Далеко от Москвы, в тихом южном городе в этот же вечер под ясным черным небом, украшенным крупными зеленоватыми звездами, также сидели двое, разговаривали друг с другом, иногда умолкали, слушали звуки ночи, улыбались, им так же было хорошо и покойно, как и Ларисе с Ивановым.

Стол был вынесен на открытое место, так, чтобы можно было лицом, пальцами, кожей поймать легкий ночной ветер, прилетающий с недалекой, обмелевшей по осени Кубани, – в городе уже несколько дней стояла жаркая, как летом погода, ну будто не глубокая осень была, а начало июня… Земля под ногами размягченно плыла, асфальт днем делался жидким, в него проваливалась нога, в воздухе плавали длинные, посверкивающие свежим серебром нити – паутина ушедшего полтора месяца назад бабьего лета.

– Галочка, вы хорошо знаете психологию мужчины? – спросил Шотоев у своей собеседницы – женщины яркой и дорого одетой, явно хорошо понимающей, что такое жизнь и каких сюрпризов от нее можно ожидать.

– Ну-у… Скажем так – более-менее. Догадываюсь, но не знаю. А что?

– Любопытно сравнить наши знания. Говорят, что мужчину, в отличие от женщины, раскусить очень нетрудно, даже – самого-самого… С головой Омара Хайяма, скажем так, или Шекспира. А вот женщину понять очень тяжело – очень, вывести же точную формулу ее поведения вообще невозможно. Считается, что этого не удалось сделать ни одному писателю, ни одному мыслителю – даже самым великим… Ни имаму Шамилю, ни Льву Толстому, ни Эйнштейну – никому!

– И зачем же это вам нужно? – Галина Цюпа старалась держаться с Шотоевым на расстоянии, на «вы», подняла бокал с черным вином, в котором поблескивали игривые искры, отпила немного. – Если бы вы изучали психологию женщины, я бы поняла, зачем это вам нужно… – она оборвала фразу, улыбнулась, – но вы для чего-то изучаете психологию мужчины… Для чего?

– Галочка, у меня же большое предприятие, одних только заместителей пятнадцать человек, – сообщил Шотоев, даже не поморщившись, на голубом глазу.

– Пятнадцать? – удивленно преспросила Цюпа. – Пятнадцать заместителей?

– Сейчас скажу точно. – Шотоев немо зашевелил губами, считая про себя подопечных: – Бобылев, Пыхтин, Федорчук, Кеша – мой брат, оружейник, он же по совместительству зам по медицинской части, занимает две должности… – Он наклонил голову, воскликнул громко: – О, главбуха упустил! С главбухом будет шестнадцать.

– Ого! – восторженно всплеснула рукой Галина. – Так вы, выходит, миллиардами ворочаете?

– Пока миллиардами, Галочка, но скоро будем ворочать триллионами. – Шотоев вскинул указательный палец, обвел им пространство над головой, синие глаза его довольно сощурились, в полусжиме губ мелькнула тусклая бель зубов. – А чтобы управлять этой дикой дивизией, надо хорошо знать психологию каждого индивидуума, ибо каждый из них – штучный товар, маленькая ракетная установка, конвейер, завод. – Шотоев снова очертил над головой круг, глянул вверх, в черное, усыпанное севом звезд небо.

Галя тоже посмотрела вверх, улыбнулась чему-то загадочно.

– Чему улыбаетесь, Галочка?

– Да вот… Думаю.

– О чем? О том, что я сказал?

– Об этом тоже.

– Ну и?..

– Вообще-то, у женщины можно спрашивать совет, как распрощаться с надоевшим мужчиной, как раскрутить его в ресторане или в постели на крупную сумму, – на все это женщина может дать ответ, но вот насчет психологии… Мужчина – существо, как мне кажется, еще более загадочное, чем женщина.

– Ошибочная точка зрения. Типично женская.

– Может быть, я не отрицаю, но каждый из нас дает оценки, исходя только из своего опыта, из того, что было в нашей собственной жизни. Женщина в одинаковой степени и любит и ненавидит мужчину. И что перевешивает в тот или иной момент, то и побеждает: скандал или милая любовная сцена, кухонная свара или душевное воркование в беседке. Знаю, что если хочешь отвадить от себя мужчину, покритикуй его недостатки или попроси побелить на кухне потолок – результат будет ошеломляющий.

– Неужели?

– Ручаюсь. Такой же эффект даст и фраза: «Что-то от тебя, друг любезный, плохо пахнет…» Или: «Чего это у тебя живот, как у беременной бабы, обвис до самых колен?» Но самое безотказное средство – попросить, чтобы мужчина на тебе женился. Восемьдесят процентов мужчин исчезает тут же, незамедлительно, без всяких объяснений, без «до свиданья» и «спасибо», и никогда уже не возвращается. В общем, способов есть сотни: можно попросить деньги, можно заплакать, можно запеть в постели, можно сравнить мужчину с прежним любовником – результат будет тот же самый. Исходя из всего этого и следует, по-моему, составить объективный портрет современного мужчины.

– Мда-а, – весело протянул Шотоев, – вы, Галочка, очень знающий и очень опытный человек.

– Вряд ли. Все познается в сравнении.

– Мужчин у вас было много? – спросив Шотоев, даже не подумав о том, что задает неприличный вопрос, запоздало спохватился, но делать уже было нечего – птичка вылетела.

Он полагал, что возникнет неловкая пауза, но паузы не возникло, Галина лишь отрицательно качнула головой:

– Нет. Я не из тех женщин, которые любят количество, я люблю качество.

– Браво, Галочка. – Шотоев неспешно похлопал в ладоши. – Насчет мужчин мне все понятно.

– Все?

– Ну не все, скажем, а кое-что, но этого достаточно, чтобы управлять своими шестнадцатью заместителями.

Галина тихо и загадочно улыбнулась, глянула в одну сторону, потом в другую – столы вокруг уже были пустые.

– Это что же, в ресторане никого, кроме нас, не осталось?

