лизка.

– Смотри. – Он показал ей фотокарточку.

Лизка взяла снимок в руки. На обороте карточки стояла дата «25.12.1988 г.». Перевернула снимок. На нем были изображены три парня в хлопчатобумажной солдатской форме, с орденами и медалями. В середине этой троицы стоял сержант Лешка Пыхтин.

– Двадцать пятого декабря – день, когда мы вышли из афганской молотилки и пересекли границу. Напились мы тогда до чертиков. Вовка Рогозин, – вот он, слева от меня стоит, – Пыхтин тронул пальцем широкое крутоскулое лицо парня, похожего на татарина, с двумя медалями на куртке-песчанке, – даже на ногах не мог держаться, так назюзюкался.

– От радости все?

– От радости, – подтвердил Пыхтин. – Еще бы – живыми вырвались из пекла. Вон сколько людей не вырвалось, а мы вырвались.

– А справа кто? Этот вот, с усиками.

– Стас Мартиненко. Из Сочи. Разведчик из «полтинника», десантного полка.

– Встречаетесь?

– Нет. – Пыхтин ловко выдернул пробку из узкого горлышка «Арго». – Хотя клялись друг другу в вечной дружбе, преданности и прочих мужских… м-м… – Пыхтин помотал рукой, подыскивая нужное слово, но слово не находилось, и он поморщившись произнес: – Прочих мужских пакостях.

– Ценностях, – поправила Лизка.

– Может, и ценностях… Один хрен. Договаривались встречаться регулярно, раз в полгода, как минимум, поминать ребят наших, а на деле так ни разу и не встретились. А потом Вовка сел в тюрьму, – Пыхтин дернул головой огорченно, – и сам я хорош, как гусь лапчатый, – нет бы первым сделать шаг, поинтересоваться, где ребята, что с ними и вообще живы ли они, а я вместо этого воспоминаниями занимался, да слюни пускал… Значит, двадцать пятого декабря восемьдесят восьмого года?

– Я даже не знаю, почему запомнила эту дату. Запомнила, и все.

– Бывает такое: что-нибудь неожиданно врежется в память, ничем потом не выковырнешь… – Пыхтин растроганно поглядел на фотоснимок, засунул его под стекло киотки и повесил на стенку комнаты. – Эх, бить нас некому!

Вернувшись на кухню, сел напротив Лизки. Та невольно поежилась, приподняла плечи углом, виновато сместила взгляд вбок.

– Вот такая я нескладеха: невесть что запоминаю, а потом это всплывает неожиданно.

– А насчет кассы, Элизабетт, идея у тебя хорошая!

– Правда? – Лизкино лицо осветилось слабой улыбкой.

– Правда.

– И крови никакой не будет?

– Вообще-то, в жизни всякое бывает. Очень часто мы задумываем одно, делаем другое, а получается третье. Или даже четвертое. – Пыхтин потянулся, достал с холодильника тонкую ученическую тетрадку, из кармана извлек шариковую ручку. – Нарисуй-ка мне, Элизабетт, план бухгалтерии, кассы и всего прочего. Обозначь, где что находится. Ладно?

– Ладно, – сказала Лизка, вздохнула: – Ох, грехи наши тяжкие, не знаю, куда от них деваться. – Поплевала на ручку.

– Будут деньги – первый же попавшийся поп все грехи тебе отпустит.

Лизка вновь поплевала на ручку, потом покосилась на коньячную бутылку и лихо прищелкнула пальцами:

– Налей-ка мне чуток. Для поправки мозгов. Перед трудной работой голова должна быть светлой.

Через полчаса была готова довольно подробная схема, на ней в деталях изображены планы четырех комнат бухгалтерии и одной комнаты, самой нужной для Пыхтина, с тяжелой железной дверью, поставленной еще в доисторические времена, при царе Горохе, что Лизка отметила специально, – кассы.

Мебель в бухгалтерских комнатах можно было двигать свободно, в любом направлении, в кассе же она, как на боевом корабле, была прикручена болтами к полу. Даже стул, и тот нельзя было отодвинуть от стола, только сиденье с низкой спинкой вертелось, будто турель зенитного пулемета.

