Ну, а в приёмной Бляхера его встретили всё те же постные физиономии в обрамлении завитых пейсов и едва скрываемая неприязнь в глазах. И естественные в этом случае, почти надменные слова:
— Господина управдома сегодня уже не будет. Завтра приходи.
Ну что ж, он предполагал подобный ответ и собирался пожаловать сюда завтра, а все эти презрительные взгляды миньонов Бляхера и их общение «через губу» его уже почти не волновали. После посещения приёмной молодому человеку нужно было «зафиксировать результат», то есть сообщить и своему руководству, и наблюдающим за ним сотрудникам мамаши Эндельман, что он вернулся, с успехом воплотив всё задуманное, и снова в деле. Для этого юноша отправился, конечно же, на менталограф, чтобы дать менталограмму в центр.
Состав работающих там интеллигентных дам был неизменен. Но на сей раз было изменено их состояние. Нынче в астрале уже пребывала кассир Татьяна; она, разметав пуды своего дородного тела, нестиранные юбки с цыганскими оборками и свои самодельные бусы по лавке, храпела, устремляя полузакатившиеся глаза в потолок. На столе перед нею лежали счёты и стояла кастрюля с грибным варевом, а вот ментал Дуня как раз за столом сидела и казалась ещё относительно вменяемой. Она, направив незрячие глаза на юношу и отпив из чаши грибного отвара, произнесла странным голосом:
— Космос мне обещал, что ты сегодня придёшь, а варп никогда не врёт. Снизойди же на меня… Растопчи мою плоть, мой рыжий господин…
— Простите, это вы мне? — юноша был немного растерян. Ну, как немного… Серьёзно растерян, потому что до сих пор женщины не просили его растаптывать их…
Но Дуня ему не отвечает на поставленный вопрос, а лишь кричит:
— Крикуны Тзинча пели мне свою песню с самого утра! Они разрывали мне душу этими обещаниями! — тут она снова отпила из чаши и спросила с надеждой: — Ты ведь тут? Ты ведь рыжий?
В этой ситуации юноша ещё больше растерялся.
— Э-э… не так чтоб очень, я скорее русый, — промямлил он неуверенно. — Не знаю, что пропели вам из варпа, но я сюда явился… лишь отослать менталограмму…
— Ах, ты не рыжий, значит? И ты точно не Анатолий? — такого разочарования в женском голосе шиноби ещё никогда не слышал по причине своей юности. И он начинает оправдываться:
— Признаться, я совсем не Анатолий, о чём прошу прощения, конечно, — и тут до шиноби доходит, что ничего у него не получится, но, всё ещё надеясь, он повторяет: — Менталограмму мне отправить надо. Вы в состоянии передать посланье?
— Не рыжий и не Анатолий… — она вздыхает. — О, как это всё отвратительно. Как это пошло, скучно и обыденно, — дама подняла глаза к потолку. — И вот на это всё я трачу свою драгоценную жизнь?! А я должна получать наслаждения, я для них создана, а тут ты… Менталограмму ему отправить надо, чепушила ты трактирный… — тут она широко открывает рот, и оттуда, нарастая, начинает разноситься по помещению низкий, проникающий под кожу, нечеловеческий звук:
— О-о-о-о-о-о-о-о… Приди, мой рыжий… О-о-о-о-о-о-о-о… Приди, мой господин, и поглоти меня всю, поглоти всю без остатка… У меня от предвкушения уже сводит скулы… Визуализирую тебя, визуализирую… О-о-о-о-о-о-о-о… Как ты прекрасен… Призываю тебя всей своею женской энергией… проистекающей из меня… отовсюду… О-о-о-о-о-о-о-о…
И, видимо, нерастраченной женской энергии у неё хватало, так как в этот момент шиноби замечает, что как будто воздух вокруг женщины начинает завихряться, становиться каким-то видимым, что ли, даже осязаемым и приобретает лиловый, сначала лёгкий такой, оттенок.
У юноши озноб пробегает по спине.
