Он, будучи предупреждённым, знал, что в любой момент может встретить одну персону, которую встретить хотел бы… но не очень. И надеялся повстречать ещё одну местную персону. Но то, что эти два человека окажутся за одним столом в «Трёх селедках», куда юноша зашёл, чтобы выпить после обеда чашку «бразильского» цикория, он не ожидал. И едва он там оказался и окинул взглядом зал, то так и остолбенел на входе. Хорошо, что Свиньин умел владеть собой, иначе у него рот открылся бы от неприятного удивления. Так как за одним из столов он увидал Люцифера Левитана и… опытного шиноби Тараса Дери-Чичётко. Судя по количеству посуды на столе, они что-то понемногу выпивали, и едва юноша появился в заведении, оба его заметили и, как по команде, стали махать ему руками, как самые что ни на есть добрые знакомые: ну что ты там встал, давай к нам, мы тебя какой день уже ждём.
И, преодолевая острое желание развернуться и выйти на улицу, он всё-таки остался в харчевне.
«Во всём переплетенье чудном всех неприятностей, едва возможных, такого тошнотворного знакомства я даже и представить был не в силах!».
Но молодой человек уже понял, что ему лучше выявить все последствия этого ошеломляющего его тандема прямо здесь, чем ждать потом неожиданных сюрпризов. И посему он подошёл к своим знакомым и поклонился каждому из них:
— Шалом вам, господа. Шалом.
— Да ладно тебе важничать! — воскликнул Тарас и потянул его за рукав, — Садись! Садись, брат! — причём мимолётный взгляд юноши сразу отметил на его мизинце золотую, судя по всему, печатку, которой при прошлой их встрече на пальцах мастера не было. — Давай, выпей с нами. Что будешь пить?
— Да ничего он пить не будет, — вместо присаживающегося Свиньина радостно заметил Лютик-доносчик. — Он же пьёт только цикорий и чай.
— Тю-у-у-у… Совсем, что ли? — удивляется Дери-Чичётко. — Да как так можно-то? — он тут же берёт со стола глиняный сосуд и ставит перед Свиньиным какую-то кривую плошку. — Да нит же, не вирю… Не может быть такого, чтобы такой гарный хлопец не пил горилки и не курил люльки.
Но прежде чем он налил в плошку какой-то мутной жидкости, похожей на отвар белого гриба, Свиньин прикрыл её рукой: не нужно мне наливать. Во-первых, он и вправду не пил ни спиртного, ни грибных отваров, а во-вторых, он не стал бы этого делать в такой неоднозначной компании. И посему юноша произносит с извиняющейся улыбкой, обращаясь к Тарасу:
— Мне жаль вас огорчать, но наш знакомец прав. Я средств приятных не употребляю.
— Да выпей, дурачок, чего ты? Это же вкусно. Ну? — пыхтит в усы Тарас и снова пытается налить Свиньину.
— Нет всё-таки, хотя готов я вам выразить признательность свою, — Ратибор твёрд, он не убирает руку с плошки.
— Не уважаешь, что ли? Товарища не уважаешь? Товарища? Да? — кажется, старший коллега удивляется и огорчается, тон его становится менее дружелюбным, он при том ещё косится на Лютика, который в этой ситуации сидит с кривой улыбочкой неловкости.
— Напротив, очень уважаю, вы для меня учитель и наставник, но пить отвары — то для почек вредно, — поясняет Свиньин. — Тем более что мне ещё сегодня быть ко двору; туда ж являться пьяным — то верный путь всё дело провалить, к которому готовился я долго, — говорит всё это юноша весьма твёрдо и даже показательно переворачивает плошку кверху дном: пить не буду.
