2022 год, февраль

Мы с Анной в полном молчании брели домой. Мысли путались. Виктора признали виновным не только из-за кольца, не только из-за странного смс, но и потому, что после его задержания нашли хорошо спрятанные места захоронения четырех пропавших девушек. Для полиции всего мира это равносильно признанию. И как теперь считать Виктора невиновным?

Но смущают такие моменты: Виктор на допросе выдал, где спрятал тела, но не сказал ни слова о том, где и чью брал машину. Как такое может быть? А ведь машину так и не нашли. Ладно, допустим, он брал «жигули» Петра. Так почему не сообщил об этом? Из благородства, боялся друга подставить? Нет, не верю я что-то в благородных маньяков. Так что же? Маргошин случайно натолкнулся на захоронение и решил представить его как результат допроса, чтобы попасть в оперативную группу? А может, я просто все усложняю? И Виктор действительно совершил все убийства, а потом, не то испугавшись, не то не выдержав болевых приемов, раскололся на допросе? А про машину его Маргошин мог просто не спрашивать.

Про брата Анны мы тоже немного поговорили. Старый следователь был уверен в том, что записки себе и другим писал сам мальчик. Никто больше не мог без помех зайти в класс и подсунуть записки в школьные портфели. Графологическая экспертиза проводилась, но никакого ответа не дала, отпечатков пальцев на записках не было. Красные ручки, которыми были старательно выведены угрозы, тоже использовались в основном школьниками и продавались в школьных киосках. Конечно, их можно было купить и в обычных канцтоварах, но разноцветные ручки не пользовались там спросом, и многие магазинчики вообще отказывались от любых расцветок, кроме черной и синей.

– Мальчик сам себя удушил, – грустно сказал мне на прощание Сергеев. – Уверен, он не хотел такого исхода. Может, внимания какой-то девочки добивался или в классе был на вторых ролях. Сами подумайте – сначала он записки с угрозами писал и одноклассникам подкидывал. Потом один раз пытался себя удушить, второй, а когда его родители под контроль взяли, он и сбежал, добежал до насыпи и там затянул на себе петлю. Думал, видимо, что снова все обойдется. Да не мог его никто до железной дороги дотащить, не та погода была. Я сам туда выезжал, проходил мимо их дома – там разве только на машине быстро доехать, а пешком, да еще с трупом, – нет, не верю. И полиграф он же проходил неудачно… выдумки это все. Жаль, что к психологу его родители не отвели, а ведь я советовал.

Зайдя в дом, Анна пожаловалась на головную боль и пошла к себе, а я набрала телефон Оскара, долгие годы работавшего следователем, пока не стал большим начальством. Собственно, в прошлом году он бы распрощался со своим, в буквальном смысле, потом и кровью заработанным начальственным креслом, если бы не помощь моя и Лауры. Так что пусть немного потрудится, просветит меня, темную:

– Скажи, я сейчас занимаюсь старым делом… подростка нашли задушенным шарфом, который был завязан узлом на шее сзади. Это мог быть суицид?

– Хм… дай вспомнить, – задумался старый друг. – Да, парочка таких случаев была. Человек стягивает шею веревкой, но сознание-то теряет не сразу, только через минуту, а то и через две. За это время вполне успевает завязать узел спереди, и прямо по шее перевести его назад. И тогда уже падает замертво.

– А если человек хочет просто попугать… или внимание привлечь?

– Ну, это если он полный идиот, – сердито ответил Оскар. – Понятное дело, что выжить при таком раскладе шансов нет. Узел-то сам себя не развяжет!

После беседы с Оскаром я позвонила Георгию и в красках передала разговор со следователем.

– Вроде все уже ясно? – внимательно выслушав пересказ, спросил журналист. – Может, хватит упрямиться и я тебя заберу? Или ты Сергееву тоже не веришь?