– Ну почему же? А официанты? И вообще это не имеет никакого значения. – Шотоев сделал красноречивый жест, словно бы кого-то отпихивал, отодвигал от себя – вот только кого?

На лбу у него возникла упрямая вертикальная складка, брови сдвинулись, глаза сжались, будто он выглядывал в щель, интересуясь, чем же чужая жизнь отличается от его собственной, пальцами ухватил кусок начавшей черстветь лепешки, смял, скатал небольшой сероватый колобок.

Он думал. Думал о том, что жизнь тем и хороша, что в ней можно менять образы, портреты, – не меняя внешности, быть героем и быть никем, – иногда и такое нужно, «быть никем», чтобы раствориться в толпе, стать неприметным, охотником, а через какой-нибудь час или полтора сделаться дичью, подманивать к себе человека с ружьем, с одним своим собеседником играть одну роль, с другим другую, с третьим третью… Шотоев не выдержал, вздохнул: жизнь многообразна. Собственно, тем она и хороша, что такая, от однообразия ведь запросто можно свихнуться.

Все, что они делали у себя в «товариществе» – Бобылева с компанией он продолжал величать товариществом, некой коммерческой организацией, призванной, как записано в уставе, «делать все, чтобы жизнь людей становилась лучше» – он улыбнулся, вспомнив угрюмый взгляд Бобылева, его твердый рот и руки, тянущиеся к чужому горлу, – было лишь прикидкой, мелочью, подготовкой к большим делам.

Пара убитых бизнесменов, комитетский чиновник с заморской аппаратурой в доме – это пустячок, примерка, пора переходить на крупные дела. Например, взять в день получки кассу сельхозакадемии – огромного предприятия, где люди выстраиваются в километровые очереди, чтобы получить зарплату. В день получки туда привозят не менее двух мешков денег.

Да, может, и не два мешка, а значительно больше, деньги ныне не то, что раньше, зарплату тоненькими стопками уже не выдают – выдают килограммами, километрами, кубами, как когда-то в старой России, при Керенском. Керенки тогда печатали, словно туалетную бумагу – рулонами.

Взять бы эти мешки прямо в кассе – и на пару месяцев лечь на дно, затихнуть, потом деньги на машине вывезти в Ростов либо в Москву и обменять на доллары. Пара таких удачных операций – и их «товариществу с ограниченной ответственностью» можно смело пускаться в любое закордонное путешествие на долгие годы – хоть в турецкий рай, в какую-нибудь Анталью или милый сердцу городок Кушадасы, расположенный на Эгейском море, хоть на Канары с Маврикием… Денег этих хватит лет на десять. А потом, по истечении некоего срока – организовать новое «товарищество».

Можно взять кассу оборонного завода – денег там окажется не меньше, чем в академии. Одно плохо – проникнуть на завод труднее, чем в академию либо в институт, где двери никогда не закрываются и в них заходят все кому не лень.

Одни заходят по делам, другие погреться, третьи… Шотоев не удержался, вновь растянул губы в улыбке – ежу понятно, зачем приходят третьи.

– О чем вы думаете? – спросила Галина. – И улыбка такая… – она подняла голову, глазами поймала далекую яркую звезду, рот у нее насмешливо дрогнул, – скажем так – загадочная.

– О жизни, Галочка, думаю, – не замедлил отозваться Шотоев, – о том, почему жизнь наша такая: с одними ласковая, с другими невероятно суровая.

– Ну, хоть и считается, что жизнь наша похожа на зебру – то белая она, то черная, я не думаю, что вам надо обижаться на нее.

– Как сказать, как сказать… Я – человек, который сделал себя сам. Без посторонней поддержки. А без поддержки стоять на ногах трудно. Особенно в молодые годы.

На столе появлялись новые блюда, постояв немного, они исчезали, к некоторым из них Шотоев с Галиной даже не притрагивались, на их месте возникали новые тарелки – этот конвейер вкусной еды был неостановим, ему не было конца.

– Горцы, оказывается, любят вкусно поесть, – произнесла Галина с понимающей улыбкой.

– Горцы любят вкусно пожить, – так же с улыбкой ответил Шотоев, – а вкусно поесть – это лишь составляющая часть «вкусно пожить». Согласны, Галочка?

– Ну-у… Разве можно с этим не согласиться?

– Вот за это давайте и выпьем. – Шотоев вытащил из ведерка с влажно захрустевшим, совсем уже размокшим льдом бутылку шампанского, с которого, словно старая шкурка, сползла отклеившаяся этикетка, и поморщившись пощелкал пальцами.

У столика мигом возник человек с пластмассовыми посеребренными газырями, в кубанке и мягких сапожках, на которых звякали шпоры, по-солдатски вытянулся:

– Чего-с прикажете?

У официанта было отдутловатое лукавое лицо, глинистого цвета глаза полуприкрыты мощными веками. «Вор, – холодно отметил Шотоев, – из породы людей, что привыкли тащить все подряд, не разбираясь, – кусок мяса с кухни, пятьдесят тысяч рублей, нечаянно высунувшиеся из кармана клиента, пакет пряников из магазина, – на физиономиях таких людей всегда можно обнаружить некий штамп…»

– Бутылку холодного шампанского, свежего… «Абрау-Дюрсо». Желательно с неотклеившейся этикеткой.

– Если «Абрау-Дюрсо» еще осталось, – неуверенным и одновременно многозначительным тоном пробормотал официант.

– Осталось, осталось… Я ваши запасы знаю лучше вас. Если не найдете, то пусть ко мне подойдет старший администратор.

– Слушаюсь. – Официант покорно наклонил голову в нарядной кубанке.

– Вот-вот, слушайся, – сказал ему Шотоев, – и повинуйся, чтобы деньги в кармане водились.

Официант исчез стремительно, будто увидел ствол пистолета, смотревший на него из-под накрахмаленной скатерти.

– Строгостью, оказывается, можно добиться не меньше, чем деньгами.