Тут уже Дери-Чичётко ставит сосуд на стол, он явно разочарован:
— Вот так вот встретишь товарища, в такой-то глуши, а он тобой брезгует, — он покачивает головой, его усы печально колышутся, — Или, что ещё хуже — не доверяет. Это очень обидно, очень…
В этой ситуации даже Лютику стало немного стыдно за Свиньина, и он понимающе кивает: конечно, это обидно, конечно… Вот только на юного шиноби подобные примитивные приёмы воздействия не срабатывают. И он просто говорит, с мягкой улыбкой и с явным желанием сгладить ситуацию:
— Я уверяю вас, я не хотел обидеть, я сам расстроен собственным отказом, но, кажется мне, время не настало, чтоб кубки пенные с победой поднимать. Есть в моём деле явные задержки, хитросплетения проблем и затруднений, которые поможет разрешить лишь самый чистый, самый трезвый разум. Ещё раз извиненья приношу.
— Да понятно, понятно, — произносит Дери-Чичётко, а сам при этом смотрит куда-то вдаль с печалью. — У всех проблемы на работе, у всех, вот только при этом у нас, на моей ридной Украине, люди находят точки соприкосновения… Понимаете? Умеют у нас любить и уважать друг друга, уделять друг другу внимание, проявлять заботу. Не то что у вас тут…
— Хе-хе… Хе-хе… — вдруг смеётся Левитан, и, признаться, Свиньин этому рад, так как его старший коллега переводит на того своё внимание.
— А чего тебе смешно-то?
— Да слово такое странное — Украина, — поясняет Левитан. — Хе-хе… Украина…
— И чего же в нём странного? — с некоторым непониманием, а может даже, и с обидой спрашивает Дери-Чичётко.
— Украина — это от слова украсть? Да? — продолжает похихикивать Левитан. И в этот раз уже вместе со своим новым собутыльником.
— Ха-ха-ха… Украсть… — и при этом же Дери-Чичётко свою тяжёлую длань не очень-то нежно опускает на не очень-то крепкую шею доносчика, а после начинает его за эту самую шею немилосердно трясти… — Украсть, смешно… Ха-ха-ха… — затем он, продолжая самым панибратским образом трясти Левитана, так что у того едва шляпа с головы не слетает, глядит на Свиньина и сообщает ему: — Дурак-дурак, а соображает! Где ты такого только нашёл?
Только вот Ратибору не смешно: присутствовать при оскорблении действием богоизбранного, да ещё и в публичном месте, на глазах у десятка людей, — это не то, что нужно посланнику великого дома. Но, слава Богу, Тарас выпускает шею Лютика, похлопав по ней немного, а потом наливает тому из посудины мутного пойла.
— Ладно, выпей, справный парубок, молодец, остряк, молодец. Повеселил, — он наливает и себе, и они выпивают. А потом Дери-Чичётко и продолжает, обращаясь к доносчику: — Ты, это, хлопец, иди погуляй немного, охладись… Нам с коллегой нужно погутарить, совещание у нас, производственное.
Уходить, пока на столе ещё не всё допито, Левитану не очень хотелось, но перечить своему новому и опасному товарищу он не стал.
— Ну, так это… Я тут рядом.
— Да-да… Иди-иди, скоро я тебя позову, — обещает ему Тарас, а едва он отходит от их стола, Дери-Чичётко и говорит юноше:
— Слушай, хлопчик, странное какое-то дело вырисовывается.
— Какое дело? — абсолютно невинно «не понимает» Ратибор. Хотя у него дома, на полочке над печью, лежит одна вещица, о которой он тут же вспомнил.
— Да понимаешь, — бубнит низким голосом Дери-Чичётко, наклонившись к нему. — Этот твой знакомый Кубинский — я навёл справки, он из поместья-то выехал. Давно уже…
— Так разве я того вам не сказал? — удивляется Свиньин. — Казалось мне, о нём я говорил вам. При нашей с вами самой первой встрече.
Тут Тарас морщится и дышит на юношу брагой и луком:
— Хватит виршами сыпать, ну чего ты? Балакай по-простому, мы же тут свои.
И молодой человек кивает ему головой: хорошо. И повторяет:
— Ну, я же вам говорил, что он уехал из поместья. Дождался очереди, получил товар и уехал.
— Ну, таки да, — соглашается старший коллега. — Получил товар и уехал. Вот только я дал менталограмму ему на родину. На имя госпожи Кубинской. Не поленился, раскошелился… И знаешь что?