– Ему как раз верю, – успокоила я. – Он кажется вполне искренним. Но мне не нравится, что участковый так уверенно держался, когда требовал включить себя в опергруппу, а уж признание, дескать, выбьет наверняка. Он не сомневался в успехе, понимаешь? И все дело, оказывается, построено на показаниях двух крайне неприятных мне людей: Краснощекова и Маргошина. Краснощеков уверяет, что видел кольцо на пальце Виктора незадолго до трагедии, больше никто этого не подтверждает. Он же уверяет, что Виктор просил его ночью звонить, рвался к нему в гости и требовал одолжить машину. А Маргошин как-то узнал, где спрятаны тела, но никто не понял, откуда узнал!

– Думаешь, просто гулял по лесу и наткнулся? Как на грибы?

– Нет, не так… А представь, что маньяк на самом деле – Петр Краснощеков. Он убивает девушек, а когда понимает, что под ним земля загорелась, начинает топить друга. И заодно по секрету выдает Маргошину место захоронения девушек. А тот делает вид, что расколол Виктора.

– Все равно не понял. Почему бы вместо этого самого Краснощекова не расколоть? Зачем брать грех на душу, если можно настоящего маньяка посадить?

– Не знаю, – призналась я. – Может, у Петра на участкового был какой-то компромат? Или… или серийник – это сам Маргошин? Тогда понятно, откуда он знал точное место. И как раз у него на Петра был компромат, вот и заставил ложные показания на друга дать. Он мог и кого-то из одноклассников Эдика Мохова запугать, чтобы записки с угрозами подкладывали. И машина у него была, служебная.

– Ну, фантазировать можно долго, – согласился Георгий. – Может, они в том городе все сплошные маньяки. Но пока что все говорит о том, что человека посадили правильно. Подумай сама – ведь у тебя нет ни одного факта, хотя бы опосредованно опровергающего вину Виктора! Зато полно фактов и фактиков за. Кстати, после его посадки таинственные исчезновения девушек прекратились?

– Не знаю… Но надо узнать, – согласилась я, гадая, почему меня так зацепило это сочетание: «таинственное исчезновение». Что-то говорила об этом Анна? Ее истерики выбили из памяти слишком многое, надо бы снова расспросить.

Я заварила чай, грустно осмотрела почти пустой холодильник, соорудила бутерброды из остатков белого хлеба и колбасы и позвала Анну на кухню ужинать. Заодно решила и новые версии обсудить.

Идею о том, что маньяком может оказаться бывший участковый Маргошин, Анна восприняла с восторгом. Она чуть не заплясала от радости, бросила на тарелку надкусанный бутерброд, наотрез отказавшись его доедать, и рвалась тут же куда-то идти и разоблачать. Я с трудом утихомирила ее, сообщив, что это только версия, причем не подтвержденная вообще ничем, и лучше бы нам для начала подумать, продолжались ли похищения девушек после ареста Виктора.

– Но я не знаю. – Анна снова загрустила. – Я же уехала еще до его ареста, сразу после гибели Зои. И долгое время вообще ничего не хотела слышать про свой город… вообще не хотела про него вспоминать! До меня спустя пару лет только дошло, что моя мама тем же летом погибла, сорвалась с лестницы во время очередного запоя и сломала шею. Я даже это случайно узнала, представляешь?!

– А с отцом почему не общалась?

– Не знаю даже… Я думала, что если все связи порвать, то получится жизнь начать заново. С чистого листа. Без прошлого, без родителей, без Эдика. Я двадцать лет старалась. Валерик раньше сдался. Понял, что не выходит ничего, и оставил меня. И вот – я вернулась, чтобы узнать правду. У меня нет обратной дороги.

Я с умным видом покивала, пытаясь вспомнить, что же мне рассказывала Анна… кажется, в первый день знакомства. Что-то же было, что резануло слух. Но излишек информации сделал свое черное дело, отдельные фразы всплывали в голове, но казались бессмысленными, и вспомнить нужное никак не удавалось. Ладно, надо попытаться сделать то, что возможно.

