В Москве по-прежнему стояла унылая погода, от которой у ревматиков болели ноги и руки, у страдающих зубами – зубы, у почечников – почки, легочники вообще не могли дышать, сипели в мученическом кашле, впустую хватали губами воздух, хватались пальцами за горло – мелкий московский дождь, насыщенный всяким летучим дерьмом, был вреден для них, как кислота, у сердечников отказывало сердце.

– Завидую тебе, – сказал Иванову Хромов, помял рукой серую кожу на лбу, – скоро на юге будешь, от нашей мокрухи малость отдохнешь. Абрикосов с персиками потрескаешь.

– Сезон абрикосов с персиками уже прошел, – мрачно проговорил Иванов.

– Не умничай. – У Хромова, когда он начинал злиться, приподнималась верхняя губа, обнажала желтоватые длинные зубы, и начальник невольно делался похожим на обиженного грызуна. – Умник! Раз сказано, что поешь абрикосов с персиками, значит – поешь.

С отъездом Иванов задерживался – надо было вначале разделаться с хвостами, а потом ехать. Хорошо, что хвосты эти были бумажные, по линии отчетности – штуки хотя и скверной, но не опасной: пока не отчитаешься за прошлую операцию и каждый сожженный патрон, лишаешься возможности участвовать в другой операции.

Если с раскрытием преступлений в бурные девяностые годы было не очень строго, то по части пера и бумаги послаблений не бывало – за ненаписанный отчет могли запросто задержать зарплату – между прочим, совершенно нищенскую. А задержка денег, хотя и малых, была для Иванова трагедией – дома лежала хворая бабушка Аксинья Петровна, к которой два раза в день из поликлиники приезжала сестричка делать уколы, и еще у Иванова была Лариса – невенчанная невеста… С ней капитан собирался обвенчаться.

Лариса училась на четвертом курсе медицинского института, эффектно выглядела; ей Иванов также помогал, поскольку у нее не было ни отца, ни матери – только баушка в далеком волжском городе Плесе, прославленном великим художником Левитаном, и больше никого.

А Москву продолжали донимать холодные осенние дожди.

Наконец последний отчет был сдан, каждая позеленевшая, с пробитой пяткой гильза была принята оружейниками, стрельба, что случилась при выполнении предыдущего задания, была признана правомерной, и Иванов, ощущая отчего-то странную печаль, будто его совсем допекла нудная мокреть, сыпавшаяся с неба, пришел к оружейнику Василию Сергеевичу Порываеву.

Василий Сергеевич старый уже человек, хотя определение «старый» к дяде Васе подходило мало, он был человеком без возраста, имел боевое прошлое, хорошо помнил войну, которую прошел с первого дня до последнего, приняв бой мокрогубым призывником на западной границе и закончив ее в Праге, в мае сорок пятого, матерым солдатом, о котором слава шла по всей артиллерийской бригаде, где он служил, увешанный боевыми медалями, как броней… Ордена у него, конечно, тоже были, но орденов солдатам давали мало, их загребал офицерский корпус, в основном штабной, а те, кто воевал, даже офицеры, обходились медалями.

Демобилизовавшись, Порываев пришел работать в милицию, оружейником.

В милиции он и заканчивает свою жизнь, поскольку майору Порываеву уже за семьдесят, он давно бы ушел на покой, но его не отпускают – очень уж светлая голова у дяди Васи, редкостная по части разных хитроумных придумок и ремонта любого оружия, начиная с кремневого пистолета семнадцатого века, кончая зенитным пулеметом и лазерным револьвером, и золотые руки – дядя Вася может на коленке сделать что угодно, хоть действующую модель паровоза величиной со спичечный коробок… А уж о вещах простых – о тех и говорить не приходится.

Сидел дядя Вася Порываев в подвальной, хорошо освещенной большой комнате, из которой через зарешеченную дверь имелся вход в другую комнату, куда тянулись многие жадные руки – там хранилось сказочное, редкостное оружие, счет которому в России шел на единицы, а также именные пистолеты с золотой отделкой и инкрустированными рукоятками, принадлежавшие великим людям.

– Ты чего такой грустный, Игорек? – спросил дядя Вася, кладя руку Иванову на плечо. – А? – Дядя Вася сочувственно поморгал серыми, не потерявшими живости глазами. – Если ты насчет поездки своей, так не журись – с нею все будет в порядке.

– Откуда насчет поездки знаешь, дядя Вась?

– Сорока на хвосте весточку принесла.

– Дырявой стала наша краснознаменная милиция, – Иванов не удержался, развел руки в стороны, – стоит бумажку из комнаты в комнату перенести, как уже весь коридор знает, что в той бумажке было. Хотя бумажку украшал гриф «СС» – «Совершенно секретно».

– Ты сегодня, Игорек, не только грустный, но и ершистый… Не с той ноги, что ли, встал?

– С той, дядя Вася. Только ведь, когда попадешь в пиковую ситуацию, когда останешься наедине с пистолетом и поймешь, что у тебя нет уже никакой возможности выбраться, ни один из наших коридорных шаркунов на помощь не придет – шаркуны будут в Москве попыхивать душистыми сигаретами, распространять запах одеколона по углам, да обсуждать разные правительственные новости – в каком настроении встал с горшка Борис Николаевич, что нашли в утреннем анализе мочи Виктора Степановича и какие котлетки жарила сегодня на завтрак Наина Иосифовна… Тьфу!

– Время наше такое, Игорек. – Дядя Вася вздохнул, помолчал. – Бандитское время. Куда ни глянь – всюду бандитские рожи, а посередине голодная бабушка Маня с нищенской сумой на плече.

– Вот если бы не надо было эту бабушку Маню защищать, я бы давно ушел из нашей краснознаменной московской…

– В коммерческих структурах ты, Игорек, все равно не приживешься. Банки, шманки, таранки, болванки, казино – это не по тебе.

– Я бы организовал группу возмездия, дядя Вася, и очень бы здорово почистил наших богатых Буратино, особенно тех, которые здорово нажились за счет России. Кое-кого, наиболее ретивых и хапужистых, вообще бы выкорчевал с корнем. Один выстрел из гранатомета в окно – и квартиры нет: выгорает полностью вместе с содержимым и домочадцами. А соседней квартире хоть бы хны – ее даже не встряхнет.