«Так это варп сгущается?! Впервые это вижу. То женщина-интеллигент, в своей свирепой жажде, не обретя ей нужного предмета, способна измерение свернуть и разорвать вселенной ткань тугую на время, запустив сюда чудовищ. Чудовищ многоглазых, многоруких, возможно даже, в чём-то многоногих, Мамоне жирному или Молоху подобных, — а по помещению менталографа уже кружат фиолетовые завихрения варпа, в углах сгущается темнота, а из-под стола, как показалось юноше, вынырнула на мгновение и скрылась обратно худая когтистая лапа какого-то нервного демона. И тут юноша понимает, что дело-то это нехорошее. — И где тот медновласый Анатолий, что нужен ей, что к ней приходит в грёзах? В каких наномирах он обитает, деньгу великую лопатой загребая? Пусть бросит всё, пока ещё не поздно, пусть явится, пусть то преподнесёт, что женщине интеллигентной нужно и без чего уже ей скулы сводит. Не то она, терзаемая страстью, всех демонов, что обитают в варпе, сюда запустит с лёгкою душою».
Тут шиноби стал уже подумывать, что ему надо отсюда убираться подобру-поздорову. Он читал и знает, что бывает на менталографах, когда ментал теряет над собой контроль. Об этом купчинские газеты чуть ли не каждый месяц пишут. Но, к счастью…
— Да едрит твой Достоевский, Дуня! — кассирша Татьяна пришла в себя, вскочила и, звеня цыганскими бусами и браслетами, стала какой-то тряпкой разгонять фиолетовые смерчи, что кружились вокруг её товарки. — Ты опять за своё? Опять ты визуализируешь Анатолия? Опять демонов напустишь! Ну нельзя тебя без присмотра ни на минуту оставить! Слежу за тобой, как Маяковский за Лилей Брик, а ты всё равно успеваешь завести эти свои страсти, зараза такая… Опять рыжего призывала… Вон как по комнате вихри пошли…
Но Дуня-ментал не слушала Таню-кассиршу, космос проникал в неё всё глубже и глубже, глаза её раскрывались всё шире, а она все сильнее разевала свой рот и ревела на всё помещение: — О-о-о-о-о-о-о-о-о!.. — да ещё при этом понижая и понижая частоту и без того жуткого звука.
И тогда… Таня подлетает к ней и со всей своей шестипудовой дури и в то же время по-интеллигентски изящно обрушивает на распахнутый зев менталки-интеллигентки увесистую оплеуху:
— На-ка… И, как говаривал Родион Раскольников визжащей старушке: да заткнись ты уже, ветошь влажная! Людей же всполошишь! — после, как ни в чём не бывало, Татьяна продолжила разгонять по комнате завихрения пространства. — А ну кыш, заразы, кыш…
Оплеуха вышла не только звонкой, но и вполне себе действенной. Дуня рот, может быть, и не закрыла сразу, но свой сатанинский рёв, призывающий демонов из варпа, всё-таки прервала.
После того как последние фиолетовые вихри окончательно растворились в воздухе каморки, кассирша Татьяна, ещё немного помахав тряпкой по помещению, наконец обратила внимание на Свиньина.
— А ты чего тут?
— Я думал сообщение отправить, — отвечает ей юноша.
— Сообщение… — Татьяна смотрит на него с негодованием, — ты что, полудурок, не видишь, у женщины технический перерыв. У неё сейчас никаких возможностей для работы нет. Она в астрале, ждёт жениха, предсказанного космосом.
— Про жениха я всё расслышал сразу, хотел узнать лишь, стоит ли мне ждать? — пояснил Ратибор.
— Да ты, что, не видишь, что ли? — удивляется кассирша; она походит к менталу, у которой всё ещё разинут рот, и хлопком закрывает его, а потом указывает на Дуню рукой. — У интеллигентной женщины тяжёлый внутренний кризис из-за дисбаланса возможного и желаемого; утончённые и изысканные дамы в таком состоянии работать не могу. Так что… как говаривал Рахметов Лопухову: давай до свидания… В общем, растворись отсюда как минимум до завтра.