– Не люблю таких, – сказал Шотоев. – Очень ненадежные люди. Улыбается мило, липко, сладко, хоть чай пей без сахара, а за спиной держит ножик.

Галина, с интересом сощурив глаза, посмотрела вслед официанту, но рассмотреть ничего не успела – слишком хорошую скорость тот набрал, по-рыбьи виляя корпусом, унесся по вкусно хрустящей щебеночной дорожке в буфет и будто бы растворился в темноте.

– Однако, – сказала Галина, – философия довольно жесткая.

– У нас жизнь жесткая, Галочка. А философия, она всегда совмещалась с жизнью.

– Но зато какой точный у вас глаз… По части знаний человека.

– Спасибо, – сказал Шотоев, на лице его возникла расслабленная улыбка. – Если бы не этот глаз, да не ватерпас, знаете, сколько раз мне бы уже пришлось лежать в могиле?

Официант сработал, словно механический человечек в фильмах Диснея, передвигающийся со скоростью света – через несколько секунд он снова возник у столика Шотоева и Галины. Из задымленного холодного ведерка торчала серебряная головка бутылки.

– Как вы и просили – «Абрау-Дюрсо». С неотклеившейся этикеткой.

– Открывай! – скомандовал Шотоев.

Хлопнула пробка, из тугого стеклянного ствола вырвался горький белесый парок, в воздухе вкусно запахло шампанским. Официант наполнил два бокала и исчез так же стремительно, как и появился.

– Во носится, – заметила Галина, – как намыленный!

– Странно, странно, – подозрительно пробормотал Шотоев, глянул под стол.

– Вы чего? – спросила Галина и тоже глянула под стол.

– Мне кажется, тут встроен жучок и нас слушают…

– Мы не говорили ничего такого, что представаляло бы кому-нибудь опасность. Скажем, губернатору Краснодарского края или Ельцину в его Кремле…

– Ельцин и губернатор нашего края – это совсем другое государство и иные облака, Галочка. Мы в той стране не живем и летаем гораздо ниже.

– Что ж, вас, как всякого бизнесмена, должны прослушивать. Было бы оскорбительно и странно, если бы вас не прослушивали. Вы ведь считаете себя бизнесменом?

– Считаю.

– Крупным бизнесменом?

– Ну-у… Во всяком случае, немаленьким, – помедлив, ответил Шотоев.

– Вот к вам и внимание соответственное.

Шотоев засмеялся.

– Чего смеетесь?

– Да чудно как-то получается. Вроде бы хвалю сам себя. Будто все это, – он небрежно оттянул лацкан дорогого пиджака от Версаче, каких в городе было всего два – привезли на вещевой аукцион и с бешеной помпой, за большие деньги продали, – вот это, – он потрогал пальцами воротник темной шелковой рубашки, привезенной из Франции, из магазина самого Пьера Кардена, – или это, – он хлопнул себя по ноге, по плотным шелковым брюкам, – совсем ничего не говорит… А ведь все это, вместе взятое, по цене равно хорошему автомобилю.

– То-то, я смотрю, вы мне нравитесь все больше и больше. – Взгляд Галины вновь сделался оценивающим, он у нее постоянно приобретал цепкое оценивающее выражение, и Шотоев ощущал его чуть ли не физически, каждый раз засекал, но, странное дело, неприятно себя не чувствовал.

Видать, каждому мужчине иногда бывает нужно, чтобы его оценили, как вещь, бросили на весы и подвели итог: «Стоит столько-то…» Про себя Шотоев знал, что он стоит дорого, – не сомневался в этом ни секунды.

Он поднял свой бокал.

– У меня есть принципиально новый тост, который еще никто никогда не произносил…

– Ну-ка, ну-ка, – Галина склонила голову к плечу, – интересно, интересно…

– За прекрасных мира сего, без которых жизнь становится пресной, как вареная фанера, за лучшую представительницу – самую красивую из всех живущих на свете женщин, – за вас, Галочка. – Шотоев стремительно и легко встал, вздернул руку, поднимая локоть на одну линию с плечом. – Офицеры пьют стоя, – объявил он, – а женщины – до дна!

Услышав тихий Галочкин смех, прозвучавший, будто награда, добавил:

– Локоть офицеры держат на уровне эполета… Иначе понижаются в звании.

Выглядел Шотоев картинно, лихо, будто гусар со старинного полотна, лицо его приняло довольное выражение. Такое выражение бывает обычно у победителей – людей, подчинивших себе мир.

Вдали, на скрипучей щебеночной дорожке появился человек – он словно бы вытаял из ничего, из темноты, и расслабленное довольное лицо Шотоева мигом подобралось, губы отвердели, он наклонил голову и показал Галине глазами на стол:

– Ну что, Галочка, хорошее шампанское надо обязательно заесть чем-нибудь вкусным… Можно фруктами, можно икрой, можно осетриной и – в дорогу!

Он засунул руку в карман пиджака, извлек оттуда лаковый, сшитый из змеиной кожи кошелек, извлек новенькую стодолларовую бумажку, кошелек положил на стол.

Банкноту свернул вдвое, поковырялся острым краем в зубах.

– Галочка, вам может быть, тоже дать американскую зубочистку?

– Давайте. Никогда не пробовала чистить зубы после обеда долларами, но, наверное, это лучше, чем чистить их чем-нибудь другим?

– Лучше, – подтвердил Шотоев, поднимаясь с места, встревоженно глянул в одну сторону, потом в другую, кругом было тихо, темно, одернул на себе пиджак. – Предлагаю установить традицию – раз в неделю ужинать в каком-нибудь ресторане… В Краснодаре сейчас появилось много хороших ресторанов.

К нему подскочил официант с развивающимися полами черкески, неся на подносе счет. Шотоев мельком глянул на бумажку и спросил спокойно и негромко:

– Сколько?

Официант назвал сумму.

– В чем платить, в зелени или в деревянных?

– Нам все равно.