– Слишком круто, Игорек! Домочадцы-то причем, если папа – хапуга?

– За компанию, дядя Вась, чтобы кому-то обидно не стало. Как там в «Белом солнце пустыни» говорил Сухов? «За державу обидно»? Вот и мне обидно. У меня двоюродный брат на заводе Лихачева работает, так он зарплату еще только за январь получил. А что сейчас у нас на дворе? Октябрь. – Иванов споткнулся едва ли не на полуслове, вся горячность с него сползла, словно дождевая сыпь с прорезиненной плащ-палатки, подумал о том, что Веньке тоже надо было бы перед отъездом подкинуть немного денег – мужик бедствует, перебивается с хлеба на воду. Довольствуется случайными заработками – по существу, крохами, которые много меньше, чем зарплата у капитана Иванова.

Брат его Вениамин относился к той совестливой породе мужиков, которые перестают ощущать себя людьми, если не приносят в дом денег. Обязанность женщины – поддерживать огонь в очаге, обязанность мужчины – охотиться, делать все, чтобы в доме было мясо, всегда пахло свежим хлебом, тихое домашнее тепло приятно нежило тело, а на разные непредвиденные расходы в ящике стола лежала стопочка хрустящих купюр… Но у Вени этого не было и он страдал, замыкался в себе, делался угрюмым, на мир поглядывал с откровенной злостью, стеснялся своей жены Натальи, чувствовал себя перед нею виноватым, до крови грыз зубами губы, сопел, удрученно крутил головой шепча под нос: «Надо же, столько времени не могу принести домой зарплату… И как же мне жить, скажите? На какие шиши? А? Как?»

Наталья пыталась его утешать, уговаривать, а Венька ни в какую – только головой крутил да снимал пальцами с глаз мелкие противные слезки.

Игорь прошел вдоль стеллажа, на котором было выставлено оружие. И чего только тут не хранилось, щенячий восторг немедленно возникал у Иванова в груди, когда он видел маленькие, ладные, не больше пистолета ТТ, автоматы-мелкашки, револьверы, которые можно прятать в обшлаге рубашечного рукава, разбирающиеся снайперские винтовки, вмещающиеся в обыкновенный портфель-кейс. Тут всего было полно, Иванов, если бы имелось свободное время, был готов часами находиться у оружейника дяди Васи Порываева, перебирать разные железки, восхищаться стреляющим металлом, сладостно вдыхать запах смазки – для Игоря Иванова это был лучший дух, много лучше запаха разных хваленых парижских дезодорантов – он ощущал свою близость, родство с вещами, от которых другого человека могло просто мутить…

Видать, был у него кто-то в предках хорошим солдатом, для которого винтовка являлась женой – он и спал с нею, и просыпался, и обедал, и праздники встречал, и горевал вместе, когда было худо – все-все вместе, – и передал этот солдат свою нежность и любовь к оружию Игорю Иванову.

– Я тут для тебя специально кое-что приготовил, – сказал дядя Вася.

– Что именно?

– В общем, это штука обычная, но помочь, когда ты останешься один на один с кем-нибудь очень сильным, сумеет.

– Ну-ка, ну-ка. – Игорь оживился, улыбнулся довольно. Подсел к столу.

Дядя Вася выложил перед ним пистолет. Обычный, тяжелый, чуть потертый, со светлиной на гранях и углах, набивший оскомину «макаров» с рыжими пластмассовыми щечками, украшенными остроугольными звездами и сеточкой-нарезкой.

Взяв пистолет в руку, Игорь подкинул его, проверяя, удобен ли он, – пистолет ловко и прочно, будто приклеился, лег в ладонь, к нему было приятно прикасаться пальцами, и Иванов одобрительно почмокал губами. Тем не менее задал вопрос:

– И чего же тут особенного?

– А ты попробуй разберись, найди отличие этого пистолета от пистолета серийного.

Нет, этот «макаров» ничем не отличался от других, таких же, снятых когда-то с заводского конвейера. Впрочем, повертев пистолет в руках, Иванов обнаружил, что низ ствола у него залит свинцом, а тыльная часть, та, которую иногда называют отбойником, аккуратно зашпаклевана какой-то плотной пастой, по цвету не отличающейся от цвета вороненого, кое-где обтершегося метала.

– Все понятно, – сказал Иванов, – пистолет с сюрпризом. В нужную минуту очень даже может пригодиться.

– Бери, это тебе, – сказал дядя Вася.

– Спасибо. – Скулы у Иванова довольно заалели. Он вскинул пистолет, прицелился в угол комнаты.

– Упаси Господь тебя им так воспользоваться, – тихо и укоризненно проговорил дядя Вася, – пуля тебе сразу продырявит голову. Им должен воспользоваться кто-то другой.

Это был пистолет «от обратного», стреляющий в противоположную сторону.

– Хорошая штука! – похвалил Иванов.

– Смотри не ошибись, – предупредил дядя Вася, – поморгал часто, грустно, словно бы вспомнил что-то печальное из своей прошлой, – военной, – жизни.

– Спасибо, дядя Вася, – поблагодарил Иванов, – расписываться за эту игрушку где-нибудь надо?

– Не надо. Бери так. Еще я тебе патронов усиленных дам. Сколько дать? Пять обойм хватит?

– Много, дядя Вася. Трех, а даже и двух хватит. Не на войну же иду.

– Это верно. Но у милиционеров иногда баталии случаются почище, чем на войне. – Дядя Вася достал из стола обойму, заправленную по самый верх нарядными новенькими патронами с красными обмедненными головками пуль, выложил на стол с угрюмой присказкой: – Р-раз! – Потом достал вторую обойму, положил рядом: – Р-раз! В смысле два. – Поскреб пальцами в ящике стола, нащупал ещу одну обойму, полнехонькую, словно осенний кузовок, патронов, со звонким стуком припечатал ее к поверхности стола. – Р-раз! В смысле три…

– Спасибо, дядя Вася. – Иванов махом сгреб пистолетные обоймы в руку.

– Погоди, это еще не все. – Дядя Вася достал из стола один пистолетный патрон, поставил его, словно солдатика, на караул, рядом положил еще два патрона. – Это к антипистолету. Ослабленные, чтобы заглушку не могли выбить. Как заряжать пистолет – разберешься.

– Разберусь, дядя Вася. Бойковый механизм от какой машинки поставлен?

