Бобылев привез с охоты несколько уток, под одобрительные возгласы бросил их на стол.

– Мужики, вкуснее мяса лысух ничего на свете нет, – сказал он. – Я, во всяком случае, не пробовал. Ни дикий гусь, ни цесарка, ни фазан ни в какое сравнение с дикими утками, точнее, с лысухами, не идут.

– Я пробовал это мясо, – Федорчук приподнял плечи, обтянутые кожаной курткой, – и ничего, мир не перевернулся, я особого восторга не испытал.

– Дурак ты! – жестко и холодно произнес Бобылев.

Федорчук не обиделся. Он вообще, как заметил Бобылев, принадлежал к категории людей, которые на начальство не обижаются, обижаются лишь на подчиненных, а поскольку у Федорчука подчиненных не было, он мог обижаться только на самого себя.

– Может быть, – Федорчук вновь приподнял плечи, – объясни, командир, в чем цимес – я пойму, я не глупый…

– У лысухи мясо очень темное, горьковатое и нежное одновременно. Я не знаю даже, с чем его можно сравнить по вкусу.

– Только с мясом лысухи, – сказал Лапик, потер руки. Глаза его радостно блестели: Лапик чувствовал выпивку. Он своим длинным носом выпивку чувствовал всегда заранее – издали, на расстоянии, даже если этой выпивке предстояло свершиться через полмесяца, а не сейчас, и не в Краснодаре, а где-нибудь в Ростове-на-Дону, либо вообще у черта на куличках – в городе Иванове, например.

– Ты прав, – согласился с ним Бобылев, – мясо лысухи можно сравнить только с мясом лысухи.

– Ну, что, будем потрошить утей? – Лапик закатал рукава рубашки.

– Начинай! Только аккуратнее, – сказал Бобылев, – у уток сейчас много пуха. Пухом можно засыпать не только весь дом – весь участок.

– Знаем, знаем, как положено есть пирожки с капустой, – пробормотал Лапик, – и чем их запивают, тоже знаем. Зачет по этой части был сдан на пять.

Чистить лысух Лапик начал очень аккуратно, пух и перья отправлял в ведро и приминал ладонью. Двух старых лысух он очистил легко – они обдирались, словно испеченная на костре картошка, а вот с двумя молодыми лысухами дело пошло хуже, перо их рвалось туго, выскальзывало из пальцев. Лапик в сердцах выругался.

– Это не лысухи, а кашкалдаки, водяные куры, они всегда так чистятся, – сказал Бобылев.

– И воронами пахнут. Может, не будем их чистить?

– Как не будем? Если лысухи – лучшие среди уток, то кашкалдаки – лучшие среди курей. Обдай их кипятком, Семен, и продолжай скублить.

– Скублить, – Лапик хмыкнул обрадованно, – давно не слышал этого слова.

Он вскипятил чайник, обдал фыркающей, с огня, водой одну тушку, потом другую, вновь начал обдирать птиц, но перо по-прежнему упрямилось, не желало поддаваться.

– Тьфу! – сплюнул на пол Лапик. – Может, еще раз обдать кипятком?

– Не надо, – хмуро проговорил Бобылев, – я сам очищу. Принеси из машины пассатижи.

– Что, у этих особ где-то на заднице гайка закручена, отвинтить надо? – Лапик не выдержал, захохотал.

– Делай, дурак, что велено. – Глаза Бобылева сжались в две твердые щелки. Он уселся на скамейку, вытащил из кармана нож. Надавил пальцем на кнопку. Острое, сверкучее, словно молния, лезвие стремительно выскочило из рукояти, Лапик испуганно отшатнулся от Бобылева.

– Ты чего, бугор? – не выдержав, вскричал он.

– Ничего, – спокойно отозвался Бобылев, – кашкалдаков за тебя дочищать буду. Что, испугался?

– Тебя испугаться – много не надо.

– Пас-са-ти-жи! – четко, выделяя каждый слог, произнес Бобылев железным голосом. – Где пассатижи?

Лапик мигом выметнулся из комнаты в сенцы, оттуда – на улицу. Бобылев коротким резким движением отсек одной из птиц голову, потом отрезал лапы, перерубив их, будто прутинки, короткими ловкими взмахами, острием ножа подцепил окровяненный, с прилипшими перьями кусок кожи, ухватил его пальцами и вновь выкрикнул железным голосом:

– Семен, чего телишься? Пассатижи! – Подмигнул спокойному, с замкнутым взглядом Пыхтину: – Нужны нам в бане пассатижи, как зайцу в жарком мае лыжи…

Пыхтин в ответ скупо, как-то через силу, улыбнулся.

Примчался Лапик, держа в руках старые ржавые автомобильные плоскогубцы, похожие на клещи.

– Вот!

– А что-нибудь подревнее, с дореволюционным прошлым ты не мог найти?

– Что есть, то есть. Брал не из машины, а в другом месте. Если из машины – кашкалдаки твои будут пахнуть бензином.

– Тоже мне оружейник, специалист по гайкам с косой нарезкой. – Концами плоскогубцев ухватил окровяненную кожу за край и ловко, сильно потянул вниз, сдирая ее вместе с перьями.

Через полминуты он бросил красное влажное тельце в таз, громко объявил:

– Следующий!

Лапик суетливо подал ему вторую тушку, Бобылев поступил с нею так же, как и с первой, отсек лапы и голову, по самую репку отхватил крылья и плоскогубцами сдернул оперение.

– Не хуже, чем у нас в операционном отделении, – восхищенно проборотал Лапик.

– Приглашай на работу. За небольшую плату посдираю кожу со всех покойников. – Бобылев мрачно ухмыльнулся. – И не покойников тоже. Буду совмещать работу с продуктивной деятельностью в нашем товариществе… Забыл, как оно называется? «Горный дух»? Или как-то еще, а? – Он посмотрел на Пыхтина.

– «Горная сосна».

