С раннего утра Рихард ушел по делам, а мы с Анной, заспанные и лохматые, остались сидеть на кухне, без особого аппетита доедая приготовленный мной омлет. Я про себя радовалась, что ночью обошлось без фирменных истерик, хотя выспавшейся себя все равно не чувствовала. Но последние слова Рихарда сильно бодрили – он велел нам на всякий случай запереть калитку, ворота, дверь и все окна и из дома не выходить до его возвращения. Если же снова заявится с визитом начальник местного УГРО, сразу звонить в полицию.

Вот же я попала, думала я, с тоской глядя в окно. Сутками сидеть в сыром, заплесневелом доме, как зверь в ловушке, ожидая нападения взбесившегося Маргошина, – вот это жизнь! Ради этого стоило надолго оставить и ребенка, и любимого мужчину. Впрочем, я сама себе злобный Буратино.

Анна ушла, я тоже, немного подумав, поднялась в свою комнату. Снова спустилась вниз, выпила огромную кружку горячего чая, потом заварила себе кофе… И глубоко задумалась.

Предположим, удастся как-то доказать, что Наталья Смирницкая не сбежала, а была убита. Как это выяснить? Ну, вот показания свидетельские есть, та же Вера подтвердит, что никаких намерений убегать из дома у девушки не было. Ну и что это даст? Да, ее не мог убить Виктор, зато мог любой пьяный отморозок, когда она вечером направлялась к учительнице истории. Зачем спрятал тело? Да боялся экспертизы, вот и оттащил в какую-то глубокую канаву, таких в городе немерено. Типаж похож на тех пятерых, которых убил серийник? Ну и что? Кто сказал, что, кроме него, этот типаж никому не нравится?

Возможно, Рихарду удастся найти еще похожих на Наталью девушек, которые так же бесследно исчезли после ареста Ерохина или до его возвращения из армии. И опять же, нам это ничего не даст. Виктор указал, где спрятал тела четырех девушек, и это ничем не перешибить. Ну если бы Маргошин признался, что узнал о захоронении не от Виктора, – другое дело, но надежды на это никакой.

Хороший шанс дает лишь поимка настоящего маньяка. Вот если он во всем сознается, возьмет на себя те пять убийств, за которые сидит Виктор, и сумеет внятно объяснить, как Маргошин узнал место, где спрятаны трупы, – будет другой разговор. Тут можно смело рассчитывать на пересмотр дела.

Но с чего вдруг серийник начнет сознаваться? Вариант один – его надо поймать на очередной попытке удушения. Все равно не факт, что решит облегчить душу, рассказав про старые преступления, но можно хоть помечтать об этом.

Кто же может выступить приманкой? Я не подхожу по всем параметрам – не жирная, конечно, но вполне пухленькая в нужных местах, невысокая, не слишком молодая, с короткими светлыми волосами. Но Анна! Вот какая мысль царапнула меня вечером перед тем, как я уснула. Двадцать лет назад она очень нравилась серийнику, намного больше, чем остальные убитые девушки. На тех он нападал, пользуясь случаем, когда они в одиночку шли куда-то поздними вечерами. Но за Анной он явно следил.

Он воспользовался телефоном Гели, чтобы убрать с дороги Виктора, хотя куда проще было дождаться окончания танцев и напасть на любую встреченную по дороге одинокую девицу. Впрочем, он так и сделал, когда сорвалась попытка изнасиловать выбранную жертву. Но все же, для чего были дополнительные заморочки? Именно Анна была наиболее близка к идеалу?

Есть ли вероятность спровоцировать серийника на новое нападение? Разумеется, хозяйка дома давно не юная прелестная девица. Но она по-прежнему худая, высокая, черноволосая, то есть в принципе вполне попадает под нужный шаблон. Но она живет в городке уже пару недель, и пока что ничего в груди маньяка не дрогнуло, нового покушения не произошло. Хотя он понимает, что она тут ненадолго, надо поторопиться, а то уедет.

Но за прошедшие годы маньяк мог умереть, уехать из города, выйти на сексуальную пенсию. Или ему по-прежнему нравятся юные старшеклассницы и недавние выпускницы школы, и ниже его достоинства насиловать тетку под сороковник, даже если она даст фору любой молоденькой. Так что внешность внешностью, но нужен волшебный пендель.

Так, что тут можно придумать? Если маньяк умер, то уже ничего. Но если он жив и даже относительно молод? К примеру, Краснощекову сейчас около сорока лет, Маргошин года на три-четыре старше… Других кандидатов в серийники я не знаю, но они, вероятно, тоже не дряхлые старики. И, раз их не соблазняют больше прелести немолодой Анны, то… надо их напугать.