– От «макарова» же и поставлен. Ты это… – Дядя Вася снова поморгал грустно, на бритой, лаково поблескивающей голове его собрались мелкие плоские морщины, он размял их ладонью, разгладил; голова его крупная, с двумя шрамами, без единого волоска на темени – редкая седая щеточка оставалась лишь на затылке, – многого стоила и за нее дорого готовы были платить разные новорощенные русские мафиози, желающие обезопасить себя. Мафиози хотели вооружить свою охрану такими стволами, каких не было ни у кого, даже у Ельцина с Клинтоном, но дядя Вася не был продажен и трудом своим не торговал, так что ничего у мафиози не получалось и не получилось бы, даже если б они выкрали дядю Васю вместе с его мастерской. – Ты это… – пробормотал он вновь и опять разгладил ладонью темя.

– Чего, дядя Вась?

– Не рискуй попусту, Игорек. Жизнь дается человеку один раз… – молвил дядя Вася грустно, а Игорь с улыбкой продолжил его «цитату»:

– И прожить ее надо так, дядя Вася, чтобы перед смертью, оглянувшись назад, обнаружить… горы пустых бутылок и толпы обнаженных женщин.

– Дурак ты, Игорь, – сказал дядя Вася.

– Это не я, дядя Вась, придумал, это студенческая самодеятельность той поры, когда я на юридическим факультете учился.

– Вольнодумцы хреновы, юристы заковыристые. – Дядя Вася не выдержал и тоже улыбнулся. – Хочешь, могу тебе вертушечку подкинуть?

Вертушкой он называл нож с четырьмя лезвиями, припаянными к небольшой тяжелой бобинке, напоминала вертушка нож от мясорубки и хороша была тем, что как ее ни бросай, одним лезвием она обязательно всаживалась в цель.

– Не надо, дядя Вася, – больно уж громоздкая штука.

– Не более громоздкая, чем пистолет, который я тебе дал. Возьми. – В хрипловатом, с трещинами голосе дяди Васи послышались просящие нотки.

Майор Порываев относился к Игорю Иванову, как к родному сыну, у самого его детей не было, жил он один, жену похоронил, дотягивал последние свои годы в скромной малогабаритной квартире-двушке в Чертаново, заставленной этажерками и полками с книгами, часто задумывался о кончине и искал, что называется, наследника.

Наследнику он передал бы все, что у него есть – и книги свои, и квартиру, и машину – старый лакированный ЗИМ, вызывающий восхищение у мальчишек всей округи (впрочем, на машине он не ездил, ЗИМ стоял у него в гараже), да могилы на кладбище – свою собственную и Карелии Сергеевны, супруги, усопшей три года назад.

Выбор свой он остановил на Игоре Иванове.

Лучшего человека в московской милиции, чем капитан Иванов, по мнению дяди Васи, не существовало.

Игорь был наделен только положительными качествами и не имел в характере ни одной отрицательной черты.

– Когда отправляешься? – спросил дядя Вася.

– Скорее всего – завтра.

– Самолетом?

– Да.

– Ну, дай бог тебе, Игорек, удачи. – Дядя Вася поднялся – большой, с широкой, в нескольких местах продырявленной на фронте грудью, с крупным большеносым лицом и умными тревожными глазами, Игорь шагнул к нему, обнял, погладил ладонью по спине:

– Все будет в порядке, дядя Вася.

Дядя Вася ответно хлопнул его рукой между лопаток.

– Дуй! Когда вернешься, я тебя на ЗИМе буду учить ездить.

– Да я умею, дядя Вася. – Игорь засмеялся.

– Ты умеешь ездить на «крайслерах» да «доджах» производства Московского завода малолитражных автомобилей, а это – ЗИМ. – Дядя Вася поднял в назидательном жесте указательный палец. – Понял?

– Так точно, товарищ майор. Настоящий ЗИМ водить труднее, чем вертолет «Ми-двадцать четыре». – Игорь засмеялся вновь.

Вечером Иванов встретился с Ларисой – та специально приехала с картошки в Москву: студенты-медики собирали остатки бульбы на полях далекого Серебрянопрудского района, никаких увольнений у студентов не предвиделось, и она покинула свою группу самовольно.

– Где это хоть находится, – спросил Иванов, – твоя неведомая Серебрянопрудская волость?

– На границе с Рязанской губернией.

Хоть и наступили иные времена, хоть и перестали горожан загонять на сельские поля в поисках колосков и полусгнивших клубней картошки, предпочитая покупать хлеб и картофель за океаном, а людей – особенно таких бессловесных, как современные студенты, продолжали гонять на осенние работы, в ссылку на «деревню к дедушке», заставляли работать от зари до зари за полушку денег и кусок черствого хлеба, выдаваемого местными фермерами за полновесную пайку… Тьфу!

Работы эти – принудительные и не ехать на эту принудиловку нельзя, могут отчислить из института, либо перевести на коммерческое отделение, на учебу за деньги. Еще раз тьфу!

«А где взять “деревянные” либо “зеленые” – “зелень”, как именуют ныне доллары, а?»

Доллары, конечно, много предпочтительнее «деревянных», то есть рублей, но Иванов свое жалованье получает в «деревянных» и, чтобы купить доллары в обменном пункте, надо обладать очень толстым кошельком. Так что Ларисе надлежало исполнять все указания деканата, исправно ездить на картошку и вообще вести себя очень тихо, пока диплом об окончании института не окажется в кармане.

Он договорился встретиться с Ларисой около «Макдоналдса», расположенного на Тверской улице, на месте знаменитого кафе «Лира», которое Лариса уже почти не помнила, а Иванов помнил хорошо и знал, первый раз побывал в нем еще мальчишкой и до сих пор помнил, как пил сладкий, словно варенье, кофе странного рыжеватого цвета. В напитке сахара было явно больше, чем кофе, заедал он все это тортом – вкусным, сочным, с большим количеством орехов и сливочных вензелей, – торт проходил в меню под названием «Киевский».

Лариса стояла одинокая, чуть испуганная, в укороченном красном плащике, открывающем круглые детские коленки с припухлыми ямочками, рдела смуглым чистым лицом.