– Аня, надо найти и расспросить друга Эдика, Степана. Того, кто тоже получил записку с угрозой. Хоть какая-то его родня тут осталась?

– Не уверена. Но можно в школу подойти, может, кто-то из учителей о нем знает.

– Отличная мысль! Заодно и об Эдике поговорим, лучше всего его классного руководителя найти. Может, и о записках нам что-то новое расскажет.

Мы решили назавтра же пойти в школу и, закончив чаепитие, собирались уже разойтись по комнатам, как вдруг меня осенило. Девушки, про которых говорили пожилые учителя! Те, которые исчезали бесследно, а потом присылали родным весточки из разных городов, а учителя предполагали, что они стали проститутками… Что на самом деле с ними произошло?

Анна, уже направившаяся было к дверям, вернулась и села за кухонный стол, испуганно глядя на меня.

– Ты думаешь… их тоже маньяк убил?

– Вполне может быть. Даже если не всех, а некоторых… нужно выявить жертвы, которые были в тот год, когда Виктор был в армии! Если такие найдутся, то я готова поверить, что его обвинили напрасно.

Анна погрузилась в сложные расчеты. Виктор вернулся… какой же год был? – кажется, 2001-й, сентябрь. Значит, забрили его в сентябре 2000 года. Пропал ли кто-то за этот год, как нам это узнать?

Немного подумав, я позвонила бывшему следователю:

– Павел Степанович, это Полина, мы с подругой у вас утром в гостях были. Я вас не сильно отвлекаю?

– Ну что вы, Полиночка, какие у меня такие важные могут быть занятия, чтобы с прелестной девушкой не побеседовать?

– У меня такой вопрос, необычный… Я знаю, что нашли пять пропавших девушек, из них три пропали в 2002 году, а две – в 2003-м. А вы не помните, были пропавшие девушки в 2000 году? Ну хоть одна, которую не нашли, но вы до сих пор сомневаетесь, что она сама сбежала?

– Хм… Полина, вы полагаете, мы посадили не того человека? – внезапно его тон стал сухим и официальным. – Уверяю вас, остальные девушки если и покидали наш город, то сугубо добровольно.

– Извините, Павел Степанович. Не хотела вас обидеть. – Я быстро нажала отбой и повернулась к Анне.

– Ну вот, и следователь нам ничем не поможет. Профессиональную ошибку он ни за что не признает, хотя это ничем ему не грозит. Да и была ли та ошибка?

– Но как же… если девушки пропадали? – Она крутила в пальцах пустую кофейную чашку, смотря на нее невидящим взглядом. Похоже, зря я с ней своими размышлениями делиться стала. Хотя самой мне это не проверить.

– Так может, они и правда сами сбегали. Вот как ты, – успокаивающе проговорила я. – Знаешь, я бы и сама отсюда бежала, теряя тапки на ходу. Мы завтра в твою бывшую школу пойдем, поговорим со старыми учителями, узнаем все точнее. Да, кстати! Нам надо спрашивать вовсе не про всех девушек, когда-то покинувших городок. А только про высоких, худых и черноволосых. Неплохо бы с собой фотки убитых принести, чтобы легче было вспомнить похожих. Есть у тебя эти фотки?

– Да откуда? – растерялась Анна. – То есть если только Зои, она со мной вместе училась.

– Притащи-как все альбомы, которые у тебя завалялись, может, еще кого-то найдем. Да, Катю Мошкову можно в Инете отыскать и показать прямо с телефона. Но не хотелось бы… актриса сразу внимание отвлечет от сути вопроса. Ладно, давай взглянем, что у тебя найдется.

Анна сказала, что большинство фоток забрала к себе мать, и попросила меня тоже принять участие в поисках. Мы вместе пошли в спальню ее матери. Уже на пороге оттуда пахнуло затхлостью. Толстый слой пыли на полу, тумбочке и подоконнике, вымытые только снаружи окна говорили сами за себя – уже много лет здесь не убирали и не проветривали. Вернувшись в этот дом, Анна даже не заглянула сюда…

– Ань, я сейчас хотя бы полы протру, а то мы тут задохнемся, – мягко сказала я, выходя в коридор. Она вышла следом.

