— О, вы-то мне и нужны, — сказал Чингачгук и улыбнулся радостно, что называется, «с зубами», и улыбка эта показалась Свиньину не очень естественной и чуточку… кровожадной. А ещё знакомец, кажется, немного пришепётывал, чего в первую их встречу юноша не заметил. — Как говорится, на ловца и зверь.

Это был человек с очень неприятной репутацией, и юноше подумалось: а вдруг люди, посылавшие за ним погоню и подговаривавшие хуторян убить его, теперь от безысходности наняли этого человека? И он решает всё сразу прояснить.

— Вот как, — шиноби ему тоже улыбнулся, хотя и не так широко. После добавил, как бы на всякий случай: — Осталось прояснить… и кто ж из нас ловец?

Сам при том для убедительности пальчиками побарабанил по рукояти своего вакидзаси. И тут уже в проходе повисла полная тишина. Десятки глаз устремились на двух опасных людей. Да, все, кто был там у раздевалок на лавках, замолчали, позабыв про нарды и шахматы, а обладатели кабинок, удивившись вдруг наступившей тишине после галдежа из разговоров и смеха, стали выглядывать в проход: а что тут происходит? А разносчик с целым подносом пива из тёмного камыша, увидев юношу и Чингачгука, остановившихся в проходе, подумал, подумал, да и юркнул обратно к буфету. От греха подальше.

И тогда Коц огляделся по сторонам, причём при взгляде его люди отворачивались, прятались или отводили глаза, а потом он и говорит юноше успокаивающе:

— Ша, дядя, ша… Не надо дёргать острые предметы. Не бурлите воду раньше времени, я к вам только за разговором.

«Дядя?».

Шиноби был немного шокирован подобным обращением, ведь господин Коц был старше его раза эдак в два. И он интересуется:

— И что же то за разговор, суть дела мне не проясните?

— Проясню, проясню, — обещает Чингачгук и снова оглядывается. — Только не будем здесь устраивать концерт со зрителями, нужно найти местечко…

И тогда шиноби жестом указывает ему на ту самую кабинку, из которой он только что вышел: прошу вас. И они там уединяются, причём Коц ещё больше насторожил шиноби, когда задёрнул шторки в кабинке, уменьшив там свет. И тут Чингачгук Коц лезет во внутренний карман своего армяка и достаёт какую-то… тряпку, что ли… Он держит её за верёвочки… И шиноби вдруг понимает, что это кошелёк… Причём этот кошелёк Ратибор, несомненно, уже видел… А Коц ещё потрясывает им:

— Ну? Узнаёте этот гаманок? Ну! Вспоминайте корешка вашего недавнего, — и при этом Коц швыряет его юноше: держите!

«Корешка? Какого ещё корешка?».

Свиньин ловит его левой рукой, а правая его рука… Да, она готова тотчас выхватить вакидзаси, если будет нужно. Кошель перепачкан чем-то липким… Он прилипал к перчатке. И поэтому юноша не сразу разбирает на нём… литеру «К». И уже тут его осенило:

«Кубинский?».

Свиньин понял, что это чёрное и липкое на кошельке. И опешил. Поднял глаза на Чингачгука: и что это значит? Поясните.

— Короче, это всё не моё дело, — начинает Коц. — Мне его доставили ещё теплым, но уже холодным, — и он добавляет, чуть помедлив и с разочарованием: — Зря я в это дело влез. Органы в нём были так себе, требуха. Весьма поношенные, видно, субъект вёл очень нервную жизнь и истощал себя всячески, так что я, по-большому счёту, не сильно на нём разбогател.

И тогда юноша, скорее машинально, чем осмысленно, интересуется:

— А кто же вам его доставил?

А Чингачгук, посмотрев на него с укором, и замечает:

— Дядя, в приличном обществе приличные люди таких вопросов друг другу не задают.

— Да-да, вы, несомненно, правы, — соглашается шиноби. — От новости такой я просто в шоке. Хотя субъект мне не был близким другом.

— Я всё понимаю, — кивает юноше Коц. — Я всё понимаю.

И тогда, уже придя в себя после этой ошеломляющей новости, Ратибор интересуется у него:

— А мне зачем вы это принесли, зачем мне это рассказали?