– Что в лоб, что по лбу, один хрен – шишка будет. – Бобылев швырнул вторую тушку в таз. – Все, Семен! Потроши, набивай нутро двух птиц яблоками, двух других – черносливом и в печь. Еда такая будет – как бы с языком не проглотить. Та-ак. – Он обвел глазами всех, кто сидел в комнате.

А в комнате сидел весь, как говорится, коллектив: Федорчук, Рябой, Пыхтин, Лапик, брат Шотоева – нагловатый, с редкими желтыми от курева зубами Кежа, или, по-русски, Кеша. Все были сотрудниками товарищества и все находились на работе.

– Есть добровольные помощники по части кулинарии?

Все молчали. Федорчук неопределенно пожал плечами.

– Та-ак. Добровольных помощников нет… Ладно. Значит, помогать придется мне. – Бобыдев засучил рукава рубашки.

– Правильно, командир, – почесав у себя под мышками, прокряхтел Рябой. – Не то мы тебе тут так напомогаем, что самыми съедобными у уток только перья будут.

Бобылев действовал стремительно, ловко, – быстро выпотрошил уток, вывернул наружу пупки, вытряхнул из них содержимое, пальцем перебрал кремешки, разный мусор, которым были набиты желудки птиц.

– Что, командир, золото ищешь?

– Почему золото? В утиных пупках водится не только золото. Бывает, птица и колечко с бриллиантом проглатывает. Я однажды такое колечко нашел.

– Ты это серьезно?

– Серьезнее быть не может.

Все разом поднялись, придвинулись к столу, впились жадными глазами в вонькие зеленоватые кучки.

– Неужто в этом дерьме могут попасться бриллианты? – усомнился Рябой, улыбнулся неверяще. – Ну и ну!

– Напрасно сомневаешься, – сказал ему Бобылев, – бугру своему, Рябой, надо верить, иначе жизнь у нас с тобою пойдет сикось-накось.

– Бугру я верю, проблем нет, но здесь речь о другом идет – совмещении поварского дела с кладоискательством.

– Больно мудрено ты говоришь, – проворчал Бобылев, – сейчас я тебе докажу, что ты неправ, сейчас докажу-у…

Он ковырнул запашистую кучку, расположенную в центре, в одном месте, потом в другом, в третьем, подцепил пальцем что-то и неожиданно вытащил обляпанную полупереварившейся травой небольшую сережку, отлитую из желтого металла, показал ее Рябому. Тот даже приподнялся над самим собою.

– Не может этого быть!

– Ты что, считаешь, я ее не из пупка, а из твоего кармана выудил? – Бобылев кинул сережку в миску с чистой водой, промыл. Сережка оказалась новенькой, дорогой, с широким распрямленным провисом колечка, которое втыкалось в мочку уха, и синим блескучим камнем.

– Сапфир! – ахнул Рябой.

– Он самый, – спокойно подтвердил Бобылев. – Какая-то пьяная дамочка из новых русских полезла купаться и уполовинила свое ушное богатство.

– Сапфир – дорогой камень, – знающе проговорил Рябой, – такой же дорогой, как и рубин.

– Утки, как галки с воронами, – очень любопытные. Если кашкалдак видит на дне что-то блестящее – обязательно нырнет посмотреть, что это такое? А то и клювом подцепит. Если вещь дорогая, как эта сережка, – обязательно подцепит.

– Во птица! – Федорчук не выдержал, крякнул досадливо. – А мы ее есть собрались.

– Ты чего, предлагаешь выкинуть ее на помойку? Это еще хуже.

Федорчук рассмеялся, сложил пальцы в дулю и ткнул ею в потолок.

– Выкинуть? Ну уж дудки!

Бобылев сунул в располосованный живот одной утки три цельных яблока – выбрал желтобокую, привезенную с севера антоновку, купленную на рынке, в Краснодарском крае антоновка встречалась, но очень редко, и те, кто имел в своих садах эти яблони, берегли их пуще глаза, пару яблок порезал дольками, также сунул в распах, кинул горсть изюма, добавил несколько горошин перца, пахучей травки и довольно почмокал губами:

– Сладкое с горьким соединится – вкуснее шоколада будет.

Пузо у утки он зашил крупной сапожной дратвой, скрученной из хлопка и пропитанной медом.

– Никак, самодельная? – удивился Рябой.

– А ты чего хочешь, чтобы я сюда поставил синтетическую бечевку, которая от жара расплавится и добавит лысухе сала?

Вторую утку – это был кашкалдак, – Бобылев набил черносливом, добавил также немного изюма и орехов, подкинул тяжелую, истекающую соком тушку в руке. Похвалил:

– Хороший пирожок!

– На ять! – услужливо поддакнул Федорчук.

– Утром сегодня, когда я охотился, то упустил утку знатной величины – м-м-м! – промычал Бобылев неожиданно огорченно. – Больше гуся. Хотя по оперению – обычный селезень, и расцветка бензиновая с блеском и воронением, и белые клинышки на крыльях, и клюв – все, как у селезня, а по размерам – баран. Никогда не видел таких – уж больно здорова была птица… Ударил из двух стволов, дуплетом и с обоих стволов попал. Думал – опрокинется, ляжет на воду, а он, гад, в воду, вглубь ушел. Нырнул и не вынырнул.

– Что, под водой ушел из лимана?

– Исключено. На это ни сил, ни дыхания даже у водолаза не хватит. Селезень нырнул на дно, зацепился клювом за какой-нибудь прочный корешок и замер… Думал, что я покручусь и уйду, а я не ушел, вертелся там минут тридцать, ждал, но селезень так и не всплыл, задохнулся под водой.

– Выходит, сам себя укокошил? – Рябой удивленно покачал головой, хотел порассуждать на эту тему, но не стал, вздохнул и произнес расстроенно, словно бы сам упустил этого селезня: – Всякие чудеса бывают в природе.

– Природа жестока, – сказал Бобылев, – а люди еще более жестоки.

– Иначе бы мы хрен выжили, – рассудительно проговорил Рябой.