Но чего бояться человеку, знающему, что он удачно замел тогда следы? Более того – что за его преступления сидит другой? Ну, так он и не боялся раньше. Но теперь, когда появились новые данные, когда дело открывают заново, он начнет нервничать, это уж наверняка. Но опять же, похоже, этого мало.

Но какое-то слабое место у него же было тогда, 20 лет назад? Он получал удовольствие, убивая худых высоких девушек, но его вряд ли интересовали высокие полные парни. Это видно даже в нюансах – Анну и Зою, а значит, и остальных он душил голыми руками, наслаждаясь их агонией. А вот на шею Эдика накидывал то веревку, то шарф. То есть убивал его не для удовольствия, а от страха.

Чего же он боялся? Видимо, что подросток все же рассмотрел его, хоть пока точно не может сказать, кого именно видел. Но если снова увидит, к примеру, со спины в темноте, то может внезапно и опознать. Разумеется, никаких записок маньяк не писал, это я уже выяснила, а могла бы и сама догадаться. Он просто нападает на парня в сквере, а когда понимает, что более подкараулить в безлюдном месте Эдика не получится, убивает его во дворе. Сильно рискуя при этом, кстати. Значит, он считал такой риск оправданным. Но единственный свидетель был удачно устранен, и целых 20 лет убийца наслаждался своей безнаказанностью. Пора это прекращать.

Анна, уже заменив халат на уличный свитер с высоким воротом и широкие шерстяные брюки, как раз зашла на кухню, когда я ее огорошила:

– Я не могу сидеть здесь годами. Мы должны спровоцировать маньяка вновь на тебя напасть.

Она так и упала на стул, словно резко подкосились ноги.

– То есть… ты о чем?

– Он убил твоего брата, потому что боялся разоблачения, верно?

– Д-да. Я так думаю.

– Но он же не мог знать, что парень никому не рассказал о том, что видел? Ладно, в ночь, когда на тебя напали, он мало что мог разглядеть, хотя и в этом маньяк не уверен. Но ведь было два покушения на самого Эдика, верно? Вот тогда он вполне мог многое увидеть и запомнить.

– Так если бы рассказал, урода бы давно поймали. Или хотя бы допрашивали, нервы трепали, – вздохнула Анна. – Это псих понимал еще тогда.

– Логично, – кивнула я. – А что, если Эдик записал свои воспоминания в дневнике? И спрятал дневник так, что тогда, после убийства, его не нашли? А сейчас ты начала убирать дом и наткнулась на старые записи. А там – подробное описание убийцы.

– Ну и какое это бы имело значение сегодня, спустя 20 лет? Что бы он там ни написал, доказательств-то уже не будет.

– Если наш серийник давно вышел в тираж, то да, ему бояться нечего, – согласилась я. – А вот если он хоть изредка, но убивает? Маньяки редко останавливаются. Мы же не знаем пока, куда деваются девушки из городка в последние годы, когда отсюда все разбегаются. Может, уезжают, может, их тела где-то прячут.

– Можно еще на кофейной гуще погадать, – заметила моя собеседница.

– А с чего ему было прекращать охоту? – разгорячилась я. – Тогда, 20 лет назад, он не совершил никаких ошибок, его обнаружили по чистой случайности подруги жертвы. Но он мог перепугаться и по возможности впредь ловить девушек в поселках поблизости. Машина у него была, это ясно, так что ему мешало немного отъехать от Лапина? А если он и сейчас продолжает убивать, то для него важно, чтобы не было никаких подозрений. Не знаю уж, как с убийствами двадцатилетней давности, но недавние вполне можно раскрыть.

Я перевела дыхание и поглядела на Анну, все еще смотревшую на меня с недоумением.

– Словом, ты случайно наткнулась при уборке на дневник брата, где подробно описаны особенности того, кто на него нападал, и еще кое-что, просто почерк нечеткий. Об этом должен узнать по возможности весь городок. Договорились?

– И почему я в полицию не побежала? – пожала она плечами.

– Так ты и бегала, но тебя отфутболили. Или нет… ты хотела бежать, но после жуткого нападения на твой дом Маргошина просто побоялась.

– И что же мне помешало передать дневник Рихарду?

– Вот тут надо подумать. С ним как раз и посоветуемся. Но согласись – это единственный шанс!

– На то, что меня убьют? Да, пожалуй. – Но испуганной она не выглядела.

Наоборот, ее обычно бледные впалые щеки слегка порозовели, а глаза словно засветились изнутри. Видимо, перспектива вступить наконец в борьбу со своим многолетним ужасом придала ей сил.

– А ты чего при параде? – наконец заинтересовалась я. – В гости собралась?

– Да, тетю Таню хочу навестить, – рассеянно согласилась она, что-то напряженно обдумывая.

– Пойдем вместе! – обрадовалась я. И дело сделаю, и сидеть безвылазно в доме не придется. – Погоди минуты три, я только оденусь.