Иванов купил в подземном переходе пять крупных бордовых герберов, упаковал их в прозрачный целлофановый куль, выплыл на поверхность из подземелья, спрятав лицо за этими громоздкими цветами. При виде Ларисы у него неожиданно тоскливо сжалось сердце, что-то горячее, звонкое стукнулось в виски, он замедлил шаг, остановился на каменной ступеньке перехода, будто оглушенный незнакомым внутренним спазмом, как некой сильной болью, помотал головой.

Пока он стоял так, пребывая в странном онемении, к Ларисе подошли двое горбоносых, с масляными глазами – лица кавказской национальности, как их величают сейчас разные газеты и радио с телевидением, – улыбаясь заговорщицки, начали что-то предлагать: может быть, товар, может, – пойти в «Макдоналдс» и кутнуть там, с горской лихостью купив каждому по котлете и стакану фруктового напитка, ни в какое сравнение не идущего с нашими традиционными компотами; может быть, предлагали себя самих…

Нежное лицо Ларисы закаменело, «лица кавказской национальности» неожиданно почувствовали, что победа близка, и усилили нажим, но тут появился Иванов, направился к Ларисе, держа в вытянутой руке букет герберов.

– Это тебе!

Лицо Ларисы вспыхнуло радостно, жарко, вызвав в Иванове теплую волну, он с вопросительным видом развернулся к «лицам кавказской национальности».

Те, прикинув свои возможности и сравнив себя с Ивановым, нехотя отодвинулись от Ларисы и в следующий миг растаяли в толпе.

Лариса с восторженным видом уткнула лицо в цветы:

– Это же стоит целое состояние!

– Ну и что? Могу же я раз в неделю позволить себе такое и промотать целое состояние… А?

Лариса приникла к Иванову и поцеловала его в щеку.

– Куда мы пойдем?

– Куда хочешь, – сказал Иванов, – но только, чтобы народу там было немного.

– Значит, в какое-нибудь маленькое кафе.

– Вон там, на противоположной стороне, «Трюм-бар» находится…

– Очень хорошо, – согласно качнула головой Лариса, – годится.

– Хотя в «Трюм-баре» сегодня, по-моему, полно пьяных и пахнет тухлой селедкой…

– Не привередничай, Игорь.

– Я и не привередничаю, – Иванов аккуратно, по-офицерски чинно и старомодно взял Ларису под локоть, – просто я не люблю, когда шампанское пахнет анчоусами.

– Никак в «Трюм-баре» проходил практику? – Лариса засмеялась.

– Один раз было, – признался Иванов, – зашел с приятелем после зарплаты…

– Тогда «Трюм-бар» отпадает.

– Нам с тобою нужно маленькое кафе, столик на двоих, застеленный зеленой либо синей скатертью, свеча, поставленная в чистый сосуд, с гибким несильным пламенем, два бокала темного французского вина, какая-нибудь бесхитростная, но очень свежая закуска, сопутствующая терпкому сухому вину, и ваза с фруктами… Вот и все. Требования, как видишь, минимальные.

– Такие кафе лучше всего искать в малолюдных переулках, – сказала Лариса, – не на главных улицах. На главных улицах кафе совсем другие.

– Угу, в них можно хорошо рассмотреть лицо любого хама, – Иванов звонко прицокнул языком, – стоит только заглянуть в хрустальное окно… Так?

– Так, ваше благородие. – Лариса вскинула вопросительно голову. – Или ты все-таки будешь высокоблагородием?

– Нет. В царской армии высокоблагородиями называли только старших офицеров… А я на старшего не тяну.

В одном из переулков они нашли кафе с итальянским названием – некрупные, но броские неоновые буквы призывно горели над дубовой дверью входа.

– Ну что, зайдем сюда? – Иванов вопросительно глянул на девушку. Та негромко рассмеялась.

– У нас в институте в таких случаях говорят: «Варум бы нихт?»

Когда Лариса смеялаь, то облик ее преображался – из красивой задумчивой девушки, готовящейся в институте стать врачом с мировым именем, она превращалась в обычную хохотушку-зубоскалку, нос у нее чуточку приподнимался, лицо приобретало задиристое выражение, глаза лучились, делались хитрыми, «себе на уме», хотя такой Лариса никогда не была, ей вообще была чужда скрытность, – на подбородке возникала волевая ямочка и те, кто собирался вступить с нею в спор, как правило, осекались.

Народа в итальянском кафе было мало, это устраивало их обоих – они выбрали тихий столик в углу.

К ним тут же подскочил официант в модном красном пиджачке, щелкнул зажигалкой, оживляя свечу, опущенную в толстобокий прозрачный стакан.

Иванов кивком поблагодарил официанта. Тот положил на стол две толстые кожаные папки, больше похожие на верительные грамоты иностранных послов, чем на ресторанные меню.

– Выбирайте.

Игорь легонько погладил пальцами руку девушки:

– Заказывай, что считаешь нужным.

Вид у Ларисы сделался детским, каким-то беспомощным – она терялась в ресторанной обстановке.

– Ты думаешь, я в этом что-то смыслю?

– Думаю, что… в общем, этому обязательно надо обучиться – наука несложная. – Он вновь потянулся, погладил ее руку.

Лариса сделала ответное движение, погладила своими пальцами руку Иванова. Проговорила тихо:

– Похоже, ты опять уезжаешь… Иначе бы ты не стал подлизываться.

– Уезжаю, – сказал Иванов. – Завтра. Тут у меня кое-какие излишки завелись. – Он достал из кармана конверт, в который были вложены несколько сиреневых сотенных – стотысячных «деревянных» и, приоткрыв Ларисину сумку, сунул конверт в нутро. – Мне они ни к чему, а тебе могут здорово пригодиться.

Родители Ларисы погибли в Чечне в том страшном черном декабре, когда наши танки кострами полыхали на улицах Грозного, а молодые ребята, которых ни за что ни про что, неподготовленных, без полевых карт и еды кинули в давильню, заживо сжигали в стальных коробках танков и бэтээров, а потом останки размазывали колесами грузовиков по камням и издеваясь скармливали собакам.

Отец и мать Ларисы, оба военные хирурги, ринулись в пекло спасать раненых, утром на выстуженную, скрученную морозом санитарную палатку, в которой они ночевали, обложившись от холода матрасами, наехал чеченский бронетранспортер, покрутился на одном месте, превращая людей в месиво, и ушел.