Для нашпигованной вкусной начинкой дичи пришлось освободить духовку – на пол были вытащены старые пыльные сковородки, кастрюля и несколько засохших крупных тараканов.

– Это тварь приехала к нам из Америки, – Рябой с брезгливым видом подцепил пальцами одного таракана, – там в отелях об них люди спотыкаются и чуть не до смерти расшибают себе лбы.

– У нас тоже спотыкаются и тоже лобешники расшибают, – встрял в речь Рябого Федорчук, – вся Москва заселена крупными американскими тараканами. Летом я ездил – зацепился ботинком за одного такого деятеля. Чуть ногу себе не сломал.

Через двадцать минут по всему дому распространился дивный сочный дух. Бобылев сидел у духовки и, мрачно поглядывая на нее, хлестал по штанине прутиком.

– Такую еду вы, братки, вряд ли где еще отпробуете, – время от времени произносил он угрюмо и хлопал хворостиной по носку ботинка, – только у дяди Юры! – Задумчиво опускал голову, вздыхал, через некоторое время поднимал голову вновь и говорил: – Так что цените своего бугра!

Рябой демонстративно ухватил себя пальцами за нос, отвел его в сторону от духовки, но едва отпустил пальцы, как нос снова, будто стрелка компаса, развернулся в сторону духовки. Рябой опять ухватил его рукой, силой оттянул вбок, пошустрил в воздухе пальцами, показывая, что привязывает рубильник на веревку и затягивает крепкий узел – ставит на якорь, словом, но едва он отпустил свой крупный руль, как тот снова развернулся в сторону духовки.

– Вот зар-раза! – с шутовской серьезностью выругался Рябой.

Игра Бобылеву понравилась. Он усмехнулся.

Через полтора часа, когда все едоки уже истекли слюной, утки дозрели, покрылись смуглой золотистой коркой, сочились жиром и дух от них исходил такой, что он ощущался даже в двух соседних кварталах – многие любители вкусно поесть в этот вечер зачарованно вытягивали шеи и ловили ноздрями дразнящий аромат…

– Народ, за стол! – скомандовал Бобылев, отвернул рукав рубашки и посмотрел на часы, к которым никак не мог привыкнуть: раньше у него была старая обтерханная «Слава», сечас же появился швейцарский хоронометр с несколькими циферблатами: хронометр показывал не только краснодарское время, но и время Лондона, Монреаля и Нью-Йорка, Бобылев иногда разглядывал часы и так и этак, и с угрюмым восхищением шевелил губами. Особенно были интересны маленькие быстрые колесики, хорошо видные через прозрачную крышку дна. Бобылев смотрел на них и недоуменно цецекал языком: не думал, не гадал ранее, что стальную крышку можно заменить стеклянной… Прикрыл хронометр обшлагом. – Сейчас шеф приедет, – сказал, – в самый аккурат к ужину.

Шеф не задержался, приехал вовремя, вошел в дом, по-кавказски шумный, воскликнул громко, блеснув белыми зубами:

– А дух-то, дух! Язык проглотить можно. Откуда добыча?

– С лиманов вестимо. Бугор наш расстарался, – пояснил Рябой.

Шотоев оглядел стол, пощелкал пальцами, словно бы примерялся, какую часть жарева ухватить в первую очередь, какую во вторую, а какую оставить на потом. Бобылев взял два ножа, поскреб ими друг о друга:

– Приступаем к самой тонкой операции – дележу имущества.

– Юра, я был неправ, отказавшись от поездки на охоту, – сказал Шотоев.

Бобылев на это ничего не ответил, ловко распластал одну из уток. Дразнящий вязкий дух усилился. Тут даже тот, кто только что поел, не замедлит устремиться за стол – уж очень манящим и зазывным был печеный утиный дух.

Сняв с себя пиджак и приспособив его на спинке стула, Шотоев первым залез за стол, пробормотал демонстративно:

– Отказаться от этого – значит, быть дураком. А я, извините, не дурак.

– Отказы не принимаются, – с довольным видом пробурчал Бобылев.

– Юра, когда наша контора развалится, тебя с руками и ногами оторвет какой-нибудь модный ресторан, – сказал Шотоев. – По тебе буквально плачет должность шеф-повара.

– Когда мне было паршиво, я пробовал устроиться поваром в простую столовку, – угрюмо пробормотал Бобылев, умолк.

– Что, не взяли?

– Как видишь.

– Конечно же из-за волчьей справки, выданной тебе вместо паспорта. – Шотоев покачал головой. – Вот люди, а! Ни сердца у них, ни… лишь старые мутные очки на глазах… Но ничего, нет худа без добра. Зато мы сейчас вместе. Может, это и хорошо, что не взяли. Сейчас ты выступаешь, как творческая личность, готовишь штучные блюда, а в столовой ты бы работал на конвейере, под матюки… Если бы попал в ресторан, то кормил бы горластых новых русских, капризных, как обкакавшиеся дети, гнул бы перед ними голову… А сейчас ты – вольный независимый человек.

– Ага, горный орел, – не выдержав, хмыкнул Бобылев.

– Горный орел, – подтвердил Бобылев, не заметив насмешки. – Посмотри на Чечню – сплошь орлы. Орел на орле сидит и орлом погоняет.

– Только русских убивают что-то слишком часто. – Бобылев ловким точным движением ножа распластал буханку поперек, порезал половинки на ровные крупные куски, сделал приглашающий жест: – Пра-ашу!

Шотоев потянулся за утиной ногой, вгрызся в нее, замычал от удовольствия.

– В утке самое вкусное не нога, а грудка, – заметил Бобылев, – нога у утки не то, что у курицы, – жесткая. Давай-ка я тебе положу то, что действительно вкусно. – Острием ножа он подцепил сочный крупный кусок, подставил под него тарелку, потом лезвием, будто лопаткой, наложил дымящихся яблочных долек, поставил тарелку перед Шотоевым. – Вот это то, что доктор Коган прописал. А булдыжку брось, соседской собаке скормим.