– Та-ак, – удовлетворенно протянул Пыхтин, внимательно рассмотрев схему. – А теперь окна наметь. Где они, какие столы около них стоят. И главное – как можно точнее их расположение по отношению к дверям.

– Это что, тоже важно?

– Тоже важно.

– А почему важно?

На этот вопрос Пыхтин не стал отвечать – существовали вещи, которые знать Лизке было совсем не обязательно. Лизка склонив голову набок и, прикусив кончик языка, начала старательно водить ручкой по бумаге. Пыхтин через Лизкино плечо смотрел на схему, что-то прикидывал про себя. Потом похвалил:

– Молодец, Элизабетт.

– Молодец против овец, – недовольно пробурчала та, – налей еще немного коньяку, в горле от непосильной работы совсем сухо стало.

Минут через двадцать Лизка уже здорово захмелела, язык у нее начал заплетаться, голова кренилась набок, с губ не сползала далекая, о чем-то сожалеющая, словно бы Лизка вспоминала свое детство и жалела его, улыбка. Пыхтин уложил Лизку на диван, накрыл пледом. Лизка заснула в один присест – свернулась мышкой-норушкой и отключилась, лицо ее обмякло, хотя выражение сожаления как припечаталось к нему, так и осталось.

– Молодец, Элизабетт! – еще раз произнес Пыхтин привычные слова, стал собираться – предстояла встреча с прапорщиками: те обещали доставить два десантных «калашникова», две «мухи» – ручных гранатомета и пяток «лимонок» – лучших гранат, находящихся ныне на вооружении в армии, натянул на плечи афганскую куртку с орденом, во внутренний, специально удлиненный карман, будто в кобуру, вложил пистолет с глушителем, проверил, хорошо ли он выдергивается, потом оттянул затвор и пальцами загнал один патрон в черное отверстие ствола.

Когда у Пыхтина в руках оказывается оружие, у него незамедлительно меняется настроение, он становится очень спокойным, зорким, рассудительным, внутри появляется холодная легкость, – и так бывает всегда, каждый раз… Каким бы дерганным, вздрюченным он ни был до той минуты, когда к нему попадало оружие, – он вообще словно бы оказывался в некой прохладной пустоте, способной остудить любую горячую голову, движения его становились подчиненными только одному – тому, что он собирался делать.

Во второй карман куртки Пыхтин сунул пачку денег. Подумал, что их надо было бы пересчитать, но потом равнодушно махнул рукой: а что это даст? Ну, будет миллионом больше, миллионом меньше… И что?

Деньги сейчас перестали играть в его жизни прежнюю роль и если дело пойдет так и дальше, то вообще перестанут иметь всякое значение. Губы у Пыхтина невольно дрогнули, расплылись в улыбке.

Он привычно стер улыбку с лица, прошел в соседнюю комнату, где тихо посапывала Лизка, во сне сделавшаяся похожей на ребенка, поправил сползший с нее плед.

Посмотрел на часы. До встречи с прапорщиками оставалось еще сорок минут. За это время можно в Ростов съездить, не то чтобы добраться до этих торгашей.

Он еще раз глянул на Лизку, что-то нерешительное возникло у него на лице, но в следующий миг исчезло, губы дрогнули, Пыхтин поймал себя на мимолетной слабости и твердо сжал рот.

В следующую минуту он бесшумно закрыл дверь, не издавая ни одного звука, будто охотник, скрадывающий чуткого зверя, скатился по лестнице вниз, во двор. Привычно глянул на небо. Погода в этом году баловала людей: осень идет к закату, на носу уже зима, – много лысых, ветрами и дождем ободранных деревьев, готовых лечь под снег, а вот тепло стоит нежное, с духом свежих яблок, сладковатое, прозрачное, дышится в такую погоду легко.

А ведь в эту пору часто выпадают хмурые холодные дни, даже ноздри бывают забиты землей, принесенной из-за города ветром, землей бывает забит даже рот, на грудь и затылок давит тяжесть, в голове гнездятся нехорошие мысли. Такая осень еще будет, она впереди.