Отец и мать Ларисы были посмертно награждены орденами, но что такое ордена перед жизнью – ничто. Людей не стало, а ордена никогда не заменят Ларисе мать с отцом.

У Иванова тоже были два ордена, лежали в письменном столе, он их даже не доставал оттуда – пусть валяются, пользы от них все равно никакой. Хорошо, что хоть есть не просят и подоходный налог с налогом на добавленную стоимость за них не надо платить.

– И все-таки, что будем заказывать? – Игорь достал из кармана сигареты, зажигалку, придвинул к Ларисе: – Кури, курилка.

– Не соблазняй. Я хочу бросить курить. – Лариса снова протянула руку, нежно огладила пальцами его руку – тяжелую, со вздувшимися жилами, поросшую коротким золотистым волосом. – А заказ мой простой. На холодную закуску – две порции балтийского угря в винном соусе, несколько отварных артишоков с подливкой из оливкового масла и лимонного сока, пару половинок авокадо с зернистой икрой – обязательно свежей, вчерашний и позавчерашний засолы прошу не подавать, на горячее – седло благородного оленя со спаржей и красным вином комнатной температуры, на десерт – два сейшельских барбудина, желательно небольших, потому что большие имеют размытый вкус, чашечку кокосовых сливок и две чашки крупкого турецкого кофе, приготовленного на песке.

Иванов поднял глаза на официанта, с остолбенелым видом стоявшего у их столика и машинально теребившего борт пиджака – от удивления официант даже рот открыл – так открыл, что был виден влажный, в нездоровом белом налете язык.

– Вам все понятно? – спросил у него Иванов.

– У нас ничего этого нет, – растерянно пробормотал официант.

– Могу сделать другой заказ, – высокомерным светским тоном, с неподвижным лицом – ни один мускул не дрогнул, лишь взгляд сделался насмешливым, произнесла Лариса, – на холодное, пожалуйста, шейку омара, сваренную в оливковом масле первого отжима, дикий малазийский лимон, две порции спелого дурьяна – зеленый ни в коем случае не предлагайте, не люблю, два бокала светлого вина «Ламбруско Мирабелло» урожая восемьдесят шестого года, – все это Лариса произносила на хорошей скорости, очень четко и звучно, почти механически, у официанта с каждой фразой глаза все больше и больше вылезали из орбит, но Лариса делала вид, что ничего этого не замечает, голос ее по-прежнему был звучным и высокомерным, – на горячее…

– И этого у нас нет, ничего нет! – воскликнул официант, облизнул языком губы, внезапно сделавшиеся сухими, и признался: – Да у нас на кухне о таком даже слыхом не слыхивали…

– Это почему же? – строго, подыгрывая Ларисе, осведомился Игорь.

Официант растерянно приподнял одно плечо:

– Не знаю!

– Ну что, – Игорь, с трудом сдерживая смех, прищурился, глянул на свою спутницу, с лица которой высокомерное выражение так и не сошло, – дальше пойдем или все-таки останемся здесь?

Лицо официанта обиженно вытянулось, губы напряглись и сжались в одну косую, широкой скобкой опустившуюся вниз линию.

– Даже если мы куда-то и пойдем, то нас там ожидает ведь то же самое?

– То же самое, – подтвердил Игорь. – И вино «Ламбруско Мирабелло» урожая восемьдесят шестого года нам в Москве не найти, даже если сам Лужков позвонит в Италию управляющему винной компанией и попросит прислать пару запыленных бутылок, ничего из затеи этой не получится. И дурьяна мы в столице нашей Родины не найдем, его в Россию не завозят – продукт слишком дорогой и скоропортящийся. Поэтому…

– Поэтому мы остаемся здесь, – сказала Лариса.

– Что у вас есть вкусненького? – Игорь перевел взгляд с Ларисы на официанта. – И опытный ли повар стоит у вас на соусах?

– У нас – домашняя кухня, – пробормотал официант прежним обиженным тоном, – все вкусненькое. И свежее. Если уж мы и привозим молоко, то – из-под коровы, если уж мы подаем мясо, то утром это мясо еще бегало на четырех ногах, хрюкало, блеяло, мычало…

– Мяукало, гавкало, квакало, каркало, – добавил Иванов. Засмеялся.

– Обижаете, – сказал официант.

– Простите, – примирительно произнес Игорь, – наехало что-то, вот мы и дурачимся. А заказ сделаем простой: принесите нам бутылку хорошего красного вина. – Игорь попросил именно хорошее вино, коллекционное французское, ему неважно было, сколько оно стоит, хоть половину зарплаты; изумляя официанта, он перечислил несколько сортов винограда, из которых должно быть выпущено это вино – «шардоне», «пино-нуар», «троминер», «совиньон», «пино-фран», и официант проникся к нему уважением, как к человеку, понимающему толк в винах. – К вину – тарталетки с различными паштетами, – добавил Игорь, – и по куску мяса.

– Великолепно, – восхищенно произнесла Лариса.

– Чтоб кусок большой был, мягкий, обжигающе горячий и чтоб на нем лопались масляные пузыри, – сказал Игорь официанту, изобразил пальцами, как на пухлом кровяном бифштексе должны лопаться пузырьки кипящего масла.

Официант ушел.

– Слушай, мне казалось, что ты даже пару кусков хлеба постесняешься заказать официанту, а ты его просто оглушила текстами, полными заморских блюд и вин. Откуда ты это, Лар, взяла? Научи меня!

– Тут и учить нечему, просто у меня хорошая память на всякие названия. Я же латынь в институте штудирую. А латынь, как известно, тренирует мозги. Что я там наплела официанту – уже сама не помню.

– Получилось очень убедительно. У бедного парня от изумления даже язык сам по себе наружу вывалился – никак не мог бедняга втянуть его назад.

– Не будем об этом. – Лариса вновь коснулась пальцами руки Иванова, погладила ее легонько – и будто бы тепло из одной руки перекочевало в другую, потом вернулось обратно, сделалось общим, это вызвало у Игоря какое-то странное щемящее чувство, глазам стало что-то мешать, – словно бы к ресницам прилипло несколько соринок, полутемный подвальчик, в котором они сидели, поплыл в сторону.

Игорь стряхнул эти соринки, взял Ларисину руку в свою, подышал на нее, потом поцеловал в деликатные, очень хрупкие косточки пальцев.