– А мне тем более. – Шотоев повел взглядом в сторону кошелька, лежавшего на столе, проговорил неторопливо: – Отсчитай в деревянных, пять процентов добавь себе на чай.

Официант так и сделал.

– А в зелени надежнее… Но что выбрал, то выбрал, – сказал Шотоев на прощанье.

Из темноты снова вытаял человек – тот самый, который уже предупреждающе появлялся на дорожке. Шотоев спросил без особого удивления в голосе:

– Кеша, а ты что тут делаешь? Я же поставил двух шестерок на охрану, разве этого мало? Тебе, как генералу, не пристало сидеть в засаде.

– Да какой я генерал? – Кеша махнул рукой. – Через десять минут этот район будет прочесывать милиция. Надо уходить.

– А можно и не уходить. Мы – добропорядочные граждане, все документы у нас в порядке.

– Знаешь, брат, одну старую пословицу?

– Какую именно? Под все пословицы жизнь свою не подложишь.

– Береженого бог бережет.

– Верная пословица. Ладно, Кеша, поехали отсюда. Но мы еще вернемся… На белом танке есть шашлыки. – Шотоев подождал, когда Кеша оторвется от него и растворится в темноте, не поворачиваясь протянул руку себе за спину, в тот же миг в эту руку с крепкими пальцами и глубокой чашкой-ладонью, из которой можно было пить вино, ткнулась изящная наманикюренная рука Галины. – Не отставайте, Галочка!

– Кто это был? – полюбопытствовала Галина. – Странный человек, невидимый и неслышимый. Из темноты появился, в темноте растаял…

– Это охрана, – сказал Шотоев.

– Вас много народа охраняет?

– В этой ситуации – трое, – помедлив, сообщил Шотоев. Голос его звучал неохотно, словно бы он расставался с большой тайной.

– А вообще?

– Когда надо – гораздо больше. – Шотоев озабоченно махнул рукой, зорко огляделся по сторонам – было отчего озаботиться: ресторан-то пуст, они с Галиной – последние посетители, что делать тут милицейским ищейкам?

Видать, есть у местных стражей порядка какая-то цель, возможно, пронюхали они, что в винном подвале ресторана вместе с бутылками хранится десяток автоматов Калашникова и ящик гранат, возможно, сюда в ночи собирается нагрянуть компания воров в законе, а может, милиции давно не выдавали зарплату и она решила разжиться «деревянными» – детишкам на молочишко.

Он подошел к синему, новенько поблескивающему краской жигуленку, светящемуся, будто только что отчеканенный рубль – из числа угнанных, переделанных, – открыл дверь:

– Прошу!

– Все собираюсь спросить вас, да пороху не хватает: а чего машина родная, отечественная, не иномарка?

– Галочка, помилуйте, зачем мне иномарка, – добродушным тоном проговорил Шотоев, усаживаясь за руль и весело поблескивая в темноте белью крепких зубов, – зачем? Чтобы быть на крючке у местных гаишников, у милиции, у налоговой инспекции и полиции, которая у нас тоже налоговая, – все кому не лень обдирают людей с иномарками, как курей… Одни гаишники штрафами досмерти могут замучать. А с другой стороны, всякий владелец иномарки находится на приколе у мафии, – голос Шотоева не терял прежнего добродушного тона. – По их понятиям, раз имеешь иномарку – значит, ворочаешь большими деньгами. А раз ворочаешь по-крупному, то гони и деньгу крупную. Все удивительно просто и старо, как круговорот пива в природе.

– Неужели ГАИ обирает владельцев иномарок?

– А как же! Еще как обирает! За то, что рисунок на покрышках не тот, за то, что машина покрашена в серебристый или, как у меня, в синий колер, за то, что руль круглый, а не квадратный, за то, что физиономия у водителя не очень чисто выбрита, и так далее. Утром выезжаешь из дома с лопающимся от банкнот кошельком, вечером возвращаешься – кошелек пустой. Вместо денег – только писк и воздух.

– А если не давать?

– Э-э, Галочка, так не положено… На этот счет все поставлено на надежные рельсы – зубы вышибут и скажут, что так оно и было. Новая власть придерживается принципа: сам кормись и другим давай…

Шотоев дважды мигнул фарами, – подал сигнал охране, как поняла Галина, – с места дал вторую скорость, одолел небольшую асфальтовую дорожку, проложенную к воротам, и выехал на большак – широкую трассу, которая в этот час уже была почти пуста.

Люди боялись ездить ночью – на машины нападали, грабили их, водителей убивали, автомобили угоняли…

– Це-це-це, – удрученно поцецекал языком Шотоев, – что в мире творится!

– Вы чего?

– Ничего, Галочка, это я так.

Едва миновали ближайшую развилку, как из темноты с ревом выдвинулись крытые милицейские грузовики, – один, другой, третий.

– Вот они, голубчики, – пробормотал Шотоев с усмешкой.

– Какие голубчики?

– Милицейская облава.

– С чего бы это? – удивилась Галина, запоздало охнула. – Как в кино про войну и немцев. Тогда, в оккупации, тоже были сплошные облавы.

– Там были, Галочка, не только облавы, – Шотоев глянул в зеркало заднего обзора, засек слабо светящиеся фары второго автомобиля, на котором ехал Кеша со своими подопечными, и удовлетворенно наклонил голову.

В висках возникло признательное тепло – человек всегда испытывает благодарность по отношению к своим родственникам, пришедшим на помощь, – помассировал пальцами левый висок, потом правый, подумал, что напрасно молва утверждает, что родственники – худший вид знакомых… Возможно, в России так оно и есть, там от родственников добра не ждут, точнее, не всегда ждут, а вот на Кавказе наоборот: только на родственников и полагаются.

Полагаются на свою фамилию, на свой клан, на своих близких, держатся друг друга. Вот чем отличается русский человек от кавказца. Кавказцы собираются в круг, чтобы помочь соседу, который не справляется со своим хозяйством и плохо живет, русские же собираются в круг для иной цели – чтобы уничтожить богатого соседа: пусть живет так, как живут все.