Тщательно закрыв за собой входную дверь и калитку, мы дошли до соседского дома и, уже войдя во двор, столкнулись с выходящей медсестрой.

– Как Татьяна, лучше? – из вежливости спросила Анна, собирающаяся убедиться во всем своими глазами.

– А вот лучше! – Пышечка лет пятидесяти остановилась, явно радуясь возможности немного поболтать. – Она меня узнала сегодня! Говорит, Липочка, как я тебя видеть рада! Ты знаешь, что мой сын скоро ко мне вернется? Я не умру теперь, я его дождаться должна!

Мы с Анной переглянулись. Значит, тетя Таня поняла, что Лаура взялась за поиски убийцы, она вовсе не в таком глубоком беспамятстве, как мы предполагали.

Мы почти вбежали в дом, торопливо надели тапочки и бросились в комнату. Умирающая полусидела на кровати, опираясь о большую, вышитую розами диванную подушку, заботливо подложенную медсестрой ей под спину. Увидев меня, она как-то посветлела лицом, словно болезнь на минуту отступила, сняв жуткую восковую маску с ее лица.

– Лаура, это же правда? Витю скоро оправдают?

– Да, конечно! Настоящего преступника вот-вот арестуют! – на сей раз я говорила искренне, без обмана, мерзким привкусом растекающегося по языку.

– Девочка моя любимая. – Она почти заплакала, но слезы так и не появились в глубоко запавших, обведенных коричневыми кругами глазах. – Я за тебя даже там молиться буду!

– Тетя Таня, вам нельзя волноваться. – Анна подошла к кровати и помогла больной лечь на спину. Отодвинула к ногам подушку, поудобнее подоткнула одеяло. – Мы завтра еще придем. А потом, может, уже и Витя объявится.

В молчании мы вернулись домой, обсуждая, как нам осуществить свой план. Вопрос с Рихардом решился на изумление быстро. Он вернулся около четырех вечера, намного раньше, чем я ожидала, и с порога спросил:

– Полина, на денек хочешь домой скататься? Я прямо сейчас уезжаю, мне надо завтра с утра появиться в СК, некоторые формальности утрясти, а к вечеру уже сюда вернусь. Неприветливо меня тут встретили, некультурно. Но ничего, прорвемся.

– Нет, я останусь, – быстро сказала я. – А ты можешь сообщить в управлении, что уезжаешь не на один день, а на три?

– Это зачем? – насторожился он.

Я быстро изложила наш план. Анна объявляет кому только можно, что вот только что, разбирая комнаты перед продажей дома, наткнулась на дневник убитого брата. Он много чего пишет о покушениях на себя, уверяет, что узнал нападавшего, но имени не называет, зато подробно излагает приметы. Мы пытались разобрать почерк, но не расшифровали и четверти, поэтому собираемся передать дневник на экспертизу. Но дожидаемся возвращения Рихарда, иметь дело с Маргошиным никому из нас неохота.

– Надо дать затаившемуся маньяку возможность напасть, понимаешь? – Я все добавляла в голос убедительности и активно жестикулировала, пытаясь понять, смогла ли хоть немного убедить дознавателя. – Если ты будешь в Лапине, никто не поймет, отчего Анна тянет, зачем держит у себя дневник. А вот если ты уедешь, то станет ясно, что времени у убийцы в обрез, надо убить ее и отнять улику.

– Тогда зачем ты остаешься? – поинтересовался Рихард. – Убийца если и псих, то не дурак же. Нападать сразу на двух женщин в доме куда рискованнее, чем допустить попадание в полицию непонятного дневника, где доказательств все равно нет, только пустые подозрения.

– Заметь, он убил парня ради того, чтобы никто не узнал об этих пустых подозрениях, – ворчливо заметила я, понимая, что он прав. Если я останусь, затея с дневником не имеет смысла. – Но если я уеду, то кто будет охранять Анну?

– М-да, на местную полицию надежды никакой, – согласился он. – Давай отложим пока эту затею. Поедем домой, все оформим, я сделаю официальный запрос, договорюсь о подмоге, а потом сообщу в лапинском управлении, что снова уехал, но сам останусь. Повесим на ворота и на дом спецкамеры и будем ловить на живца.

Скрепя сердце я согласилась на все бюрократические проволочки. Анна, стоящая на пороге кухни и с неподвижным лицом слушавшая наш разговор, резко развернулась и ушла в свою комнату. Я удивленно посмотрела ей вслед – что обидело на этот раз? Но времени размышлять особо не было, я бросилась одеваться и собирать вещи.

Спустившись уже одетая и с рюкзаком, я обнаружила в прихожей одного Рихарда и, вопросительно поглядев на него, постучала в комнату Анны:

– Эй, ты чего? Я завтра вернусь, и приступим к нашему плану!

– Да, я поняла. Идите, дверь я сама закрою, – глухо ответила она.