Шотоев послушно отложил недоеденную ногу в сторону, взялся за кусок, предложенный Бобылевым, впился в него крепкими зубами.

– Мы-ы-ы…

Некоторое время раздавались восхищенные вздохи, чавканье, мычание, стоны… Рябой поглядел умоляющими глазами на Бобылева, показал на пустой граненый стакан:

– А этого не будет?

Вместо ответа Бобылев приподнял одно плечо, красноречиво повел подбородком в сторону Шотоева: только, мол, с разрешения шефа.

– Не будет, – произнес Шотоев тоном, не терпящим возражений, в глаза его наполз холод. – В совковую пору тебя бы, Рябой, высадили за ворота без выходного пособия.

– Так то – совковая пора, – пробормотал Рябой, – она канула в прошлое. Следа даже не осталось. А новые времена – это новые нравы.

– Новые времена со старой дисциплиной, – жестко произнес Шотоев, – и лозунг у нас старый: «Пьянству – бой!» Пойдешь в отпуск – зальешься водкой хоть по самые уши… Если кто-то не согласен с этим совковым правилом, то… – Шотоев не сдержался, стукнул кулаком с зажатой в нем утиной костяшкой по столу, костяшка выскользнула из сжима и воткнулась в бок тарелки, – то тому человеку я не завидую.

Взгляд у Шотоева сделался беспощадным. Бобылев, на лице которого ничего не изменилось – как было оно угрюмым и сосредоточенным, так темным, недобрым и оставалось, – обхватил Шотоева за плечо, словно бы одобрял то, что тот несколько минут назад излагал, принюхался: а не попахивает ли от шефа коньяком?

От шефа попахивало. Здорово попахивало. И пил он, конечно, не какую-нибудь дешевую сивуху, сучок рыжего цвета, разливаемый в местных бойлерных по коньячным бутылкам, а пил настоящий «Арарат» по тридцать долларов за бутылку, который по вкусу и мягкости не уступает коньяку французскому.

Это что же, выходит, всем пить нельзя, а одному можно? Но ведь всякий шеф, командир, обязан быть примером, первым должен отказаться от спиртного… Ну Шотоев, ну чеченец с обсыпавшейся горы, с которой хорошо поливать долину мочой, – на лице Бобылева ничего не дрогнуло, хотя внутри вспыхнул недобрый огонь, – но Бобылев умел брать себя в руки не только в таких простых ситуациях, как эта, – даже тогда, когда внутри не оставалось ни одного спокойного места, все кричало, оглушало болью, тряслось и путь оставался только один – на кладбише, Бобылев справлялся с собою.

«Это чего же ты делаешь, с-сука, – глядел спокойно и доброжелательно на Шотоева, – позволяешь себе то, чего ни один вор в законе допустить не может? Неужели рушатся ценности, которые уважают во всякой зоне, где бы она ни находилась? А ведь рушатся, благодаря тебе и тебе подобным…»

Шотоев что-то почувствовал и насторожился.

– Ты чего?

– Ешь, ешь, – ласково проговорил Бобылев, – через две недели утки пройдут, охотничий сезон закончится и уже вряд ли удастся отведать такой еды.

– А зазимовать они у нас не могут?

– Могут. Но нынешняя зима обещает быть суровой, поэтому вряд ли они задержатся, уйдут дальше на юг, через море, – в Турцию, в Иран.

– Досадно. Такую еду употреблял бы каждый день. За нее никаких денег не жалко.

– Если, конечно, они шуршат в кармане, – не выдержав, вставил Рябой.

Шотоев даже не покосился в его сторону: Рябой был в их раскладе карт обычной «шестеркой», а Шотоев… Шотоев – «туз». Расстояние от шестерки до туза в любой колоде такое далекое и так трудно его преодолеть, что иные жизнь на это кладут и все равно дальше банальной восьмерки или девятки не уходят.

– Так это что ж, утка у нас на зиму совсем не остается?

– В теплые зимы, бывает, задерживается, сбивается в стаи на лиманах, а кормиться в темноте, уже вечером, летает на старые кукурузные поля.

Некоторое время молчали. Наконец Шотоев вытер носовым платком губы, протер блесткие от жира пальцы, бросил платок в опустевшее блюдо.

– Ну что, господа, поели? А раз поели, то давайте готовиться к новой операции.

– Снова тряхнем какого-нибудь разжиревшего Буратино? – спросил Пыхтин.

– Само собою разумеется… Но Буратино – мелкая цель, нам нужна цель покрупнее. Касса какого-нибудь предприятия или богатой конторы, где в день зарплаты привозят два мешка купюр.

– Плодоовощной институт, завод по производству галош, кредитный банк…

– Вот-вот. Это ближе к цели. – Шотоев достал из кармана пачку «Кэмел», выбил из нее одну сигарету и пустил пачку по кругу.

– Для большой операции у нас народу маловато, – произнес, как всегда, не к месту Рябой.

– Хватит. Раздуваться до размеров Таманской дивизии мы не будем. – Шотоев усмехнулся жестко. – Готовиться начнем теми силами, что у нас есть, а там посмотрим. Наша цель – сельхозинститут.

– Ныне это уже не институт – академия.

– Я там сегодня проезжал, оглядел окрестности – наши доблестные строители, как всегда, ремонт улицы затеяли. Это нам на руку.

– А именно? – заинтересованно спросил Пыхтин.

– Все очень просто. Машину с охранником, кассиром и деньгами можно пустить по объездной дороге, на объезде машину зажать.

– Хорошая идея, – сказал Пыхтин.

– Как у тебя дело с прапорами обстоит?

– Полная любовь, основанная на пиве, раках, черных сухариках и автоматах Калашникова.

– Надо бы взять с них последнее, что можно, и… – Шотоев сделал выразительное движение, проведя большим пальцем по кадыку.

– Нет проблем, – сказал Пыхтин.

– Не жалко людишек-то?