– Ты жди меня, – сказал он.

– Обязательно.

– Денег тебе пока хватит. Если будет туго – немедленно поезжай к моей бабушке. Ты ее знаешь.

– Да.

– Будь поаккуратнее в этом шутовском колхозе. Там и простудиться можно, и ногу подвернуть, и… в общем, ничего не стоит угодить в постель с высокой температурой.

– Но я же медик. – Лариса невольно улыбнулась.

– А что, медики не простужаются, не болеют, не ломают себе ноги?

– Сколько угодно, – согласилась с ним Лариса.

– Я помню, в юридическом тоже ездил на картошку. Так за мной один пьяный дурак вздумал с топором гоняться.

– Это посерьезнее простуды. – Лариса не выдержала, рассмеялась тихо, почти неслышно: имелась у нее такая способность – гасить смех внутри и о том, что она смеется, можно было только догадаться – по тому, как подрагивают крылышки носа, кончики губ, да весело щурятся глаза.

– Пришлось топор у него отнять, – сказал Игорь.

– Бедняга во время экспроприации пострадал?

– Немного. – Игорь коснулся пальцами Ларисиной щеки, им в общении было достаточно простых жестов, легких прикосновений, они значили в разговорах больше, чем слова. – И все-таки, откуда ты нахваталась таких лихостей в ресторанной кулинарии?

– Разве это лихости? Я уже и забыла, что пыталась в страхе перед меню заказать… Седло благородного оленя в винном соусе с артишоками и индонезийским бататом… Во всем виновата латынь.

– Ох уж эта латынь!

– В конце концов, я могла заказать и что-нибудь покруче – какой-нибудь суп «потофэ» в серебряном горшочке, тефтели а-ля сюпрем, беф бризе…

– Мам-ма мия! – не выдержав, воскликнул Иванов.

– Вот так-то! – Лариса гордо выпрямилась. – Знай наших! – раздался глубокий, спрятанный в груди смех, в следующее мгновение смех стих и на загорелое с нежным пушком на скулах лицо наползла озабоченная тень, Лариса потянулась к Иванову. – Скажи, а командировка твоя – это опасно?

– Не более опасно, чем поход из Трехпрудного переулка на Старый Арбат по центральному скверу Бульварного кольца в двенадцать часов дня… Ничего устрашающего – лишь одно удовольствие.

– Больно складно ты говоришь, Игорь. – Лариса вздохнула. – Я тебе не верю.

– Я говорю правду и только правду. – Игорь в грозной гримасе свел вместе брови и выпятил подбородок. – Могу поклясться на Коране, «Трех мушкетерах», гимне Португалии и государственном флаге Франции, где голубые противостоят белым и красным…

– Не надо, Игорь! Просто я хочу знать все.

– Все знать нельзя. У меня работа секретная. Я, как говорили раньше, – сексот.

– Кто, кто?

– Сексот. Секретный сотрудник.

– Звучит, как кличка.

– А раньше это совмещалось с каким-нибудь прозвищем. И с такими словами, как «урка», «мент», «фармазон», «красный гранд», «легавый», «снегирь»…

– О-о, познания у тебя богатые.

– А как же, учимся, на месте не стоим. Но все течет, все меняется, появилось полно слов новых, современных. «Висяк», «внутряк», «визгун», «ламер», «юзеф», «хакер», «внепапочный», «сукс», «маст» и так далее, – поспешил закончить Игорь, увидев, что брови у Ларисы поднялись домиком, а глаза удивленно округлились: добрую половину этих слов она вообще никогда не слышала.

– Что такое хакер, я, предположим, знаю, но юзеф, внепапочный – это тот высший пилотаж, который с земли уже совсем не виден.

– Внепапочный – это ребенок, неведомо от какого папы, юзеф – это чайник.

– Чайник? А что такое чайник? Металлический сосуд, в котором кипятят воду, или милое сооружение из фаянса, красиво расписанное, из которого наши милые бабули любят разливать заварку?

– Неужели ты никогда не слышала блатного слова «чайник»?

– Представь себе.

– Ну темнота, ну темнота, – Игорь протворно вздохнул, в следующий миг не выдержал, улыбнулся широко, – ох темнота… Не знает, что такое чайник. Ты – женщина из дворянского девятнадцатого века. Это слово даже американцам ведомо, которые ни «бе» ни «ме» в русском. Чайник – это прибамбаснутый Вася.

– Прибамбаснутый – это, значит, со смещенными мозгами, а Вася – конкретное имя, так?

– Вася – это человек. – Игорь отогнул рукав, глянул на часы – простенькую «сейку», купленную в подземном переходе у «трех вокзалов» за триста сорок тысяч «деревянных». – Что-то Гаврила наш не торопится.

– Служил Гаврила поваренком, Гаврила свеклу в бак крошил…

– Бессмертные стихи поэта Ляпсуса дожили до наших дней! Эти Гаврилы раньше тоже имели уйму кличек… И как их только ни звали!

– Судя по всему, об этом Гиляровский писал.

– И Гиляровский тоже.

– Ну-ка, ну-ка! Интересно.

– «Белый кот», «шестерка», «малый оборот», «рубаха», «крючок», «ярославский фартук» – как их только ни звали!

– Но самое главное – это восклицание: «Человек!» – Лариса вздурнула одну руку, вскинула голову, изображая из себя трактирного завсегдатая, пальцами легонько подкрутила усы и позвала громко, аристократически надменно: – Чео-эк!

Из-за бамбуковой портьеры, отделяющей кухню от зала, незамедлительно выскочил официант.

– Вот и Гаврила, – объявил Иванов и попросил Ларису: – Ну-ка еще раз!

– Чео-эк! – раздалось громкое, чуть диковинное, почти птичье, но очень понятное каждому официанту выражение.

Официант наклонил голову и исчез.

– Опять на полгода? – разочарованно спросила Лариса.

– Нет, он сейчас появится.

Действительно, официант появился очень скоро – на сей раз с подносом в руках и извиняющейся улыбкой на лице и через три минуты на столе уже стояло все заказанное.

– Ну вот, не прошло и полгода, – усмехнувшись, прокомментировал Иванов, – напрасно мы сомневались.

Он налил себе в бокал немного темного, пахнувшего терпко и застойно, вина, попробовал.

– Ну как? – спросила Лариса.