– Осуждаешь, что я так к матери отношусь? – В голосе был явный вызов.

– Тебе ее не жаль? – не оборачиваясь, спросила я, задумчиво оглядывая прихожую в поисках щетки. – Она ж не от хорошей жизни запила.

– А она меня пожалела? – Кажется, Анна снова была на пороге истерики. Вот зачем я с ней вообще связалась, почему не слушаю умных людей? – Я с братом с рождения дружила, я сама чуть тогда не свихнулась! У нее горе, это понятно, а у меня что? Радость и веселье? Почему она наплевала на мои чувства?

Ее тон становился все выше, визгливые звуки словно впивались в висок. Я развернулась и отвесила ей смачную оплеуху. Вот так надо гасить истерики, удовлетворенно подумала я, когда наступила долгожданная тишина. И вдобавок треснуть Анну мне хотелось уж очень давно.

Она молчала довольно долго, глядя куда-то в сторону, затем прошла мимо меня, глядя в пол, достала из какой-то потайной дверцы швабру, намочила ее прямо под кухонным краном и пошла в спальню матери. Я вернулась на кухню и налила себе еще чаю. Все, хватит потакать истеричке. Я согласилась ей помочь, причем бесплатно, но я не нанималась к ней в психотерапевты, и постоянные истерики у меня уже давно в печенках. Если я сейчас вспомню все свои потери и начну, как Анна, себя жалеть, никому мало не покажется.

А впрочем… может, я тоже слишком сильно себя жалею? И Анна вызывает у меня такое сильное раздражение именно потому, что в ней, как в кривом зеркале, я вижу свои собственные, слегка увеличенные, черты?

Сколько слез я выплакала после гибели мужа, которого давно разлюбила? Я ведь не его оплакивала, а себя, свою наивную любовь, свои напрасные жертвы. Сколько моих истерик выслушала беременная подруга Маша, которой стоило бы поменьше волноваться? Возможно, я виделась ей таким же эгоистичным монстром, как Анна, но она слишком любила меня, чтобы высказать все в лицо. Ну что же, спасибо новой знакомой. В зеркало я поглядела, отражением глубоко опечалена, попытаюсь исправиться, пока окончательно не осточертела своим близким.

Примерно через полчаса я вернулась в чисто вымытую и даже проветренную комнату. Запах гнили никуда не пропал, но привыкнуть к нему оказалось несложно.

Анна доставала из ветхого шкафа и бросала на пол все новые толстенные альбомы с фотографиями, затем оттуда выпали, радостно планируя в воздухе, несколько листочков в клеточку, исчерченных синими чернилами. Я нагнулась и подняла один, с недоумением уставившись на расползающиеся в стороны буквы. Писал вроде бы не ребенок, но что за почерк? На листке красовалось всего одно слово: «НЕНАВИЖУ», но сколько раз его написали? Десять, двадцать, сто? Буквы наползали друг на друга, иногда пищущий так нажимал на ручку, чтобы она прорывала бумагу, но не останавливался, снова и снова писал все то же слово, как какой-то крик души.

– Аня, чей это почерк?

Она подошла ко мне, с удивлением посмотрела на мою находку и пожала плечами:

– Моя мамаша и не такое могла написать в пьяном угаре. Чему ты удивляешься? Давай прочти мне еще лекцию о любви к родителям.

Я с подозрением посмотрела на нее, готовясь принять меры, но, к счастью, до истерики на сей раз не дошло. Анна собрала с пола около десятка здоровенных альбомов, и мы, по ее просьбе, снова вышли на кухню. Я быстро убрала со стола чайник, бросила в раковину чашки и тарелки, и мы начали охапками вытаскивать и раскладывать на грубой деревянной столешнице старые фотографии.