– Этих – нет.

– Это хорошо. Не дай бог, попадутся прапоры на какой-нибудь рядовой недостаче – мигом приведут к нашему порогу крутых дядек с погонами на плечах. Из госбезопасности либо из военной контрразведки.

– Канал только жалко, – Пыхтин неожиданно вздохнул, – заработал в полную силу и на тебе – обрыв.

– Канал, старик, придется искать новый. Собственная шкура дороже, чем прапоры-несуны. Они же явно заворовались, скоро стул из-под задницы командира полка вытянут и продадут. Вообще готовы продать все, что хочешь, даже пушки. Ладно, о прапорах потом. Сейчас для нас главное – касса сельхозинститута.

– Академии.

– Ну, академии. – Шотоев достал из кармана пиджака, аккуратно висевшего на спинке стула – ни одной морщинки не образовалось, – листок бумаги и ручку, золотой «гросс». – Значит, так… Ты у нас – самый неотразимый, самый молодой – самый, самый, в общем. – Он дотронулся до руки Пыхтина.

Пыхтин не выдержал, фыркнул весело.

– Ну и ну! Нет слов – душат слезы. Слова так и хочется списать на бумажку.

– Спиши, только не перебивай. Это невежливо – перебивать старших.

– Мама в детстве мало била, – вставил Бобылев.

– Твоя задача – найти в институте красотку, желательно, чтобы она работала в бухгалтерии, – и заарканить ее. От красотки требуется одно: сведения, по какому расписанию живет касса, кто ездит за деньгами, сколько человек и сколько привозят, как выдают деньги, какова сигнализация и так далее…

– Вопрос можно? – Пыхтин, как в школе, поднял руку.

– Можно.

– А зачем нам связываться с кассой, с помещением, если мы машину с деньгами решили брать на улице?

– На всякий, извини, случай. Вдруг придется брать все-таки в институте, в помещении? Вдруг что-то не склеится у нас либо у них? Тут надо прикидывать по формуле фифти-фифти, пятьдесят на пятьдесят… Брать кассу в помещении – это запасной вариант. Скорее всего, мы им не воспользуемся, но тем не менее он должен быть. Понятно?

– Так точно! – без улыбки, по-военному ответил Пыхтин.

– Тебе поручается следующее, – Шотоев перевел взгляд на расслабленного, с распустившимся, исковыренным оспинами лицом Рябого, – достать два дорожных знака. Один – «кирпич», второй – «объезд справа».

– А где я их достану? – неожиданно тупо спросил Рябой.

– Где хочешь! Украли, купи, сам смастери, закажи на заводе… Это твои проблемы. Но знаки должны быть. Ясно?

– Ясно, – нехотя пробурчал Рябой.

– Не слышу восторга в голосе.

– Все ясно. Знаки я украду, – сказал Рябой.

– Радости в голосе по-прежнему не слышно… Но теперь хоть что-то можно разобрать. Тебе задание, санитар. – Шотоев повернулся к Лапику, поморщился презрительно. Проверь все оружие. Чтобы у каждого ствола был глушитель. Громкая стрельба днем в городе нам совсем ни к чему. Хлопки должны быть, как у детских игрушек – чтобы мухи не пугались. Задача ясна?

– Угу. – Лапик покорно наклонил голову.

– Теперь драйверы. – Шотоев вначале посмотрел на Федорчука, потом на своего брата, на Кешу. – Казбек, тебе тоже придется посидеть за рулем, хороших водителей у нас не хватает.

Выходит, Кежа, он же Кеша, был не только Иннокентием, но и Казбеком.

– Раз надо – значит, надо. Считай, что я уже нахожусь за рулем. Проверьте машины. Моторы должны быть отрегулированы так, чтобы машина вылетала из-под зада: нажал на педаль газа и она – фью-ють!… По-самолетному. Аккумуляторы чтоб стояли новые, бензина было под завязку, под верхнюю нарезку пробки.

– Будет сделано, брат, – неторопливо произнес Кеша, – мы с Димой постараемся.

– Машины у нас будут работать как часы, – пообещал Федорчук.

– Они и так работают как часы, – сказал Кеша, – но будут работать еще лучше.

– Ну а мы с Юрием Георгиевичем, – Шотоев покосился в сторону Бобылева, – займемся отработкой деталей операции. За нами, как говорили во времена недоразвитого горбачевского социализма, – общее руководство. – Шотоев потянулся к пиджаку, достал из бокового кармана еще один платок, вытер руки. Понюхал пальцы. – Стойкий дух дичи не выветривается. Так будет всегда.

– Вымой руки хорошим мылом – будешь благоухать пуще прежнего, – сказал Бобылев.

Шотоев вытер руки еще раз, хотел выбросить второй платок, как и первый, в тарелку, но передумал, скомкал его и пробормотал тихо:

– Пойдем перекинемся парой слов.

Бобылев молча поднялся со стула.

У Шотоева имелся отдельный кабинет – угловая светлая комнатка с простым столом, стоящим у стены, и большим настенным календарем, на котором был изображен величественный парусник, освещенный слабым северным солнцем. На пол была брошена старая вылезшая медвежья шкура, которая, несмотря на лысые проплешины, придавала комнате обжитой вид. Здесь же стояли и два глубоких, с широко расставленными низкими ножками кресла.

– Садись. – Шотоев указал пальцем в одно из кресел. Из стола достал бутылку коньяка. – Что положено кесарю – не положено слесарю. Будешь?

Бобылев отрицательно покачал головой:

– Не с руки как-то.

– Ну смотри. А я малость глотну. – Шотоев отхлебнул прямо из горлышка, занюхал коньяк рукавом и сунул бутылку в стол.

– Ты насчет кассы принял окончательное решение? – спросил Бобылев.

– А почему бы и нет? Нам надо обязательно выйти на крупное дело. Хватит заниматься мелочевкой.