– По-моему, ничего. Единственное, что мне не очень нравится – чуть припахивает подвалом.

– Все французские вина припахивают, Игорь, подвалом, – знающим тоном произнесла Лариса, – подвалом, винным осадком и старым сыром.

– Тебе-то откуда это известно? – удивился Игорь. – А?

– От тебя, Игорь, это ты так говорил.

– Да? – Игорь смутился. – Надо же, котелок какой дырявый, совсем этого не помню, – он дотронулся пальцами до виска, – сказать сказал, а в памяти не оставил. – Разлил вино, поднял свой бокал. – Ну, малышок, со свиданием! – Повторил: – Береги себя в колхозе, не простужайся, не перегружайся… В общем, ты сама все знаешь. – Он чокнулся с Ларисой и залпом осушил бокал.

– Ты вино пьешь, как водку, – сказала Лариса.

– А как же! Это профессиональное. С ментами жить – по-ментовски пить.

Лариса сделала несколько небольших глотков, прислушалась к чему-то внутри – определяла вкус вина, улыбнулась тихо.

– Ну как? – спросил Иванов.

– Французское вино всегда можно отличить от молдавского. – Лариса снова отпила от бокала глоток.

– Ну ты и язва! – Иванов не выдержал, улыбнулся тоже.

– Но ты ведь сам точно так же считаешь.

Он в очередной раз поймал себя на мысли, что ему не очень хочется говорить, и Ларисе тоже не хочется говорить – им больше хотелось молчать, ибо только молчание, кажется, содержит в себе самые нужные, самые верные, самые искренние слова… А словом озвученным запросто можно нарушить тишину и все испортить; словом же, остающимся внутри, никогда ничего не испортишь, и главное – оно убедительнее, сильнее слова звучащего.

Так и сейчас: в ничего не значащем поверхностном разговоре они находят для себя некие важные вещи, ловят полувзгляды, полужесты друг друга – легкие, почти неприметные со стороны, доверительные, полные особого смысла, движения души и радуются им, и вообще, вечер этот, кафе с медлительным официантом, теплый полумрак подвала, горящая свеча в толстостенном стакане – все это от Бога, подарок судьбы, которого могло и не быть, но он есть.

Иванов готов был молиться Богу, благодарить за то, что все так вышло, готов был хлопнуться на колени и задрать вверх мокрую морду, прося у небес снисхождения к себе самому, к этой красивой женщине, которой надлежит стать его судьбой. И отчаянно желая только одного – чтобы счастливые минуты эти длились как можно дольше.

Временами перед глазами у него возникало что-то влажное, радужное, мешало смотреть на Ларису, и тогда он обеспокоенно вздергивал голову, словно бы прислушивался к тому, что происходит на улице за стенами подвального кафе, на лице Ларисы появлялось тревожное выражение, и она спрашивала тихо:

– Что?

Иванов делал успокаивающее движение. Он хотел остановить, попридержать время, но из этого ничего не получалось, время было сильнее его, – и сильнее ее, – окончательно поняв, что это не удастся, он неожиданно ощутил странную глубокую тоску, попытался скрыть ее, и тогда на лице Игоря появлялось суматошное выражение, в ушах начинали стучать какие-то далекие таинственные молоточки.

– На улице идет дождь, – сказала Лариса.

– Чего же ты хочешь – осень.

– Как там у французов: «Эль плё»? «Эль плё», – французы говорят, что означает: «Дождь идет…»

– Стихи? Чьи?

– Одного парня, который учился с нами в институте. Сейчас его уже нет в живых.

– Что с ним произошло?

– Погиб.

– Раз умел сочинять стихи, значит, хороший был человек.

– Добрый.

– Таланты всегда погибают, а бездари остаются.

– Дождь… дождь – это хорошо, – Лариса вздохнула, – все, что происходит в дождь, бывает счастливым, желания сбываются, сны предсказывают удивительную жизнь, все бывает отчетливо видно, особенно то, что находится рядом. Ты замечал, что мы редко видим находящееся рядом, привыкаем к нему, перестаем замечать, хотя оно находится почти около лица, под носом, либо где-нибудь у Моссовета на улице Горького или возле Триумфальной арки на Кутузовском проспекте – буквально рукой подать.

– Таково свойство человеческой натуры, – Иванову сделалось тревожно, он налил в фужеры вина, – таково устройство мира. Дай бог, чтобы в твоей жизни, как и в моей, было побольше дней и поменьше ночей.

Чокнулись. Иванов выпил, обратил внимание, что вино обрело новый вкус – откупоренное, оно напиталось воздухом, светом, еще чем-то, сделалось жестче и крепче, и он подумал о том, что вина стареют совсем не так, как мы полагаем, и старыми становятся вовсе не от времени, а от иных вещей.

Время пролетело быстро, два с половиной часа обратились в несколько досадливо коротких минут, уходить из уютного подвальчика не хотелось, кафе оказалось уютным, милым, официант, который обслуживал их, потерял свою медлительность, взамен обрел расторопность – произвел выгодный «ченч», носился теперь с шустрым ошалелым видом, сдувал пот с губ и улыбался Иванову и Ларисе так, будто знал их сто лет…

Игорь тянул время, хотя уходить надо было: Ларисе завтра утром, как в милую советскую пору, надлежало отправиться в бывшие колхозные нети, чтобы пополнить закрома Родины двумя десятками килограммов немытой картошки, а ему в восемь ноль-ноль – на тренировку, а потом… Потом – на самолет, чтобы через два часа начать новую жизнь. С новой фамилией, в новом качестве.

Отныне он будет не Ивановым, а Зериным, и звать его станут не Игорем, а Егором. И профессию он будет иметь самую распространенную на разбитой российской земле – водитель.

Уж кого-кого, а водителей в России хватает, их наберется не менее тридцати миллионов – только профессионалов, а если к ним еще приплюсовать и любителей – сколько будет?

Согласно оперативной легенде, кроме шоферского дела, Зерин будет неплохо знать компьютеры, ксероксную технику, разбираться в охотничьем оружии, в живописи, в перипетиях рыночной жизни. Еще обладал способностью хорошо пить водку – пить и не пьянеть, сочинять анекдоты, играть на гитаре и петь – в общем, оперлегенда отвела Зерину роль человека, который незаменим в любой компании.