Свиньин, конечно же, знал, но тем не менее спросил:
— Что?
— Он так до дома и не доехал, твой Кубинский, — со значением закончил Дери-Чичётко.
— Вы уверены? — Ратибор изображает недоумение.
— Уверен, хлопчик, уверен, — заверяет его Тарас. — Его жена откликнулась на мою менталограмму. Ждёт его, все глаза проплакала, сказала, что он должен был явиться ещё неделю назад. Или две.
Ой, как же всё это было некстати. Как некстати. И вот что ему теперь было делать?
— Товар был ценный у него, а дороги вокруг неспокойны, — замечает юноша как бы между прочим, а ещё он вспоминает о своей встрече с Чингачгуком и о его предупреждении.
«Да, надо бы коллеге сообщить о недвусмысленном послании для него от представителей местной деловой общины». Но Ратибору кажется, что старший товарищ может подумать о том, что к этому неприятному делу и сам Свиньин может быть причастен. И поэтому он думает над тем, как бы лучше передать Тарасу послание Чингачгука, чтобы тот всё понял правильно.
— Да, дороги, они везде и всегда неспокойны, — в свою очередь замечает Тарас. И продолжает интересоваться: — Но ведь он и тебя, и меня просил ему помочь, ты говорил, у него конфликт вышел с местными деловыми.
— Да, вышел, — соглашается юноша. — Купец был загребной, борзый, язык за зубами вообще не держал. Не захотел платить за въезд в город, ну, я его отмазал по первости, а дальше сказал ему: теперь вы сами, сами. Он начал причитать, но я уже был занят, у меня и без него дел было полно, я дал ему ваши координаты. Дальше вы сами всё знаете.
— Ну понятно… — продолжает Тарас. — А зацепился он с местными… С Рудиком?
— Да, с Рудольфом, но не с ним лично, конечно. С его пацанами на въезде в город.
— Ну а ты с этим Рудиком встречался? — не отстаёт Дери-Чичётко.
— Пару раз.
— За Кубинского рамсил? Или ещё что было?
«Какой же он упорный, в самом деле; вопросы сыплются, как капли с неба. И Чингачгук не зря назвал его настырным!».
— И за него, и по своим делам? — отвечает юноша.
— И по своим, значит? — как-то странно переспрашивает старший коллега. — Ну да… Понимаю. Слыхал я про эти твои дела.
«И про мои дела он что-то слышал? Тарас про всё узнал, что в Кобринском творится. А впрочем, ну чему тут удивляться, коллега всё давно у Левитана вызнал. Молчать доносчик, попросту не может, у пьяного язык как помело, ему вопросов задавать не нужно, и без того ответы все сполна получишь!».
И так как Свиньин сам тему про свои дела развивать не спешил, то Дери-Чичётко и продолжал:
— А ты, парубок, молодец, молодец… Как говорят, молодой да ранний, вон как тут развернулся. И тетради какие-то интересные у какого-то мутного типа нашёл, и учёного с нар вытащил, чтобы те тетради для тебя разобрал, — Тарас ухмыляется, снова дышит на юношу луком и брагой, жмурится, как от удовольствия, и показывает, как что-то сжимает в кулаке. — Всё-то у тебя схвачено, всё спорится, всё на мази, ну наш человек… Прямо гордость за коллегу берёт.
И вот тут юноша почувствовал некоторую наигранность в словах Тараса. Не очень-то старший товарищ радовался за младшего.
«Руфь с фермы Бумберга играла роль получше».
А Тарас и продолжает:
— Хлопчик, ты не расскажешь, по-товарищески, по-братски, что это за тетради, чего ты в них так вцепился? Что там в них такого интересного? Там же вроде не про деньги… А про какую-то муру…
— Да я и сам пока не понимаю, но раз тот мутный тип так их хранил, то нужно выяснить, про что они. Я для того учёного нашёл, — ответил старшему коллеге младший.