– Опасно. – Подумав немного, проговорил Бобылев, помял пальцами левое, мясистое, смешно оттопыренное ухо, потом помял другое ухо и пожаловался угрюмым тоном: – В сон клонит, совладать с собой не могу.

– Погода такая… К зиме. Скоро совсем паршиво станет. А что – если помять уши – помогает?

– В ушах много нервных окончаний. Массаж бодрит, разогревает.

– Значит, ты считаешь, что брать большую кассу – опасно? – Шотоев, покряхтев немного, уселся в кресло напротив.

– Без предварительной подготовки опасно, – уточнил Бобылев. – Нам неплохо бы еще пару надежных людишек притянуть к делу. А?

– Это по твоей части. Займись!

– Займусь, – пообещал Бобылев.

– Для начала нам все равно надо тряхнуть какого-нибудь богатого дурачка, – сказал Шотоев, – чтобы народ не застаивался.

– За этим дело не станет. Адреса есть. Что же касается кассы, ты пойми, Султан, у хорошей кассы надежная охрана стоит, коблы со стволами, организация, которую мы можем не одолеть… Мы же будем иметь дело с государством. Я, например, раньше никогда не играл с государством в азартные игры.

– Я тоже, – сказал Шотоев, – только государства-то того уже нет. То, что есть ныне, – не государство. Обычная творожная масса, в которую натыканы бумажные демократические флажки.

– Есть не только бумажные флажки, – добавил Бобылев, – есть целые флаги.

– Что ты предлагаешь?

– Не спешить. Предлагаю также купить пару торговых киосков, поставить их в городе – пусть там крутится товар, пусть жирок капает в таз.

– Об этом я тоже подумываю. Нам во всех случаях жизни нужна легальная отмазка. Мы – нормальная контора, занимаемся тем, чем занимается вся Россия, – торгуем… Киосками я займусь сегодня же.

– И товаром, – подсказал Бобылев.

– Естественно. Киоски не могут стоять пустыми, это будет слишком подозрительно.

– И люди, люди, Султан. Нам еще нужны люди. Особенно для кассы… Чем больше будет людей – тем лучше.

Шотоев, прерывая собеседника, нервно замотал в воздухе пухлой, покрытой черным волосом рукой.

– Мы же договорились… Ты подбираешь людей, – ты, а не я, – а я их оформляю.

Бобылев вздохнул, нагнулся, помял пальцами волос, вылезающий из медвежьей шкуры, покачал головой.

– Чего смотришь? – не выдержал Шотоев. – Этой шкуре лет тридцать, не меньше.

– Меньше. Не более десяти лет. Обработана слишком кустарно – мукой, без дубителей, потому и облезает. – Бобылев выдернул из шкуры несколько ворсинок, рассмотрел их. – Не наш медведь. Из Сибири привезен. Либо вообще с Камчатки.

– Вполне возможно, – качнул головой Шотоев, – но, согласись, не будь здесь этой драной шкуры, у комнаты был бы совсем голый вид.

– Шкуры всегда украшали жилье. Одно плохо – дух от них тяжелый. Слабые люди, особенно женщины, задыхаются.

– Но женщин у нас пока, слава аллаху, нет. – Шотоев подумал о Цюпе, насмешливо сузил глаза…

– А в палатках кто будет работать? Надо баб искать.

– Мужчины тоже работают, – сказал Шотоев. – Куда ни глянь – всюду молодой хлам с университетскими значками. Торгуют водкой, губной помадой, вазелином и «сниккерсами». Получается это у них очень даже успешно.

– Но все равно лицо всякой торговли – женщина. – Бобылев скатал медвежьи волосы в крохотный пружинистый комочек, швырнул его в пепельницу. – А насчет медведя… Надо бы в горы собраться, там завалить мишку. Шкуру – отдать на завод, пусть там выделают мишку. Совсем другой коленкор будет.

– Сейчас-то на медведя еще рано, наверное?

– Сейчас рано, мишка пока орехи с жёлудями трескает, но скоро заляжет в берлогу, вот тогда сковырнуть будет в самый раз.

– Знакомства с егерями у тебя есть?

– Кое-какие есть. – Бобылев покосился в окно, на серую тяжелую ветку, украшенную несколькими полузасохшими крупными листьями, вздохнул: – У меня отец когда-то егерем работал.

– У тебя отец еще живой? – удивился Шотоев, запоздало сообразил, что вопрос его бестактен, может обидеть Бобылева, но тот не обратил на бестактность никакого внимания, ответил спокойным, хрипловатым невыразительным голосом:

– Живой.

– Ты никогда о нем не говорил, поэтому я так и… – Шотоев сделал рукой несколько скачущих сложных движений, – в общем, извини, если задел тебя…

– Нет, не задел.

– Когда пойдешь на медведя – возьми меня с собой.

– Договорились.

– Ружье мне надо покупать? Сейчас появилось много хороших ружей. «Ремингтон», «винчестер», «маверик»…

– Не надо. У отца есть пара убойных берданок – с армейским карабином только могут сравниться.

– Берданка – это старое оружие.

– Старое, Султан, не значит плохое.

– Да потом, оружие, как женщина, должно принадлежать одному человеку.

– Купи «винчестер», в конце концов. Семизарядный… Если, конечно, тебе деньги некуда девать.

– Но лишнее ружьишко-то никогда не помешает?

Бобылев, продолжая смотреть в окно, на неподвижные печальные листья, уже мертвые, – их ничто не может оживить, – потянулся с ленивым хрустом, зевнул, помял пальцами уши.

– Спать хочется.

– Пойди в красный уголок, всхрапни немного.

Красным уголком они по старой советской памяти называли комнату отдыха, где стояли две тахты, застеленные новыми шерстяными пледами, а на тумбочке красовался двухкассетный магнитофон «Панасоник», привезенный Шотоевым из Москвы.

– Когда думаешь взять большую кассу? – спросил Бобылев.

– Где-нибудь через месяц.

– У тебя, Султан, к милиции ведь подходы имеются… Есть там свой человек?