На Кавказе человека поднимают до уровня, на котором находятся уважаемые граждане, в России же стараются таких граждан понизить до уровня всех. Чтобы никто не высовывался. Такие вот мысли вертелись в эту минуту в голове Шотоева.

– О чем вы думаете? – спросила Галина.

– Галочка, может, будем на «ты»?

– Будем, – поколебавшись немного, ответила та. – Хотя… хотя для этого надо выпить на брудершафт. Так, кажется, положено?

– Брудершафт – это м-м-м! – Шотоев с восхищенным мычанием поцеловал щепоть, сложенную из нескольких пальцев, вскинул руку в воздух. – А думаю я о том… – тут Шотоев не выдержал, улыбнулся, продолжая следить за тем, что происходило на дороге позади машины, – думаю, что самая лучшая машина для России – не «линкольн» длиной в полкилометра, не «роллс-ройс» и не «ягуар», самая лучшая машина – это старая «Волга». Знаете, такая бокастая, очень прочная, какие производили лет сорок назад. Металл у этих машин прочный, как танковая броня, на таран можно брать железнодорожный состав, а вот мост, ходовая часть – слабые. Это надо менять. Мотор поставить другой, от шести горшков и выше…

Галина не сразу сообразила, что под горшками Шотоев имеет в виду цилиндры, а сообразив, улыбнулась легко, удовлетворенно, словно бы поймала глазами далекий волшебный свет.

– Сделать ведущими колеса не только задние, но и передние, – продолжал свою речь Шотоев, голос его сделался мечтательным, – электроникой напичкать весь корпус от фар до багажника, заменить всю гидравлику и электроприводы, и тогда такая машина цены иметь не будет…

– Это же почти новый автомобиль…

– Не почти.

– Но вид машины, вид, – Галина невольно поморщилась, – это же позапрошлый век, нашествие Наполеона на город Смоленск.

– Да, у нас привыкли встречать по одежке, по внешнему виду, – согласился с ней Шотоев, – семьдесят с лишним лет встречали, а толку-то?

– Мда, и что делать?

– Как что? Жить! Главное, не суетиться, глубоко дышать, почаще доставлять себе удовольствие, смотреть по сторонам, да и вообще… Как говорят мудрые люди, надо спокойно сидеть на пороге своего дома, ожидать и тогда труп твоего врага обязательно пронесут мимо.

– Это кавказская истина?

– Кавказская. – Шотоев надавил на педаль газа, Кешина машина, шедшая сделом, отстала от него.

Черные шелестящие кусты, растущие на обочинах большака, начали стремительно проваливаться назад, будто подрубленные сильным ветром, уносились в темноту, растворялись в ней бесследно, небо, которое еще совсем недавно было украшено крупными чистыми звездами, теперь было покрыто грязным, подсвеченным снизу электрическим подбоем… В невысоких облаках вспыхивали тусклые огни, будто там шла неустанная колдовская работа, Шотоев глянул вверх и почувствовал, как к горлу стала подбираться противная, какая-то липкая тошнота.

Шотоев закрутил головой, освобождаясь от отвратительного ощущения и странного страха, также неожиданно навалившегося на него.

В чем было дело, он не мог понять, происходило нечто такое, что не было вообще подвластно ему.

…В эти минуты в городском аэропорту как раз приземлился самолет, пришедший из Москвы, на котором в Краснодар прибыл Игорь Иванов.

Он должен был прилететь много раньше, но из-за того, что Москву накрыл обложной туман, самолет долго не выпускали из Внуковского аэропорта, в результате Игорь приземлился в Краснодаре на пятнадцать часов позже, чем ожидалось.

Почувствовал ли Шотоев появление на здешней земле Иванова, либо тут было что-то иное, уже никто никогда не узнает. В следующий миг Шотоева отпустило, грязный подбой на облаках повлажнел, потемнел, ночь сделалась чище, звучнее, противные кусты, норовящие выскочить на дорогу, под колеса, сменились деревьями – грустными пирамидальными тополями, тихими и чуткими. Тополя стояли вытянувшись в струнку, будто солдаты на карауле – они оберегали дорогу.

– Вы, Галочка, никогда не задумывались о смерти? – неожиданно спросил Шотоев. Он уже забыл, что договорился перейти со своей спутницей на «ты».

– Нет. О смерти думать еще рано. – Галина зябко передернула плечами.

– Один человек сказал, что рано или поздно мы все прибудем в одну и ту же гавань.

– Истина старая, как мир. Кто этот человек?

– Кажется, Овидий. Но я не о смерти, а о страхе смерти. Страх смерти куда хуже ее самой, этой старой безносой дамы, ничего, кроме ржавой, с выщербленным лезвием косы, не признающей…

– Все мы начинаем умирать, едва родившись. Первый день жизни – это первый шаг к смерти.

– Я думаю вот о чем: судьба и смерть – подруги или враги?

– Конечно подруги.

– Они могут являться к человеку без предупреждения или нет?

– Думаю, что не могут.

– А как предупреждают, в чем это проявляется?

– Говорят, что каждый человек обязательно почувствует приближение своей смерти…

– У меня был один знакомый, Тофик Муртазов, его уже нет в живых… За день до смерти он смеялся, пел, плясал – ничего не чувствовал. А потом сгорел в несколько минут – обширный инфаркт. Дырка в сердце. Такая дырка, что ему разорвало не только сердце – разорвало грудь.

– Такое бывает?

– Ну-у… Иносказательно, конечно. Был еще Сергей Кугель, немец с Поволжья, его убили на охоте – случайно саданули в упор из ружья, будто по кабану, полголовы снесли. Тоже находился в веселом настроении, будто циркач, все смеялся и говорил, что у него глаза косят, стрелять с косыми глазами трудно, требовал, чтобы ему налили водки – глаза поправить. И ничего такого, что намекало бы на костлявую, не было – вот, мол, она стоит, пустым ртом щелкает…

– А ведь этих людей объединяет одно – все они перед смертью смеялись, – довольно точно подметила Галина. – Может, они не были счастливы так, как хотели казаться? Может, смерть для них была избавлением?