Максим Коц смотрит на него несколько секунд, кажется, он сам ещё размышляет над этими вопросами, но потом всё-таки выдает:

— Вы знаете, дядя, мне не нравится складывающаяся ситуация, и я не желаю оказаться в ней крайним. Ещё раз говорю, я к тому мурзилке больших касательств не имел и хочу, чтобы вы и ваш этот энергичный коллега знали, что его ко мне привезли уже зажмурившимся.

— Коллега энергичный мой? — на сей раз юноша говорил это, уже полностью взяв себя в руки, поэтому в заданном вопросе уловить его удивление было невозможно. — Кого вы именно имеете в виду?

— Ну как же, дядя! — а вот Чингачгук удивился. — Говорю же, ваш коллега, ну, который из щирых и справно-потужных, он тут всем по кабакам заливает, что его родственники выкопали какое-то море где-то рядом с Уманью.^[11]

И тут у юноши похолодело сердце, и ему стоило большого труда сохранить самообладание и даже улыбнуться.

— Ах вот о ком вы? — он, конечно же, понял, о ком говорит знакомец. При этом Свиньин думал с огорчением и удивлением: «Неужели он не уехал? Взял у меня деньги и не уехал?». Эти мысли были ему неприятны. Очень. Тем не менее юноша держал свои эмоции в кулаке и продолжал весьма спокойно в деловом тоне: — И что же? Да пускай болтает, что вам до болтовни его кабацкой? Иль, может быть, вам сильно не по нраву те рукотворные моря, что ласковым прибоем брег Умани прекрасной обивают?

— Послушайте, дядя, мне абсолютно индифферентны все моря, омывающие прекрасную Умань, со всеми их дельфинами и карасями, и мне вообще не интересно кто, что и когда выкопал, — говорит Чингачгук абсолютно серьёзно. — Меня беспокоит другое, а именно: меня немного огорчают те вопросы, что этот настырный рагуль задает то там, то тут в самой разнообразной последовательности самым разнообразным людям. И удивляет его тупое упорство.

— И что же это за вопросы? — уточняет шиноби.

— А вопросы эти касаются вот этого, — Коц пальцем указывает на кошелёк, который юноша всё ещё держит в руке. — Это в общем, а в частности он всё интересуется, куда задевался его хозяин. А кто же может это знать? А если, допустим, кто-то и знает, то зачем ему о том всем рассказывать? У вас, как я заметил, чуба нет, надеюсь, вы всё это понимаете? В общем-то… Поэтому я к вам и пришёл. Я хочу, чтобы вы, именно вы, господин посланник, знали, что я к этому делу непричастен. Я лишь произвёл окончательную уборку. И всё. И скажите ему: если этот потужно-щирый хочет всё узнать, пусть задаёт вопросы тем самым людям, которым он почему-то до сих пор эти вопросы задавать стесняется.

Несмотря на все двусмысленности и недосказанности, на всю витиеватость изложения, шиноби уловил суть этого разговора, но решил всё-таки внести ясность во всё это мутное дельце.

— Хочу заверить вас, мой собеседник тонкий, что я к потугам нашего знакомца, который так пытается упорно установить, куда вдруг в одночасье исчез купец один, хозяин кошелька… так вот, скажу вам, что к потугам этим я никаких касательств не имею. И всё, что наш знакомец общий для поисков купца предпринимает, предпринимает он из личных побуждений, со мной никак не связанных, поверьте.

— Этот щирый пострел, значит, сам за себя? Ну хорошо, дядя, как скажете, — произносит Чингачгук, а у самого в глазах ну ни капли веры. — Но вы скажите этому бойкому мальчонке, что если в нашем тихом городке настойчиво искать дубину, об которую можно легко размозжить себе башку, то её очень даже можно будет и найти, при случае. В нашем городе уйма самых неожиданных дубин, находящихся в самых неожиданных местах, пусть он это помнит, когда начинает свои невинно-потужные расспросы в кабаках.

— Я передам ему, если его вдруг встречу, — обещает шиноби.

— Миль пардон, дядя и аревуар, — говорит тогда Максим Коц по прозвищу Чингачгук.