Вздохнул Пыхтин, раскланялся с соседкой, аккуратной, с фарфоровым личиком старушкой, прошел к машине.

Один из трех «экспроприированных» недавно «Жигулей», зеленый, нарядно поблескивавший свежей краской, с новенькими номерами и новыми документами, был отдаден ему. С оформлением этой машины, у которой были перебиты номера на движке и кузове и сотрудникам ГАИ не составляло особого труда добраться до истины, схватить лжевладельцев за руку, никаких сложностей не было, оформление прошло как по маслу… У Шотоева имелись свои люди в госавтоинспекции, да и деньги в таких случаях играют не последнюю роль, – в общем, очень скоро машина оказалась в распоряжении Пыхтина.

Он хотел дать жигуленку какую-нибудь ласковую кличку, ведь железо, как и люди, также имеет душу и характер, и в голове у него вертелись разные прозвища, но ни одно из них не понравилось Пыхтину.

Например, Зеленуха. Ну чего хорошего в этом прозвище? Или Доллар. Можно назвать Тритоном. Только вот какой Тритон может быть из славного железного «жигуля»? Тритон – это смесь лягушки с ящерицей, плюс змеиный характер. Может, назвать машину именем одного из бывших американских президентов?

Пыхтин взял стодолларовую бумажку, прочитал имя президента, изображенного на ней. Франклин. Длинновато, сложно, непонятно. На пятидесятидолларовой кредитке был напечатан лик президента Гранта – уверенного в себе господина с короткой шеей и примятой шляпой прической.

Десятидолларовую купюру украшал портрет Гамильтона, худощавого аристократа с пронзительным взглядом, на двадцатидолларовой восседал Джексон, больше похожий на австралийца, чем на американца. Пяти– и однодолларовые кредитки Пыхтин не разглядывал, их у него не было.

Ну какой из жигуленка может быть Гамильтон, Джексон, Грант, а? От имени Гамильтон вообще попахивает чем-то бабским, в ушах невольно возникает звук шуршащих нижних юбок… Джексон – тоже не очень. Больше, конечно, подходит Грант. Загадочное, но, в общем-то, понятное имя, – ведь все мы читали в детстве Жюль Верна и «Дети капитана Гранта»… Ладно, пусть пока будет Грант.

Он подошел к машине, хлопнул рукой по крыше.

– Привет, Грант! Пока буду звать тебя Грантом, дальше посмотрим.

Прапорщики приехали на встречу также на машине, привезли в ящике «лимонки», аккуратно уложенные в деревянные гнезда, будто куриные яйца, две «мухи» – гранатометы, хорошо памятные Пыхтину по афганской поре, два десантных автомата с откидными железными прикладами, – вылезли из своего уазика, пожали Пыхтину руку:

– Привет, Афганец! Долларешники привез?

– Привез. А вы свой товар?

– Сейчас увидишь.

Пыхтин неожиданно усмехнулся:

– Что-то мы перестали доверять друг другу.

– Жизнь такая. По принципу: утром деньги – вечером стулья, вечером деньги – утром стулья. В долг никто ничего не дает и никому не верит. А мы тебе верим.

Зорко глянув в одну сторону, потом в другую, – место для встречи было выбрано грамотно: глухое, ни людей здесь, ни собак не было, даже птицы здесь не щебетали, – Пыхтин достал пачку долларов. Поплевывая на пальцы, пересчитал ее, протянул прапорщикам:

– Прашу!

Семен Егорович цепко ухватил пачку, зашелестел долларами, Павел Павлович, подмигнув Пыхтину, улыбнулся и азартно потер руки:

– Ежели еще что надо по части «пиф-паф» – заказывай!

– Заказы будут, – хмуро пообещал Пыхтин, снова огляделся. Прапорщиков надлежало убрать, такой приказ поступил от Шотоева. Слишком уж легко прощупываемый конец вел к ним, а поскольку прапорщики были людьми вороватыми, из числа тех, кому погоны надо отливать из металла, иначе лямка рюкзака, в котором они выносят за пределы части имущество, слишком быстро перетирает погоны суконные, то они запросто могли попасться.