– Как люди живут здесь, мы знаем, но вот как они живут там, не знает никто.

– Не думаю, чтобы они жили хуже нас.

– Наверняка не хуже.

– Хуже, чем живем мы, жить нельзя, – неожиданно резко проговорила Галина.

– Возможно, возможно, – монотонно произнес Шотоев – он следил за дорогой, следил за зеркалом заднего вида, морщился – что-то беспокоило его, а вот что именно, понять не мог. Помял пальцами шею. – Больше всего мне жаль стариков.

– Мне тоже очень жаль стариков. Всю жизнь отдали советской власти, высоким идеалам, нашей не самой благополучной стране, а толку-то? Хорошо, если кто-то положит им в протянутую руку кусок хлеба, а если не положит?

– Глупая страна, глупые руководители. Впрочем, каждая страна достойна тех руководителей, которых она сама выбрала.

Тошнота, подступившая было Шотоеву к горлу, прошла, стало легче дышать, ночь на подъезде к городу сделалась чище, опрятнее. Шотоев начал думать о том, что с большой операцией тянуть больше нельзя, адреса предпринимателей, которых можно тряхнуть – вещь, конечно, хорошая, но предприниматели эти – мелочь пузатая в сравнении с кассой крупного предприятия… Лицо у него сделалось жестким и угрюмым.

Галина затихла, отодвинулась от Шотоева к двери, подтянула к себе ноги, обхватила их руками.

Что она ощущала в этот момент, определить точно не могла, – и не потому, что у нее не хватало на это слов, нет – это было какое-то странное незнакомое состояние, некая угрюмая невесомость, рождающая в душе что-то зябкое, сиротское, – Галина не выдержала и тонко, зажато вздохнула.

Шотоев словно бы очнулся, сделался прежним внимательным Шотоевым. Когда подъезжали к дому Галины, он заговорил как ни в чем не бывало, со вздохом:

– Люблю август в средней полосе России, но не такой, что полон дождей, ветра ревматизма и грибов, а тихий, светлый, совершенно безветренный, когда тепло солнечное бывает нежным-нежным, само солнце – очень ласковым, звуки все слышны необычайно далеко, а в голову приходят мысли о вечности. Небо в такие дни бывает легким, высоким, – тут Шотоев словно бы споткнулся о какое-то слово, застрявшее на языке, замолчал.

Галина шевельнулась на сиденье, протестующе махнула рукой:

– Августовское небо всегда бывает обманчивым и ничего общего не имеет с небом летним, но вот перед затяжными дождями обязательно выпадают теплые светлые дни, это верно. А еще в средней полосе России бывает бабье лето – также светлая и теплая пора… Но тоже – не лето, поскольку на улице уже сентябрь, в такую пору в голову обязательно приходят печальные очищающие мысли. – Галина невесомо погладила пальцами приборную панель, переключила разговор на другое: – Я была неправа, когда говорила, что неплохо бы иметь иномарку, эта машина тоже хороша.

Рассмеялся Шотоев, согласно наклонил голову, сделал рулем легкое движение, объезжая на скорости выбоину.

– И душу эта машина имеет добрую, – продолжила Галина, – сразу видно – принадлежит порядочному человеку…

Вновь рассмеялся Шотоев и так же, как и в первый раз, согласно наклонил голову. В темноте молодо блеснули белые зубы. Если бы Галина Цюпа знала, что на этой машине висит три трупа, не стала бы так говорить. Он представил себе, какое лицо было бы у дамы, если б она услышала правду об этом послушном, с хорошо отрегулированным мотором коне. Если машина заговорит, то очень многое расскажет…

«Да, расскажет… Такое расскажет, что…» – Шотоев вспомнил рассказ Пыхтина – тот был злой, голодный, но, несмотря на злость, какой-то вялый, голос хриплый, будто с «большого бодуна» – жестокого похмелья.

– Удача чуть не отвернулась от нас, командир, – сказал тогда Пыхтин. – Вначале нас засекли два ханурика, хозяин тачки со своим корешком, кинулись в погоню, потом попытались пришпилить нас кнопкой к менту… Но мы не дались.

Шотоев поинтересовался, всех положили или кто-то остался в живых?

– Всех, – вздохнув, признался Пыхтин.

– Ладно, – подумав, сказал Шотоев, – одним человеком больше, одним меньше – роли не играет… Спишем все на производственные расходы.

«Всем новым машинам, что появились у нас, надо будет дать прозвища. Как лошадям. – Шотоев приподнял руки на руле, проверяя, ведет колеса в сторону или нет, – машину не вело, мотор работал ровно, с так называемым сонным звуком, без натуги, лицо Шотоева размягчилось, и он с нежностью подумал о машине, как о живом существе: – Ласточка! Но Ласточкой ее называть нельзя – слишком уж не по-кавказски, слюняво, надо назвать проще и грубее… Баклажаном, например. А что, Баклажан – это хорошо. По окраске корпуса. Правда, баклажанами уже зовут толстобоките пузатые аэробусы, но одно другому не должно мешать: аэробусы в воздухе, а автомобили – на земле…» Он покосился на Галину.

Та сидела сжавшись, подтянув к себе ноги, с задумчивым лицом и озабоченными глазами.

– Что-то случилось, Галочка?

– Нет, – очнувшись, ответила Галина, – просто временами хандра какая-то наползает, ничего не хочется делать, тянет в сон, в душе – тоска…

– Тоска-то отчего?

– Завтра, например, надо идти на работу. Разве это не тоскливо?

– Тоскливо, – согласился Шотоев, отметил, что в полутьме кабины Галина красива какой-то особой, почти неземной красотой, сладкое щемление, возникшее у него в груди, переползло в живот и Шотоев невольно сглотнул слюну. – А может, Галочка, вы ко мне перейдете работать?