И Дери-Чичётко ему улыбается с ехидцей в глазах, с прищуром:
— Вот скользкий ты всё-таки тип. Ну, осьминог, ей-богу. Вот что-то и сказал, что-то и ответил, а сам ничего не ответил, только слова мои опять мне же перерассказал, и всё, — и он опять спрашивает: — Это кто у тебя основным сэнсеем был? Кто тебя выпускал?
— Виктор Павлович Караганов, — сразу ответил юноша.
— А, Караганов… Ну понятно, понятно… — кивал головой старший товарищ. — Хорошо тебя выучил Караганов, балакаешь ты складно, ничего не скажешь; жаль, что он не выучил тебя корпоративной этике.
Тут юноше стало обидно за своего главного учителя, и он произнёс:
— Простите, коллега, но я вас не понимаю.
— Ну чего тут непонятного?! Сам говоришь, что знать не знаешь, что в тех тетрадях, а сам уже и инвесторов привлёк! — объясняет ему Дери-Чичётко. — А инвестор — он рыба, конечно, тупая и жадная, но и робкая, он очертя голову куда попало не бросится. Хотя с другой стороны, конечно, бросится куда угодно… Но это только от жадности. Потому как у всякого инвестора очень, значит, жадность в организме развита. Жадность, она ему и компас, и якорь, и топор, всё в одном лице.
«Какой ещё инвестор, что за бред?», — недоумевал молодой человек, слушая своего старшего коллегу и всё больше расширяя глаза на него. А тот и продолжал:
— А раз уж ты туда, ну, к этим своим тетрадям, деньги смог подтянуть, значит, дело уже ясное и решённое.
«Инвесторы? Да что за бред? Какие ещё инвесторы?».
Свиньин в самом деле его не понимал. А Дери-Чичётко и продолжает, заявляя вдруг:
— Я же ходил туда…
— Куда туда? — не понимает юноша.
— Ну, к этому, как его… к Моргенштерну, хотел поговорить, — поясняет старший коллега. — Хотел прояснить дело, ну, пока ты был в отлучке…
Не будь Свиньин обучен выдержке, не умей молодой человек держать себя в руках, он бы, может быть, даже и зарычал сейчас от злости и возмущения. От злости на дурака Левитана, который всё рассказал Тарасу и отвёл его к Моргенштерну. И на того самого́, за его удивительную наглость и бесцеремонность. Но юноша только сжал губы в нитку и не проронил ни звука. Стал слушать дальше.
— … хотел поговорить с этим козлом богоизбранным, но он мне дверь не открыл, паскуда благородная. Перепужался, видно. Чудачок на букву «Мэ»… — тут Дери-Чичётко смеётся. — И, главное, Лютик ему говорит, что я заместо тебя буду, пока ты не вернёшься, а он всё равно не открыл.
«Ну, с Моргенштерном не забалуешь. С ним эти фокусы не пройдут», — с некоторым удовлетворением думает шиноби. И вдруг понимает, что странный, без всяких натяжек, Фриц Моисеевич ему симпатичен. И поэтому Свиньин даже не стал интересоваться у старшего коллеги, кто это, собственно, уполномочил Тараса представлять его интересы. Это было бессмысленно. Он просто посмотрел на него. И взгляд этот был так выразителен, что Тарас, со всей его непосредственностью, граничащей с наглостью, всё понял.
— Да нет, хлопчик, нет… Ты не подумай, что я в твои дела лезу… Это я так… Трохи за тебя переживаю, за твои интересы; пока ты отъезжал, думал за твоими делами приглядеть, а то объегорят тебя эти благородные крысы… О-о… Они знаешь какие! Они таких, как ты, как орехи щёлкают. Ты уж мне поверь… — и он тут же меняет курс. — Ну так что, проведёшь меня к Моргенштерну в дом? Ты пойми, нам же вдвоём легче будет с этой шушерой истинной разобраться… — Тарас понижает голос до шёпота, — у меня масса опыта насчёт этих благородных…. Я знаю, как вести себя с ними… Я тебя им в обиду не дам, хлопчик, уж поверь, — тут он даже в грудь себя кулаком пару раз ударил и с глазами, полными огня самой чистой на свете души, добавил: — Я за тебя. Поверь, поверь мне…
⠀⠀