Нет, конечно, он не собирался тянуть с отправкой отчёта в центр и посему решил отправить сообщение из какого-нибудь городского менталографа. К тому же он собирался как следует помыться, так как после изнурительной и опасной дороги остаться чистым было просто невозможно, а омовения в тазике при помощи ведра, ковшика и Муми, качественной помывкой не являлись. Ещё ему нужны были новые рубаха и онучи взамен утраченных на ферме. И ко всему вышеперечисленному он зверски хотел есть, так что ему, несомненно, нужно было в город. Но зайти «домой», ну хотя бы для того, чтобы оставить торбу и копьё, было необходимо. А там его, конечно, ждала Муми. О… как она была рада ему!
— Оу… итс ю, итс э вандефул! Слава демократии! О май гот! — она сначала обняла его, хотя это и не предусматривалось неписаными параграфами устава ассистентов, а потом принялась прыгать вокруг него, как сумасшедшая. Стала помогать ему снять торбу с плеч. — Слава демократии! Я думала, что вы так скоро не вернётесь, мне гайз фром май клининг пати говорили, что вы ушли в страшные земли кибуцкеров-людоедов, а их даже големы матушки всех затоптать не смогли. Они говорили, что вы оттуда не вернётесь…
— Как видите, друзья ошиблись ваши, — отвечал ей Свиньин, с некоторой тоской поглядывая на свою отличную кровать, на которую ему уже так хотелось прилечь. — Так, значит, вас оставили при мне?
— Ой, даже не спрашивайте, как это вышло! — она всё ещё прыгает. — Они забыли обо мне… Эта педовка Лиля меня видела позавчера в столовой, но ничего не сказала… фогот эбаут ми. Ой, ну я не могу! Итс э донт рили! Ой, я так волнуюсь, я так рада, — она снова обняла его, а потом стала махать на себя руками, так ей было жарко от встречи. Теперь ассистентка стала рассматривать его одежду. — Оу, ю клозес такая дёрти. Мне нужно срочно греть воду для биг вошез, как поётся в песне: гет зе кулл… Гет за кулл шу ша… И клозес конечно… (неплохо бы начистить обувь… И одежду).
— Да, стирка мне не помешает, — соглашается с нею шиноби. — Но не сейчас, вернусь я ближе к ночи.
— Вы, что, уже уходите? Опять? — изумляется Муми. — Но вы же только пришли!
— Да, к сожалению, мне надо отлучиться.
— О, май демократия! Что же это у вас за работа такая! — сокрушается ассистентка. — Ну ладно, буду ждать вас. Греть воду буду ту найт.
⠀⠀
⠀⠀
Все знают, что сначала нужно помыться, а потом уже идти принимать пищу. Кушать, будучи чистым, всё-таки приятнее, чем сесть за стол грязным. Но юноша был очень голоден; вообще все дни, что провёл в дороге, Свиньин питался весьма некачественно. Поэтому сейчас он решил не тянуть, а брать требуемые молодым организмом калории без промедления. Шаверма из мидий с острым соусом, порция жареного каштана, беляш с постной барсулениной, чай со сладким пирожком, — всё это было съедено с удовольствием. Можно было бы, конечно, ещё чаю попить, но день неумолимо катился к вечеру, и ему пришлось поспешить, чтобы успеть купить себе новое бельё. У него не было возможности надеть после бани чистую одежду, но уж чистое исподнее, рубаху и онучи юноша мог себе позволить. Только поев и купив себе всё необходимое, он наконец направился в баню. То была небольшая, пропахшая острым дымом трутовика общественная банька, из тех, которые уважаемые люди, а тем более представители богоизбранного народа, не посещают.
— Заходите, барин, заходите, — говорила ему кассирша, пока он разглядывал расписание и ценники, и она уверяла его: — У нас тут строго, не воруют. Только вот со своим нельзя.