– Куда именно? – в голосе Галины прозвенели несколько серебряных ноток и угасли.

– В мое ТОО – товарищество с ограниченной ответственностью. Зарплатой не обижу, у вас будет много свободного времени, коллектив у нас слаженный… А, Галочка? Вы кто по профессии?

Галина неожиданно расстроенно махнула рукой.

– Специалист по трикотажным узелкам и заплатам. Я окончила институт легкой промышленности.

– Ну-у, это несколько не по профилю, но все равно придумать что-нибудь можно. Чтобы и на душе было весело и в руке тяжело…

– А в руке почему должно быть тяжело?

– Э-э-э! – Шотоев сделал типично кавказский жест – ну будто в анекдоте «Палто нэ надо!». – И недогадливая же вы, Галочка! Пачка денег, лежащая в руке, должна быть тяжелой.

Блеклое пятно лица, растворяющееся в сумраке кабины, увеличилось, приблизилось к Шотоеву, в следующий миг он ощутил около себя нежный сложный дух, к его щеке припечатались губы Галины – поцелуй был почти невесомым, но звучным.

– Спасибо! В наше время, когда все отворачиваются друг от друга, получить такое предложение – многого стоит.

– Мы обязательно продолжим этот разговор, – сказал Шотоев, сворачивая во двор Галининого дома и аккуратно, стараясь не зацепить днищем машины за кромку асфальта, форсируя яму, доверху наполненную водой.

На улице было сухо, во дворе тоже, но в этой яме, словно в лесном бочаге, подпитываемом снизу ключами, стояла вода.

«Собственно, а есть ли резон тащить ее к нам? – возникла в голове Шотоева трезвая мысль. – Что она будет делать у нас? Подсчитывать заваленных жмуриков? Деньги, добытые в операциях? Просто сидеть за столом и ковыряться чайной ложечкой в пирожных?» – Шотоев выругал себя за неосторожное предложение, в голове у него возник и исчез глухой звон. Он поморщился.

– Это грузовая машина так здорово разбила нам двор, – сказала Галина, подумав, что Шотоев морщится из-за ямы, украсившей проезд около дома, – колеса здоровые, асфальт давит, как мокрый картон…

Шотоев в успокаивающем движении поднял руку: ерунда, мол, – сделал перегазовку и лихо, словно джигит-горец, сидящий на горячем коне, подкатил к подъезду.

– Галочка, у вас чашечка кофе для позднего гостя найдется? – спросил он, ощущая, как во рту, в глотке собирается что-то сладкое, губы сами по себе расплываются в улыбке – он был уверен, что Галина не откажет ему ни в кофе, ни… Но всему свое время и все по порядку.

Она испытующе, с интересом, которого раньше в ее глазах не было, посмотрела на Шотоева, замерла на мгновение, словно бы хотела поймать некий сладкий звук, который обязательно должен был родиться и прозвучать в пространстве, и ответила с покорной расслабленной улыбкой:

– Найдется.

Эту улыбку Шотоев засек незамедлительно. Как всякий охотник, он имел глаз вострый, подумал о том, что душа женщины – потемки, в которых трудно что-либо разглядеть, характер – непредсказуемый, в голове ветер, в сердце невесть что, в жилах кровь течет не всегда теплая, вот ведь как, но, несмотря ни на что, со счета современная женщина никогда не сбивается, она вообще хорошо знает арифметику.

– Я не совершу ничего предосудительного, – он с трудом выговорил неувертливое, неудобное для языка слово, поправился, – недозволенного, если напрошусь минут на пятнадцать в гости… А, Галочка?

– Ничего недозволенного в этом нет, – по-прежнему покорно, каким-то угасшим голосом произнесла Галина, вышла из жигуленка.

Шотоев загнал машину на тротуар, чтобы она никому не мешала ни ночью, ни утром. Пешеходы, выдрессированные за долгие годы родной милицией, покорные, как куры, его «баклажан» всегда обойдут, а вот грузовику с тяжелыми колесами все равно… Поэтому грузовику надо уступить дорогу.

У Галины была небольшая, тщательно прибранная, пахнущая чистотой квартира с крохотной, будто душевая каютка, кухней, на стенках которой висело несколько расписных и резных досок; на одной доске были изображены яркие красные птицы, на другой золотисто-желтые крупные подсолнухи с рисунчатыми, будто у клена, листьями, на третьей – синие холодные рыбы…

– Никогда не думал, что простые обеденные доски могут так здорово украсить жилье, – искренне восхитился Шотоев.

– Ну, не совсем обычные, – лицо у Галины сделалось милым и добрым, – каждая доска здесь – произведение искусства. Поэтому они и греют душу…

– Восхитительно. – Шотоев с трудом выговорил чужое для себя слово.

– Какой кофе предпочитаете? Растворимый, натуральный? Если растворимый, то есть с кофеином, есть без кофеина, если натуральный, то могу сварить в джезве, могу в электрическом кофейнике, могу в песке, как это делают турки, могу приготовить по-арабски, с добавлением соли, можно кофе с медом… – Галина словно бы очутилась в некой родной стихии, она говорила слаженно и красиво, будто дикторша телевидения, ей нравилась собственная речь, это было видно со стороны. Она предложила еще несколько видов кофе, прежде чем Шотоев изумленно вскинул руки:

– Стоп-стоп-стоп, Галочка! Вы рассказываете так вкусно, что я готов попробовать кофе всех рецептов, предложенных вами. Но для этого, по-моему, надо иметь, как минимум, три дня в запасе и железное сердце, поскольку обычное сердце такой напиток не выдержит долго – сгорит.

– Конечно, все сразу – это очень много.

– Поэтому давайте изберем один вид – в маленьких джезвочках. По-турецки… В песке. А, Галочка?