– Есть, – нехотя ответил Шотоев.

– Что там, в ментовке, говорят про убитого гаишника и двух этих самых… автовладельцев?

– За этим я слежу очень внимательно. И информатор мой следит…Представь себе – ничего. Тихо, как в детском саду после дизентерии.

– Что, даже никто не колыхнулся? Ни один начальник при полковничьих погонах не почесал себе носа?

– Представь себе.

– Быть того не может! – Бобылев не сдержался, удивленно вскинул брови.

– Как видишь – может.

– Даже обидно. Заелись менты! Совсем мышей не ловят.

– Это хорошо, что не ловят. А потом, чего ты удивляешься? При нынешнем беспределе, когда взрывают троллейбусы, вагоны метро, междугородные автобусы, самолеты, когда мертвые каждый день ложатся штабелями на асфальт, вряд ли какой-нибудь старший лейтенант Пупкин и сержанты Попкин и Пипкин будут воевать с нами. Не до того!

– Дожили власти!

– Властям на все наплевать. Клич брошен, из самой Москвы прилетел: «Воруй, ребята!» Вот они и стараются. А милиция – в первую очередь, поскольку милиционеры всегда, еще в совковую пору, имели нечистые руки, хотя и считались представителями власти.

– Выходит, тихо, как в склепе?

– Тихо.

Это действительно было хорошо: если в милиции не бьют тревогу, не суетятся, не выстраивают на дорогах кордоны – значит, все в порядке. Милиция стала другой. Впрочем, она и в горбачевскую перестроечную пору была другой, уже тогда давала сбои и работала на тех, кто платил больше. Да потом, старых опытных сыщиков постарались из милиции убрать – под видом их неблагонадежности, верности старым идеалам, – на место их поставили благонадежных демократов, у которых в каждом глазу было нарисовано по трехцветному флагу.

Эти ребята и постарались превратить милицию в общество любителей зеленых купюр. Члены этого кружка могут и любое уголовное дело закрыть, и из тюрьмы кого надо выпустить, а какого-нибудь невиновного дурака, если он мешает, определить на освободившееся место.

Таковы правила игры, принятые нынешней властью. И чем дольше эти правила проживут, тем лучше. Но самое лучшее – это чтоб милицейские погоны видеть только в музее, под стеклом на витрине…

Раз в милиции тихо, раз шотоевский наводчик молчит – значит, все в порядке, можно продолжать работу дальше.

Бобылев молчал. Шотоев тоже молчал: он прикидывал, где же лучше поставить торговые палатки? По деньгам, которые они сейчас имели, палаток можно было ставить не две, а пять.

Но куда их определить? Город хоть и большой, но слишком уж разбросан, в нем много мертвых мест, где не то чтобы палатку – сортир даже не поставишь: никто никогда туда не заглянет…

Вокзалы – железнодорожный и автобусный, – заняты, там своих торгашей, прикормленных, полным полно, палатка гнездится на палатке, аэропорт тем более занят и находится в таких жестких руках, что у Шотоева нет ни одного шанса туда протиснуться – взорвут вместе со всеми палатками, машинами и товариществом с ограниченной ответственностью.

Лицо у него приняло обиженное выражение – незнакомое, раньше кавказец никогда не выглядел так, Бобылев это выражение засек, подивился про себя, но вида не подал. Лишь зарубку в мозгу сделал: чеченец этот тоже, как и всякий другой человек, слаб, – и наверняка наступит в их общей жизни момент, когда этой слабостью придется воспользоваться.

Лицо Шотоева прояснело, в глазах появились обрадованные блестки, он глянул в упор на Бобылева, и тот быстро отвел взгляд в сторону. Внутри появилась досада, что Шотоев поймал его, ухватил взгляд рукою, наступил на ногу, но эта длосада была недолгой.

А Шотоев, кажется, нащупал место, где можно поставить две или даже три палатки. Это – центральная городская больница, в которой раньше лечились партийные тузы, а сейчас поправляют здоровье новые русские. Шотоев был знаком с заместителем главного врача – жадным до денег человеком средних лет, говоруном и любителем симпатичных медсестричек.

Палатки, которые стоят на территории любой больницы, даже далеко от центральной, в самих больничных корпусах, обычно приносят повышенный доход. Это Шотоев знал по Харькову, по Чимкенту и их городским больницам, где ему довелось лежать. Простая вода, какая-нибудь «Вера» или ключевая, набранная в лесном источнике, тоник фирмы «Швепс» и обычный малиновый напиток, разведенный из порошка, стоят в больнице в полтора раза дороже, чем в городе. Шотоев поднялся из кресла.

– Я, кажется, знаю, где мы поставим наши палатки, – сказал он.

– Где?

– Позже скажу. Вначале надо договориться. Когда договорюсь, тогда и скажу.

Через несколько минут Шотоев уехал. Достойных больниц в Краснодаре было несколько, самая главная располагалась в новеньких, пахнущих строительным раствором корпусах, – как ни странно, едкий запах медицинских снадобий не мог одолеть этот крепкий дух, – в ней Шотоев и рассчитывал закрепиться.

Заместителем главврача в этой больнице работал знакомый Шотоеву человек – Аркадий Аркадьевич Ривкин, улыбчивый, золотозубый, благоухающий французским парфюмом; Шотоев быстро нашел его кабинет, постучал в дверь.

– Войдите! – разрешил властный сильный голос.

Шотоев вошел. Кабинет у Ривкина был просторный, в картинах – преобладала акварель, виды Туапсе и Джубги, морских камней, гор и кружевнистого прибоя, картины были плотно развешаны на стенах, почти впритык друг к другу, как на выставке, где мало места и каждый квадратный сантиметр площади очень дорог; мебель в кабинете стояла современная, дорогая.

– Ба-ба-ба! – забасил Ривкин, поднимаясь с места. – Кого я вижу!

– Здравствуй, мой дорогой Аркадий! – Шотоев шагнул к Ривкину, легонько обнял, приложился щекой к его щеке. – Давно не виделись!