И первый же следователь раскрутит их так, что прапорщики превратятся в пропеллеры. И трещать будут, как плохо смазанные пропеллеры – выдадут Пыхтина через пять минут. О том, что может быть дальше, Пыхтину даже не хотелось думать.

У каждого автомата, у каждого пистолета, как он знал, имеется свой «паспорт» – пуля, выпущенная из ствола во время контрольного выстрела и помещенная в специальное хранилище. На пуле той – следы, которых нет на других пулях, следы эти, как отпечатки пальцев, неповторимы, – по ним можно выйти и на Пыхтина, и на Бобылева, и на Шотоева.

А чтобы никто на них не вышел, этот конец следовало обрубить и убрать прапорщиков.

– Что, Афганец, может, вечерком пивка хлебнем, а? У бабы Вали?

– Можно и пивка.

– Пиво у нее всегда хорошее, наверное, лучшее в Краснодаре.

– Не разбавляет, вот и лучшее в Краснодаре. – Пыхтин скосил глаза на Семена Егоровича, продолжавшего считать деньги, потом попросил Павла Павловича: – Помоги мне товар в машину перегрузить.

– Нет вопросов, – сказал Павел Павлович, открыл заднюю дверь уазика, вытащил оттуда два автомата, завернутых в промасленную бумагу, передал Пыхтину, сам полез за гранатометами. – Открывай багажник, покупатель, – скомандовал он, выбираясь из нутра уазика, будто из склада. – Чего стоишь?

Пыхтин поднял багажник в своей машине, аккуратно положил на клеенку, постеленную в багажнике и придавленную десятилитровой канистрой, автоматы, принял от прапорщика гранатометы, также аккуратно пристроил.

– Гранаты тоже в багажник? – спросил тот. – Может, в салон?

– Нет, в багажник, тут места в самый раз, – сказал Пыхтин, – вначале сказал, а потом прикинул, войдет ящик в багажник рядом с автоматами или придавит их, – ящик входил нормально, хотя и впритык, – распрямляясь, глянул на Семена Егоровича. Тот уже закончил считать доллары и по лицу его расползлась довольная улыбка. Пыхтин глянул на Павла Павловича. Павел Павлович, поймав улыбку напарника, удовлетворенно потер руки.

– Ну что, договорились насчет похода к тете Вале?

– Договорились, – хмуро кивнул Пыхтин, наливаясь холодной беспощадной силой и какой-то особой, рождающей нетерпеливую дрожь в мышцах, ненавистью, – это ощущение было хорошо известно ему по Афганистану, – протянул руку, чтобы хлопнуть крышкой багажника, но вместо этого стремительно, – движение прапорщики не успели засечь ни один, ни другой, – ткнул Павла Павловича пальцами в верх живота, в солнечное сплетение.

Павел Павлович засипел, давясь воздухом, глаза его от боли сделались белыми, пустыми, невидяще остановились на Пыхтине, тот шагнул вперед, ухватил голову прапорщика обеими руками, резко приподнял и крутанул вбок, в сторону.

В шейных костяшках Павла Павловича что-то громко хрустнуло, он засипел, дернулся в руках Пыхтина и обмяк. Старая с черным, пропитанным потом околышем фуражка слетела у него с головы и, оставляя в пыли след, покатилась в кусты.

Все, с Павлом Павловичем покончено, на него можно вообще не обращать внимания, он больше никогда не будет воровать оружие. Пыхтин выдернул из куртки ТТ, повернулся к Семену Егоровичу. Тот стоял онемевший, грузный, потный, с широко, по-бабьи расставленными ногами и испуганно смотрел на Пыхтина.

«Дурак, тебе бежать надо, а не таращиться на меня», – хотел было сказать Пыхтин, но не сказал, вместо этого наставил на Семена Егоровича пистолет и потребовал тихим жестким голосом:

– Деньги!