Когда в компании есть такой человек, она живет, дышит, наслаждается жизнью, радуется, когда нет – все в ней угасает.

– Уходить не хочется, – пожаловался Игорь.

– Мне тоже, – сказала Лариса.

– Но уходить надо.

– Давай посидим еще немного, а? – неожиданно жалобно проговорила Лариса, и Игорь, разведя руки в стороны, словно был в чем-то виноват перед Ларисой, – да и перед собой тоже, – согласно кивнул:

– Ладно!

Лариса обрадовалась, лицо у нее посветлело, даже глаза, и те изменили свой цвет, сделались по-весеннему светлыми, и Игорь, становясь легкомысленным, почесал пальцем нос:

– Выпить, между прочим, еще хочется… На этот раз – белого вина. Также французского.

– Французское белое хорошо к сыру, к курице. У меня подружка летом была во Франции, ездила по туристической путевке, так ее один журналист пригласил в ресторанчик на белое вино с сыром. Судя по всему, ресторан тот был такой же, – Лариса обвела рукой пространство, – как и этот подвал. Назывался он… назывался «Сержант-рекрутёр», – Лариса типично по-французски произнесла слово «рекрутё-ёр», с прононсом, с изящным шармом. – Знаешь, кто такой сержант-рекрутёр?

– Судя по всему, какой-нибудь старый пройдоха наполеоновской поры, пропахший нафталином.

– Ничего подобного. Это сержант, который ездит по деревням и собирает рекрутов в армию. Вполне возможно, он приводил туда новобранцев на обед, может, еще что-то было – например, ресторан основал какой-нибудь сержант-рекрутёр, списанный из армии, этого не знает никто. Да и не в этом суть. Суть в том, что подавали подружке с журналистом. Им принесли огромный поднос, на котором много чего было… Большое количество зелени – салаты нескольких сортов, сырая капуста, морковка, редька, лук, еще что-то очень французское…

– …что не растет на наших огородах.

– Да, что не растет на наших огородах, – анис, ревень, артишоки… И много, много разных сыров, от рокфора до обычного плотного, который мы называем швейцарским. Но что поразило ее воображение – сырые шампиньоны на этом блюде.

– Ну и как они, сырые шампиньоны на этом блюде?

– Говорит, что по вкусу напоминали сыр и немного – капустную кочерыжку. Только запах от грибов исходил другой, не сырный – запах дождя, мокрети, очень влажной земли.

– Французы любят запах сырости, это у них национальное.

– Ты-то, Игорь, откуда знаешь, что любят французы, а чего не любят? Может, они любят не сырость, а плесень, которая цветет по углам, и грибы-мухоморы?

– Может, – согласился Игорь: ему нравилась эта неожиданно возникающая Ларисина горячность, ее тревога и искренность, это свидетельствовало о том, что Лариса не умеет обманывать, лукавить, прятать в душе что-то недоброе, чтобы потом, в подходящий момент, извлечь это наружу, выплеснуть. Ее открытость рождала в Игоре тепло и одновременно какое-то далекое смятение, массу разных чувств и самое острое из них – боязнь. Он боялся за Ларису. Таким открытым людям, как она, приходится трудно в нынешней жизни.

– Ты никогда не был во Франции, в Париже? – спросила Лариса.

– Никогда.

– И я никогда. Очень хочу в Париж.

– Придет время – мы обязательно поедем с тобою в Париж. И сходим в тот самый… закуток, в «Сержанта-рекрутёра». – Игорь произнес слово «рекрутёр» также замысловато и вкусно, типично по-французски, как и Лариса, с прононсом и чуть грассирующим, растянутым «р», поманил к себе пальцем появившегося в их уютном, пахнущим воском зальчике официанта. – Вы, сударь, до которого часа работаете?

– Пока есть посетители – работаем. Иногда даже до шести утра. Наше время – это ваше время.

– Приятно слышать. Бутылку хорошего белого вина, пожалуйста, и сыра побольше. Сортов пять порежьте. Граммов по пятьдесят каждого сорта, этого, я думаю, хватит.

– Этого много, – сказала Лариса.

– Ничего. Много – не мало. Если здесь не съедим, с собой в колхоз возьмешь.

– Вино также – французское? – спросил официант.

– Также французское… Вперед! – скомандовал Игорь официанту, проводил его взглядом, круглоликого, круглоспинного, круглоплечего – он, как сыр, был весь круглый, странно, что Игорь с его цепким взором заметил это только сейчас. По натуре официант был совой, оживал только в темноте, в ночи, днем же бывал вялым, неповоротливым, криворуким. Теперь стало понятно, почему хозяева подвальчика держали у себя «сову» – официант очень был нужен для ночной работы.

А ночью, как известно, и услуги, и напитки, и еда стоят гораздо дороже, чем днем.

– Смешной парень, – сказала Лариса.

– Есть немного, – согласился с ней Иванов, лицо его неожиданно сделалось собранным, жестким, будто было отлито из металла, это было новое выражение, не укрывшееся от взгляда Ларисы, заставившее ее встревожиться:

– Что-нибудь случилось?

– Нет, – спокойным тоном ответил он, – ничего особенного.

– Командировка предстоит опасная? – неожиданно спросила она.

– Нет, – он качнул головой, – командировка как командировка: что-то проверить, где-то гайку подтянуть, где-то долить масла, где-то постучать молотком по металлу, а где-то просто посидеть за столом, съесть кусок горячего шашлыка и выпить стакан домашнего вина.

– И все-таки ты не высовывайся из трамвая. – Лариса потянулась к его руке, погладила пальцами.

– Я тебя прошу не простужаться, ты меня – не высовываться из трамвая… Просители мы по профессии, выходит.

Иванов выругал себя – и как же это он так неосторожно раскрылся, спровоцировал в Ларисе неожиданный вопрос – ведь она ничего не знает про него и знать не должна, для нее он – обычный служащий, «совковый» чиновник, юрист, который носит в портфеле нарукавники, ходит с отвисшим задом и вздувшимися коленями на брюках, вечно мятых и боится опоздать на работу… В общем, обычный, ничем не рискующий белый воротничок.

Они еще целых полтора часа сидели в кафе, два человека, понимающие друг друга без всяких слов, – им не нужны были слова, эти сложные звуки, поскольку существовали понятия более убедительные и более понятные, чем слова…