– Да уж… Со времен Полтавы и покоренья Крыма. Я, честно говоря, думал, что ты в Чечне находишься, каким-нибудь полком у Дудаева командуешь…

– Нет, война – это не для меня. Я – человек штатский, мирный, даже автомат на плече носить не умею.

– Ну и слава аллаху, что ты здесь, а не там. Там, я думаю, и без тебя, Санечка, разберутся. – Ривкин звал Султана Шотоева Санечкой и было сокрыто в этом имени что-то домашнее, теплое, Шотоеву показалось даже, что уменьшительное «Санечка» пахнет горячими пирожками, так памяными по школьной поре. – Нечего там тебе, дорогой, делать. Я правильно говорю?

– Правильно.

Ривкин подошел к большому лакированному шкафу, изнутри задернутому шторками, распахнул его. В шкафу стояли бутылки. Много бутылок. Чего тут только не было! Виски разных сортов от «баллантайза» и «Джонни Уокера» с красной и черной этикетками до дорогого «Чиваз Регала», водка от шведского «абсолюта» до обычной пшеничной «На троих», производимой в Карачаево-Черкесии, коньяки не менее двенадцати марок, вермуты «Мартини» и ликеры разных фирм – лимонные, перечные, смородиновые, стояли даже две пузатые, похожие на черные ядра бутылки «уникума» – венгерского бальзама.

– Чем тебя угостить?

– И сколько же тут бутылок? – Шотоев, еле сдерживая изумление, обвел рукой алкогольное богатство.

– Не знаю, не считал. Штук двести, наверное.

– Ничего себе коллекция!

– Все – подарки.

– Ты же зам главного не по хирургической части, насколько я знаю, а по хозяйственной…

– Главный хирург больницы передо мною – тьфу, – сказал Ривкин, – плюнуть и растереть. Для того чтобы лечь в больницу, на тот же хирургический стол, к кому идут, как ты думаешь? К нему или ко мне?

– Думаю, что к тебе.

– Правильный ответ. И в зубах обязательно держат посудину с яркой этикеткой. Выбирай любую. За правильный ответ я угощаю.

Шотоев выбрал бутылку «Джонни Уокера» с черной этикеткой.

– Молодец, знаешь толк. Блэк лейбл выбрал, – похвалил Ривкин. – А теперь садись, рассказывай, с чем пришел?

– Не люблю слово «садись», – рассмеялся Шотоев, – его и так можно понимать и этак. Ты это слово, наверное, тоже не любишь?

– Не люблю. – Ривкин, как и Шотоев, тоже рассмеялся. Смех у него был дробный, ликующий, чувствовалось, что этот человек обожает жизнь, доволен собою и своими успехами, знает вкус в еде, в питье и одежде, и со словом «садись» знаком только с одного бока – с бытового. Но жизнь, она ведь такая, что в ней всякое может случиться. Все течет, все изменяется…

Шотоев сел в кресло, подкинул в ладони бутылку «Джонни Уокера».

– Когда напиток хороший, его даже в руке приятно держать.

– Так оно и есть.

– Дело у меня вот какое… Сложного в нем ничего нет, но пошурупить немного мозгами надо.

– Можем пошурупить вместе.

– Как ты отнесешься к тому, если я у тебя на территории больницы поставлю пару-тройку торговых палаток?

– Как отнесусь? Пока не знаю.

– Больным ведь все время требуется что-нибудь купить – то кефир, то бритвенный прибор, то губную помаду, то пакет сока, то бутылку водки…

– Водку нельзя! – Ривкин мелко и радостно засмеялся.

– Но ведь больные – живые люди… А выходить в город, скакать на одной ноге за три-четыре квартала – это же неудобно… негуманно, Аркадий.

– Одноногих у нас – раз, два и обчелся.

– Я имею в виду, что всякий больной человек – это всегда усеченное здоровье, уполовиненное… Если две ноги уполовинить – получится одна, так и со здоровьем. А больным твоим надо создать комфорт, они должны знать – если чего-то нет в тумбочке, это можно купить за дверью, в палатке. Согласен?

– В общем, да.

– Тогда повторяю вопрос: как ты относишься к моей идее?

– Я же сказал: пока не знаю.

– Почему?

– Если ты мне выложишь за каждую палатку по пятьсот долларов – я не соглашусь, если заплатишь две тысячи, скажу: «Я – одобрям-с!»

– Две тысячи – за все?

– Две тысячи – за каждую!

– Стари-ик, мы же давние друзья…

– Дружба дружбой, а картошечка врозь. Это еще в Великую Отечественную войну так было установлено. Имей в виду: если бы ты не был давним моим корефаном, я бы с тебя не две тысячи взял за каждую точку, а пять.

– Ну давай хотя бы на полутора тысячах сойдемся.

– Не-а. – Ривкин немо потряс ладонью, будто ухватился рукой за горячую сковородку. – Народ не поймет. У меня же и начальство есть, а оно тоже имеет хорошее зрение. Понимаешь меня?

– Увы, более чем…

– А уж об аппетите я не говорю.

– Значит, «сконту», как это принято у итальянцев, мне не получить?

– Не-а, – доброжелательно произнес Ривкин, снова рассыпался дробным радостным смешком.

Скидку Шотоев все-таки получил, иначе он не был бы Шотоевым: сошлись на тысяче семистах пятидесяти долларах, меньше Ривкин брать не мог.

– И то лишь ради тебя, – сказал он на прощанье Шотоеву, – другому пришлось бы заплатить по пять штук «зеленых» и ни цента меньше… К больнице давно подбираются коммерсанты, стараются закинуть свой бредень, да я не даю. Ты – первый, кому это удалось.

Шотоев улыбнулся скромно – не верил он Ривкину. Расплатился деньгами, взятыми в квартире Попондопуло. Деньги никакой кровью не пахли. Они вообще ничем не пахнут. От них лишь исходят токи благополучия, а аромата – никакого.