И после ответного поклона юноши выходит из кабинки. А Свиньин, пряча перепачканный, судя по всему, кровью, кошелёк Кубинского, выходит за ним следом. Юноша чувствует, что на него только что обрушилась новая волна, ну, если не проблем, то, во всяком случае, непростых вопросов. И тут он понимает, насколько же он устал за последнее время и что ему срочно нужно выспаться. Но на сегодня у него ещё было одно дело. И поэтому, провожаемый многими взглядами пришедших помыться, он в задумчивости покидает баню и спешит, уже по темноте вечера, на ближайший менталограф, чтобы отослать в центр отчёт о последних своих делах. И уже потом, усталый и озабоченный, он вернулся к себе, где Муми нагрела воды для серьёзной стирки.

Юноша передал ей всю свою одежду, что порядком загрязнилась в дороге и приключениях; ассистентка хотела постирать и кошелёк Кубинского, но Свиньин забрал его у неё: не нужно. Он ещё не знал, что делать с этим предметом, но предполагал, что он ему может пригодиться именно в таком виде.

А потом молодой шиноби просто свалился в кровать и спал так крепко, что не слышал ни как Муми стирала и развешивала его вещи сушиться возле печурки, ни как залезла к нему в кровать в ноги. Уж больно молодой человек устал за последние четыре дня.

⠀⠀

* ⠀ * ⠀ *

⠀⠀

В общем-то, этого следовало ожидать. И естественно, для Свиньина то не стало большой неожиданностью, когда дежурный с прекрасно завитыми пейсами, в шёлковом нежно-золотом халате и новенькой шляпе а-ля харедим заявил ему с наглой ухмылочкой:

— Господина домоуправа сегодня не будет.

— Ах вот как? — шиноби сделал вид, что удивился и даже немножко расстроился. И от этого другие пять или шесть секретарей, что были в приёмной, стали трясти своими шляпами и штраймалами (мохнатыми шапками) и радостно гримасничать за его спиной. Но Свиньин на эту их весёлую непосредственность внимания не обращал, а продолжал спокойно: — Ну раз так, скажите — когда же дорогой домоуправ окажет честь мне и принять меня изволит?

— Откуда же мне знать, я тебе что — доктор, что ли? — ещё более веселя своих товарищей, отвечал ему старший в этот день секретарь. — Говорю же тебе, гой, — хотя ничего подобного он Ратибору ещё не говорил, — он болен. Довели нашего шефа такие, как ты, бродяги, таскаются к нему с утра до вечера, несут заразу всякую со всех округ. Вот он и подхватил от них чего-то.

— И вы не знаете, что это за болезнь? — уточнил юноша.

И тут секретарь, встряхнув своими замечательными пейсами, обращается к аудитории: — Хоть до второго прихода мошиаха объясняй этому типэш (тупице, тупорылому), что я не доктор, он всё равно ничего не понимает. Одно слово — гой, — и, уже обращаясь к Ратибору, продолжает: — Да откуда же мне знать-то? Завтра приходи, и, возможно, господин домоуправ поправится, — и после он добавляет себе под нос: — Идиёт.

Объяснять что-то секретарю, рассказывать, что он доставил на склад тараканий мёд, показывать квитанцию со склада было абсолютно бессмысленно, этим он только ещё больше развеселил бы секретарей Бляхера. Посему юноша решил, что сегодня он отступит. Но предупредил секретарей:

— Приду я завтра с самого утра. Надеюсь, со здоровием того ко времени тому всё прояснится. Быть может, в здравии его застану, чтобы дело наше наконец закончить.

— И я надеюсь, — буркнул секретарь нехотя.

«Болеет Бляхер — ладно, допускаем. В его уже немолодых летах хворь всякая над ним имеет силу. День подожду… Но завтра буду здесь, едва лишь пытмарки откроют дверь входную!».

И чтобы секретарям не было так весело, он их предупреждает:

— Я буду вынужден об этом промедленье заказчикам своим послать менталограмму.

Но это не возымело на прекрасного секретаря должного воздействия, и он заявил юноше надменно и с ехидством:

— Можешь писать куда тебе заблагорассудится, хоть в отдел сексуальных реформ Всемирного каганата.

Это едкое замечание остальные секретари приняли за верх истинного остроумия, стали просто покатываться со смеху, и тогда Свиньин понял, что ему уже пора уйти. И он, поклонившись секретарю, направился к двери. Его одежда, благодаря усилиям Муми, была чиста, но за ночь даже у печки так и не высохла; на улице шёл приятный дождик, юный шиноби был голоден и собирался как следует позавтракать, так что очередная отсрочка окончания его миссии никак не портила ему настроения.

⠀⠀