Семен Егорович испуганно закивал, в горле у него что-то булькнуло, и он произнес:

– Ага! – Но доллары не отдал, продолжал держать пачку в руке.

– Деньги! – яростно зашипел на него Пыхтин. – Ну!

– Ага, даю, даю, – закивал Семен Егорович снова, поспешно отпрянул от Пыхтина, и тот понял: сейчас прапорщик попробует убежать.

Пыхтин поморщился и нажал на спусковой крючок, целя так, чтобы дуло пистолета смотрело прапорщику в низ шеи. Пуля всадилась точно в то место, которое Пыхтин наметил, вдавила горло внутрь, образовав большую морщинистую воронку, Семен Егорович взмахнул одной рукой, свободной, вторую, в которой находились деньги, не разжал, держал перед собой. В следующий миг прапорщик захрипел и повалился назад, на спину.

Сделав стремительное движение, Пыхтин изловчился, выхватил у него из руки деньги в тот момент, когда пальцы уже начали разжиматься.

– Не по себе кусок захапал, – прежним шипящим шепотом произнес Пыхтин, сунул пачку долларов в брюки. Ухватил Семена Егоровича за ноги, отволок в кусты, бросил там, – еще живого, царапающего пальцами землю, затем бегом вернулся ко второму прапорщику.

Павел Павлович лежал с серым, испачканным пылью лицом и открытым ртом, из которого вытекала тонкая, как магазинный шпагат, струйка крови, глаза закатились под лоб, их не было видно, – была видна лишь эмалевая бель, да красная сетка сосудов, – Павел Павлович был уже мертв.

«Вот и хорошо, – спокойно отметил Пыхтин, – совсем не мучился человек». Оттащил прапорщика к напарнику, поморщился: «А тяжелый, однако, боров. Отрастил себе телеса на пиве с рыбкой…» Проверил его карманы, ничего интересного там не нашел, даже военного удостоверения. Похоже, Павел Павлович ходил к себе в часть, как в курятник, без всяких пропусков, денег тоже не оказалось, видать, все финансовые дела за него решал напарник.

Обшарил карманы Семена Егоровича, нашел ключ от уазика с прикрепленной к нему офицерской кокардой, висевшей, как брелок на короткой цепочке от старых часов, сунул себе в карман, нашел удостоверение с фотокарточкой, на которой Егорыч был изображен совсем еще мальчишкой. С густой, вьющейся, как у негра, шевелюрой и широким, по-налимьи губастым ртом, также положил в карман – удостоверение может пригодиться.

Во внутреннем кармане форменной куртки нашел деньги. Не бог весть что – шесть розовых пятидесятитысячных бумажек старого образца, триста тысяч, – но не бросать же их: Пыхтин также сунул их себе в брюки.

Примерно полминуты молча постоял над прапорщиками, будто в почетном карауле, потом пробормотал со вздохом:

– Простите, мужики. Ничего личного…

Затем, словно бы раз и навсегда отсекая былое от настоящего, вздохнул еще раз и быстро закидал тела ветками, – неподалеку, в узкой просеке лежало старое поваленное дерево с отрубленными сучьями, сухотье это и пригодилось Пыхтину.

Выбравшись из зарослей, Пыхтин сел за руль уазика, проехал метров триста, свернул на песчаную, девственно чистую дорожку, по которой давно уже никто не ездил, загнал машину на травянистую, с пожухлой коричневой растительностью лужайку, закрыл ее, – вечером он вернется за уазиком с Федорчуком, лишняя машина в их «конторе» никогда не помешает.

Удовлетворенно потер руки – повторил жест Павла Павловича. Поймал себя на этом и настроение у него потускнело – не хотел бы он оказаться на месте Павла Павловича.

Он прошел по колее уазика назад, к своему жигуленку, кое-где подгреб ногой красноватый хрустящий песок, засыпая след машины, отметил, что культурный лесок этот хоть и примыкает к городу, а глух и безлюден, как сибирская тайга, где на четыреста километров – одна деревня, а все остальное глушь, набитая птицами и зверьем, – лесок этот угрюм, тих, здесь не слышно ни одного птичьего писка, как и вообще ничего не слышно – ни смеха, ни шарканья подошв, ни музыки, льющейся из магнитофонов и приемников, угрюмая тишина эта действовала угнетающе и у Пыхтина окончательно испортилось настроение.

