Ну что ж… Главное слово было произнесено. «Противоядие!». В конце концов он сам бы его произнёс, но то, что это упомянула противная сторона, только улучшало его позиции. И шиноби начинает свою игру. Он наклоняется к дыре и начинает говорить членораздельно и довольно громко:

— Противоядие? Конечно. Любой шиноби, составляя яды, готовит к ним всегда противоядья. На всякий случай — вдруг неосторожность причиной станет лёгкого пореза, или, возможно, кто-то о пощаде его попросит, и тогда он сможет жизнь сохранить тому, кто умоляет.

— Да бред это всё! — неожиданно громко произносит уверенный мужской голос, которого до сих пор Свиньин не слышал. — Гой просто хочет выбраться из амбара. Ави, вы что, поверите этому гою? Вы же сами говорили, что гоям нельзя доверять, гои всегда обманут!

— Нисим! Ты болван, что ли! О, Элохим (Господь), надеялся я увидеть своё лицо в первенце своём, но вижу морду козлолося с бородой и пейсами, — сразу реагирует Бораш с заметной истерикой в голосе. — Ты, что, не слышал, у меня отнимается тело! Что мне делать прикажешь? Не верить гою и дождаться, пока онемение доберётся до моего разбитого тобою сердца, или рискнуть и принять противоядие? А?

— Ой, ави… — Нисим, кажется, был не согласен с отцом. — Да что там с вами будет, сейчас ляжете, мы вам самогоночки принесём, отлежитесь, а утром будете как малосольный каштан: крепкий, кислый, весёлый. А этот амбар, так я его сам вместе с гоем сожгу! Гори он огнём, этот амбар!

Свиньин, честно говоря, не ожидал от фермеров такой ожесточённой принципиальности.

«Неужто вдруг они решатся и вправду подпалить амбар?!».

Но он волновался зря, так как тут же выступила против Руфь:

— Да ты, Нисим, от предвкушения наследства умом, что ли, повредился? Вот придумал! Такой отличный амбар жечь, да ещё и полный продуктами!

И сестру тут же поддержал голос с крыши:

— Ави, не слушайте его! Он давно уже сказал нам: как только вы скукожитесь, как отсидят с вами шемиру (проводы, ритуал ночного сидения с усопшим), как он вступит во владение фермой, так он нас всех отсюда выпрет! Оставит только Ваньку-холопа. Он даже божился насчёт этого.

— Да, ави! Выпускайте гоя, а то нам и пойти будет некуда, если вы помрёте! — это был уже голос Шауля.

— Что-то вы развизжались, собаки, — только и смог пробубнить Нисим, да и то не слишком уверенно. Зато уже сам Бораш Бумберг прокричал весьма задорно:

— Руфь! Глупая козлолосиха, ну что ты стоишь, выпускай этого гоя… Давайте мне уже противоядие! А то онемение уже до чресел, до чресел добралось от ноги…

Партия «противоядия» брала над хитрым первенцем верх при помощи численного большинства.

— Да, ави, — отвечала Руфь, — сейчас…

— Подожди, Руфь! — кричали с крыши. — Дай нам сначала слезть.

И юноша стал готовиться. Он вернулся к своей торбе и уложил в неё шкатулку с веществами. А вот небольшую баклажечку с коньяком из вьюна он из торбы-то достал. Взял поудобнее копьё и подошёл к дверям. Но не встал сразу у дверей, а приник к мощному амбарному косяку, взял оружие наизготовку, намереваясь проткнуть кому-нибудь какие-нибудь мягкие ткани, если вдруг понадобится. И… приготовился, как всегда по привычке проверив рукоять вакидзаси. А тем временем по лестнице кто-то простучал деревянными башмаками, а потом уже послышались звуки, которых юноша ждал. Двери отпирались. Молодому человеку пришлось подождать несколько секунд, чтобы глаза его привыкли к свету, и он смог оценить ситуацию у амбара.

Один, крепкого телосложения раненый лежал в грязи прямо у дверей; ему, правда, пришлось отползти, чтобы двери смогли распахнуться. Старик Бораш сидел на телеге, уложив туда повреждённую ногу. При нём были два его холопа в ошейниках и с дубинами в руках. Там же находились ещё двое мужчин поприличнее. Они были без кольев, но тут же у телеги стояли вилы. Металлические, а не какие-нибудь там. А ещё они как-то стыдливо прятали за спиной правую руку. Был тут и молодой Шауль, этот не стеснялся и держал в руках серп на длинной палке, которым обычно селяне режут спелый тростник. А вот у Руфи ничего такого в руках не было, женщина, судя по всему, полагалась на свои не по-женски увесистые кулаки, которые она до времени упирала в свои немалые бока. Все — ну, кроме обладателей ошейников — смотрели на появившегося из амбара юношу, мягко говоря, взглядами сумрачными. Лица фермеров были тяжелы до угрюмости, тела напряжены, а глаза злы. Хотя они и не казались ему слишком опасными, он, тем не менее, был настороже, стоял спиной к стене, поглядывал по сторонам и держал копьё двумя руками.