— С каким это своим? — не понял юноша. Он даже предположил, что женщина имеет в виду веник для парилки. Но та пояснила ему: — Со своим бухлом, или со своими грибами, или с куревом, или ещё чёрт его знает с чем вы можете прийти… — она качает головой, сокрушается: — Ой, чего сюда только не тянут всякие прохиндеи, желающие расслабиться… В общем, у нас всё это у самих есть, можете купить в буфете у целовальника, но имейте в виду, у нас в парилке не курят, за это мужики могут и побить.
— Ах, вы про это? — понял Ратибор. И успокоил её: — Нет у меня веществ, дурманящих сознанье. Давайте мне билет с кабинкой.
Там к вечеру уже собрался всякий рабочий народ: возницы, грузчики, уличные торговцы, кузнецы, рабочие и всякое подобное население столичного городка. Там они мылись, выпивали помаленьку, разговаривали, играли в шашки, нарды и шахматы. И даже читали. Свиньин в этом окружении чувствовал себя очень хорошо. Расслабленно. Он с удовольствием помылся-попарился. А потом уже себе в кабинку заказал чаю с крендельками. После бани чай так хорошо бодрил, отгонял дрёму и ослаблял приступы накатывающей, скопившейся за последние дни усталости. Он, допивая чай, подумывал о том, что неплохо было бы наведаться к Сурмию и рассказать ему о своих приключениях в дороге. Но у юноши просто не было сил на этот визит. Это же нужно было тащиться в танцевальный клуб или, нарезая круги, выявляя слежку, идти к нему на квартиру… В общем, Свиньину даже размышлять об этом долго не хотелось. И он, надев новое бельё под грязный армяк и ещё более грязные шаровары, решил уже идти домой, когда увидал в проходе…
Шиноби с самого детства учили запоминать лица. Это особый навык, не у всех людей подобное свойство является врождённым. Некоторым нужно учиться этому. И Свиньин научился. Он научился чётко схватывать в лицах людей реперные точки их внешности. Первое: форма черепа. Овал лица. Челюсть. Второе, что должен запоминать шиноби: зубы — те, что видны, естественно. Высота лба. Глаза. Расстояние между ними, их цвет и глубина посадки в черепе. И третье, относящееся больше к деталям: длина носа. Форма ноздрей, губ. И общая симметричность физиономии. Это был первоочередной набор черт, на который опытные шиноби обращали внимание. Дальше следовали индивидуальные особенности человека. И даже если тот менял свою внешность при помощи шляп, бороды или очков, специалиста он обмануть не мог. Ну, а как иначе мастеру узнать заданную цель, если она пытается маскироваться? Прячется от тебя. Ведь только будучи абсолютно уверенным, что перед тобой именно тот, кого тебе заказали, шиноби наносил свой разящий удар. Ведь никто не хотел бы, чтобы пострадал невиновный, случайный человек.
Вот и сейчас, когда мимо его кабинки, прикрытой лишь отчасти занавесками, прошёл этот человек, Ратибор сразу узнал его. Ему хватило даже его профиля. Хотя видел этого типа Свиньин всего один раз. Человек с тех времён изрядно поменял себя. Но это был несомненно он.
«Что ищет этот благородный в обычной бане гоев небогатых? Неужто долг пришёл с несчастного взыскать? И бродит средь людей, выглядывая жертву?».
А посетители бани, сидевшие на лавках в самом добром расположении духа, вдруг напряглись, притихли, видя этого благородного.
И юноша почему-то решил с ним не раскланиваться — ну мало ли, что они знакомцы, знакомство-то шапочное, — и он решает пройти мимо, уйти тихонечко. Вот только в его прекрасных гэта из твёрдого и звонкого дерева сделать это, благодаря кафельному полу бани, было очень сложно. Но он попытался. И когда шиноби уже был за спиной того человека, тот всё-таки расслышал звук его обуви и обернулся…
⠀⠀