– Традиционно и старо, как мир, но так же, как мир, вкусно. – Движения у Галины были легкими, точными, она достала из стола медную тарелку с насыпанным в нее крупным, почти черным морским песком, поставила на огонь. В две небольших, похожих на колбы алхимиков джезвы налила воды, сунула джезвы в песок. – Теперь будем ждать.

– Да, будем ждать, – согласным эхом повторил Шотоев. – Зато я представляю себе, каким сказочным будет кофе. Заранее чувствую этот божественный напиток.

– Что-что, а кофе я умею готовить, – не сдержалась Галина, похвалила себя. – Это не моя точка зрения – моих друзей.

– В этом я не сомневаюсь, – Шотоев азартно потер руки, – кофе будет царский.

– Скорее падишахский, цари в России кофе не пили. Это не отмечено нигде.

– Нравится мне у вас, Галочка. – Шотоев, восторженно поблескивая синью глаз, покрутил головой, щелкнул пальцами. – Здесь у вас очень легкий воздух, хорошо дышится. В другой дом войдешь – тяжело становится, грудь раздирает кашель, а здесь совсем наоборот… И настроение хорошее, будто после французского шампанского.

– Ой, а вина-то у меня нет. – Галина огорченно всплеснула руками. – Не говоря уже о шампанском.

– Как это нет, как это нет! – Шотоев ткнул пальцем в сторону прихожей, где стоял кожаный черный кейс с нарядными латунными замками, его кейс. – В этом портфеле есть все!

– Ну, вы и волшебник, другого слова не подберешь, – только и смогла вымолвить Галина.

– Сейчас под кофе, Галочка, мы выпьем с вами на брудершафт, как и договаривались… И будем на «ты». Годится?

– На брудерштоф, как говорит одна моя сотрудница…

– Брудерштоф? Что она имела в виду?

– Шутка. Не совсем удачная, на мой взгляд.

– Говорят, мир потому и уцелел, что смеялся. – Шотоев принес из прихожей кейс, щелкнул замками.

Портфель, несмотря на изящный внешний вид и скромные размеры, оказался очень вместительным: в нем в ряд стояло, – точнее, лежало, хотя вид был такой, словно бутылки выстроились, как солдаты на плацу перед торжественным смотром, – шесть разнокалиберных посудин… Две бутылки коньяка, одна армянская – «Арарат», другая грузинская – «Варицихе», обе с обернутой золотой фольгой горлышками, бутылка «Черного доктора» – знаменитого крымского вина, две бутылки шампанского – обе «Абрау-Дюрсо», различить их можнл было только по годам выпуска, и бутылка крепкого темного вина «Ахашени». Шотоев выпрямился, с гордым видом продемонстрировал содержимое кейса:

– Ну как, Галочка?

Та в восхищенном движении взметнула руки:

– Потрясающе!

– Что будем пить?

– Даже не знаю. Тут все вкусно.

– Давайте «Абрау-Дюрсо», коллекционное шампанское. Вкуснее этого вина сейчас на юге ничего не найдешь.

– К кофе? Шампанское? – усомнилась Галина. – А не лучше ли по глотку коньяка?

– Коньяк? Пожалуйста. Армянский, грузинский?

– «Варцихе».

Шотоев ловко сдернул золотую обертку с бутылки, поискал взглядом стопки, нашел подходящую посуду – крохотные, из розового стекла, граненые, отлитые явно за границей, взял одну и поцокал языком:

– Умеют же там делать обычные вещи.

– И у нас умеют, только не хотят.

– Зарплату не платят, вот и не делают.

– А вы у себя зарплату регулярно платите?

– Регулярно. Вам с нами, Галочка, надо дружить. – Шотоев налил коньяка в один крохотный стаканчик, полюбовался роскошным цветом напитка, просвечивающего сквозь розовое стекло, потом помахал перед лицом ладонью. – М-м-м! Кофе с коньяком рождает царский аромат.

– Кофе у меня особый, – похвасталась Галина, – я приобретаю только элитные сорта.

– Элитные – это как, Галочка? Где вы их берете?

– Есть у меня один канал, по которому я получаю кофе из Йемена. Иногда мне привозят даже зеленый, необжаренный кофе. Я его сама обжариваю на большой чугунной сковороде. Этот кофе бывает самым вкусным.

– Обстановка у вас, Галочка, такая… Действует расслабляюще, – Шотоев обвел рукой кухню, – отдыхать хочется.

– Дом для того и предназначем, чтобы в нем отдыхать. Было бы совсем нелепо, если бы мы чувствовали себя в нем, как в литейном цеху, – Галина почувствовала, что слова ее звучат резко, в виноватом движении коснулась плеча, – правда ведь?

Шотоев услышал не только это, услышал некий скрытый вздох, неожиданно отозвавшийся в нем коротким громким эхом, у него даже руки задрожали, но он сдержал себя, отвел взгляд в сторону. Сделал неопределенный жест.

– Дом у вас хорош, но будет еще лучше. Если хотите, Галочка, я помогу вам приобрести стильную мебель. Ее сейчас много и вся она великолепная – испанская, итальянская, французская, австрийская… Изготовлена из твердых пород дерева. Твердых – значит, дорогих. Хороша мебель для гостиных «дельфик», кухни «каприччио», спальни «коллекция-восемьсот», стенки «Ариана». Вам понравится. Мы поедем в магазин и выберем то, что нужно. По каталогу. – Шотоев говорил что-то еще, но уже не слышал своего голоса, голос его как-то странно пропал, растворился в пространстве кухни, в напряженном молчании за окном, в ночи, мрачно улегшейся на землю.

Через несколько минут оказалось, что вообще не надо ничего говорить, Шотоев поднял свой коньяк и сказал Галине:

– А теперь – на брудершафт!

Та приняла это как приказ, кивнуло готовно и подняла свой крохотный стакан.

Вышел Шотоев из этой квартиры уже поздним утром, довольно расправил мышцы, похрустел костяшками пальцев и только потом забрался в «баклажан». Перед тем как отъехать, сладко почмокал губами, покрутил головой:

– Восхитительная женщина!