«Как колоритны местные селяне, как живописен этот хуторок. Такие господа в иные годы не зря именовались «кулаками». Как точно современники нашли такое ёмкое для них определенье».

— Ну, подонок, — начал переговоры патриарх рода. — Где там твоё противоядие?

— При мне оно, — сообщил шиноби, достал из кармана баклажечку с коньяком и потряс ею перед собравшейся публикой.

— Ну, дай его Осипу! — сразу распорядился Бораш, указав перстом на валявшегося в грязи мужчину. — Пусть сначала он попробует. А то тебе, негодяю гойскому, нет никакой веры, — и, уже обращаясь к раненому, старик добавляет ласково: — Осип, сынок, попробуй, что этот гад там намешал.

— Ну что же… мудрое решенье, — согласился Ратибор. Он подошёл к раненому и, открыв баклажечку, протянул её к лицу, к губам страдальца. Тот, правда, хотел взять сосуд в руку, но юноша не позволил: без рук, пей из моих. Он отвёл руку мужчины и снова поднёс к его губам баклажку. И тот, на этот раз уже послушно, делает один большой глоток. Он хотел отпить ещё, но Свиньин убирает сосуд и демонстративно закрывает его крышечкой.

— Достаточно лишь одного глотка, — уверяет собравшихся юноша. Он потрясает пред ними своей баклажкой. — Тут травы редкие, что прорастают в топях, куда простому человеку путь заказан. Они за пять минут токсин нейтрализуют, ну а за десять — остановят спазмы.

И, послушав Свиньина, Бораш Бумберг тогда спрашивает у сына:

— Осип, ну что?

И тот честно отвечает:

— Вкусно было.

— Дурак! — восклицает патриарх с раздражением. — При чем тут это? Мы, что, блин, на ярмарке, на дегустации самогона? Я тебя спрашиваю, помогает тебе его бурда или не помогает? Нога твоя ещё немеет?

— Не знаю, ави, — признаётся Осип. — Пока ещё ничего не чувствую. Нога, — он стучит по ней ладонью, — обмякшая.

— Я ж вам сказал, на то вам нужно время, — продолжает юноша. Вообще-то он не врёт селянам. Свиньин смазал своё оружие простым мухоморным токсином, только высокой концентрации. С таким ядом опытные охотники на севере обездвиживают диких и огромных барсуленей-секачей в болотах, когда их нужно не убивать, а взять на племя. А городские убийцы травят им своих жертв, чтобы взять их живьём. А вообще мухоморный токсин не убивает, а его действие запросто снимается алкоголем. Но кто же в этих краях может что-то знать про северные яды?

— И сколько нам ждать? — теперь уже за папашу интересуется Руфь.

— Совсем немного, уверяю вас; возможно, пять минут, или чуть больше, — заверяет селян шиноби.

— Ой… — испуганно восклицает Осип. Он выпучивает глаза и оглядывает всех с удивлением. — Ой-ёй-ёй… — раненый начинает ощупывать свою ногу. — Ой-йой…

— Чего ты? Чего? — сразу настораживается Бораш. Он внимательно следит за сыном.

— Он боль почувствовал, — предполагает юноша, — и это результат работы моего противоядья.

— Прекрати ойкать! «Ой, ой!». Что за идиот! Скажи уже, что с тобой происходит, — негодует патриарх.

— Да как же мне не ойкать, ави, если нога стала страшно болеть! — отвечает отцу Осип и при том очень тяжело дышит. — Ой, как невыносимо стало. О-ой…

А шиноби жестом умелого фокусника показывает на несчастного, дескать: вуаля. То, что и требовалось доказать.

— И что же? Наш папашка будет так же мучаться от раны? — уточняет у него Руфь.

— Нога, конечно, поболит немного, но доктор местный даст вам препаратов, что обезболят рану моментально, антибиотиков в лечение назначит и мази подберёт для заживленья. И все эти страданья, уверяю, намного лучше хладной смерти будут, что вашему папаше угрожает уже к утру, а может, даже раньше, — разъяснил ситуацию юноша.

— Ага! Доктор… — начала Руфь. — А ты знаешь, сколько сдерёт с нас доктор за визит?

— О-ой, как всё болит! — словно подтверждая слова сестры, стонал у амбара Осип. — Мне тоже нужен доктор. Дайте мне таблеток!

— Вот и ему ещё! — продолжала женщина, как будто упрекая молодого человека в этом. — Разоримся мы на этих докторах теперь.

Но Бораш уже махал на дочь рукой:

— Да помолчи ты, кобыла! — и тут же жестом подзывал к себе шиноби. — Ладно, давай сюда это своё противоядие. А то у меня онемение уже в паху началось.