В двух местах он затер кровь, вытекшую из Семена Егоровича, но потом махнул рукой – через пару часов она вообще перестанет быть кровью, превратится в сухую черноватую пленку, на которую незнающий человек никогда не обратит внимания.

– Вот и все… Финита! – пробормотал он облегченно, садясь за руль жигуленка, подумал, что имя Грант – тоже плохое для машины, надо будет поискать что-то еще.

Через семь минут он уже выехал на оживленную, тесную от машин трассу. Небо над трассой было высоким, украшенным мелкими, схожими с головками сыра облаками. Настроение начало выравниваться. Пыхтин встал в скоростной ряд и надавил на педаль газа.

Тянул жигуленок резво – старался, – машина была хорошо отрегулирована прежним хозяином, видать, человек тот был умельцем по этой части. Пыхтин, к которому понемногу возвращалось нормальное настроение, стал помыкивать под нос популярную песенку, часто исполняемую по телеящику одним лысым московским толстяком…

Когда Пыхтин приехал домой, Лизка сидела на кухне, – молчаливая, с влажными волосами, – побывала ванной, понял Пыхтин, с серьезными, посветлевшими после сна ореховыми глазами, терла пальцами короткий конопатый нос.

– Отчего такая задумчивая, Элизабетт? – весело спросил Пыхтин, входяв квартиру.

– Ничего, – ответила та без всякого выражения в голосе. – А ты почему бросил меня, оставил одну здесь, – она обвела пальцем пространство, – а? А если бы я у тебя стащила серебряные ложки и половник?

– У меня нет ничего фамильного.

– Но что-нибудь все-таки есть?

– Все, что есть, – на виду.

– Нет, а что бы ты делал, если бы я тебя все-таки обворовала? – с неожиданным вызовом спросила Лизка, обиженно шмыгнула носом, конопушины на ее лице поблекли, и она сделалась привлекательной.

Пыхтин засмеялся:

– Ты на это неспособна, Элизабетт.

– Почему? – Лизка задумчиво потерелила пальцами верхнюю губу. – В детстве у меня был грех – кое-что подворовывала. Однажды у матери сперла десять рублей, в другой раз – наволочку у соседки…

– Наволочку-то зачем? – удивился Пыхтин.

– Под вишню. Мы в брошенном саду набрали много спелой вишни и собрались продать ее у поезда, на вокзале… Коньки как-то сперла в раздевалке. – Лизка продолжала задумчиво теребить пальцами верхнюю губу. – Что еще? Больше не припомню.

– Может, больше и не было?

– Может, и не было, – согласилась с этим Лизка. – Раз я не могу припомнить – значит, не было. А память у меня, замечу, – хорошая. На ее полках откладывается все, даже то, что не нужно.

– Как и у всех, Элизабетт. Есть хочешь?

– Не-а, – мотнула головой Лизка, – я куриных ног натрескалась так, что до завтрашнего вечера уже ничего есть не буду. Да мне много и не надо. – Она вздохнула. – Меня прокормить легко. Я – человек карманных размеров. – Она снова вздохнула. – Дай лучше коньяка!

Пыхтин прошел в комнату, разрядил ТТ, спрятал его в стол. Ящик закрыл на ключ. Глянул на себя в зеркало. Лицо его было спокойным, улыбчивым, чуточку грустным, словно бы он потерпел любовное поражение и теперь оправлялся от него.

– А насчет кассы ты это… серьезно? – прокричала Лизка с кухни.

– Не знаю. Поживем – увидим. А как бы ты хотела – серьезно или не очень?

– Я бы хотела – серьезно. Только без крови.

– Сама себе противоречишь. Серьезно без крови не бывает.

– Ты чего, не боишься крови?

– Как я могу ее бояться? – удивился Пыхтин. – Я же в Афганистане был.