Но шиноби тут поднимает указательный палец в перчатке и качает им в ответ на требование Бораша: нет-нет-нет-нет…

— Давайте-ка не будем торопиться, сюда я прибыл с очень ясной целью, поэтому, пока я не увижу мёд в телеге, вы не увидите спасительного средства. Причём в телегу впряжены уже должны быть два самых крепких ваших козлолося.

— Да ты человек вообще? — воскликнул Бораш с печалью в голосе. — Онемение уже подбирается к моему мочевому пузырю и прочим важным органам, я в ужасе, я близок к полному коллапсу организма, а ты требуешь в это время начать погрузку?

— А кто нам заплатит за побитые банки с жиром? — заглядывая в распахнутые двери амбара, воскликнул с возмущением первенец Бумберга Нисим. Его, кажется, всерьёз волновал материальный ущерб, нанесённый молодым человеком.

Видимо, этот насущный вопрос был последней каплей, что переполнила чашу терпения патриарха… И тот проорал по-петушиному, срывающимся голосом:

— А ну-ка детки!.. Рви его, паскуду, гойскую! — он, если бы не одеревеневшая нога, и сам бы бросился в бой, но пока лишь подпрыгивал на телеге, размахивая рукой: вперёд, вперёд, все вперёд! При этом он стал колотить кулаком тех двоих в ошейниках, что стояли подле него. — Давайте уже, дураки, докажите хоть раз, что вы мне полезны!

— Вперед! Вперёд! — поддержал отца Нисим яростно, и даже затопал ногами по грязи, но сам в атаку не пошёл.

И первыми кинулись на шиноби те двое в ошейниках, что стояли подле патриарха, и они были полны решимости показать настоящую полезность своему господину. У обоих были дубинки в руках… Нет, нет… Не слишком разумно было с их стороны кидаться с дубинами на человека, вооружённого копьём и готового ко встрече. И шиноби был мягок с ними, понимая, что это люди подневольные. Он встретил их не остриём копья, а тупым торцом, пяткой. Первого он ударил в центр корпуса, прямо в нервный узел, тот самый, что называют солнечным сплетением. Удар был точным и сильным. И первый валится кулем на землю, роняя дубинку и лишь всхлипнув жалостно. Со вторым пришлось повозиться, ему потребовалась три удара, быстрых и коротких, но три. Один в живот, для остановки, второй в лицо, для оглушения, и третьим юноша выбил дубину из ослабевшей от шока руки нападавшего. После чего тот, передумав нападать, схватился за лицо и поплёлся куда-то за угол амбара. После Свиньин едва успел развернуться, чтобы отразить копьём удар вилами сзади. А наносил его, судя по всему, тот самый человек, что пытался с крыши, вместе с юным Шаулем, травить шиноби в амбаре. Ратибор, отведя опасные вилы в сторону, хотел уже пронзить этому нападавшему бедро, но… копьё замерло, словно увязло в чём-то. Одного короткого взгляда назад ему было достаточно, чтобы понять, в чём дело… Мерзавец Осип, отживев после яда, позабыв про боль в голени, подполз сзади и крепкой, натруженной рукой селянина вцепился в самый конец копья; и держал его изо всех своих немалых сил. Нужно ему отдать должное, он готов был сражаться даже без оружия и при этом скалился в радостной улыбке, упиваясь схваткой.

Чтобы избежать очередного удара вилами, юноше пришлось бросить копьё, но он успел левой рукой схватить вилы, а правой свой вакидзаси… И сделал он это молниеносно, и так же молниеносно, почти без замаха, чиркнул по воздуху белым лезвием… Холодный даже в тёплую погоду, бритвенно острый клинок рассёк грубую ткань деревенской одежды вместе с плотью, и на домотканой серой рубахе сразу стали расплываться чёрные пятна… От левого предплечья через грудь к правому предплечью вся одежда нападавшего почернела от крови.

— О-о-о!.. — заорал мужчина с вилами и, выпустив вилы из рук, отшатнулся от шиноби. А юноша тут же делает быстрый шаг назад, к Осипу, тот всё ещё сидит на земле с копьём Свиньина в руках. Ратибор хватает своё копьё и тут же, подтянув к себе поближе руку Осипа, который не собирается выпускать его оружие, рассекает ему её одним касанием… Рассекает безжалостно, глубоко. Осип тоже орёт, как и обладатель вил, даже ещё громче, у него кровь хлещет из раны, а юноша, высвобождая своё копьё из ослабшей лапы селянина, ещё и толкает того гэта в грудь, после чего израненный со стоном валится на землю. Остаётся только мальчишка Шауль с его серпом в руках. Неприятное оружие, но малец сделал всего один шаг навстречу Свиньину, после чего замер в нерешительности. Кажется, его немного расстроило то, как легко этот гой в странных сандалиях расправился с его старшими братьями и отцовскими холуями. А чтобы он как следует подумал, прежде чем начать, Ратибор сам подходит к нему и подносит почти под самый мальчишеский нос белый и холодный клинок вакидзаси, на конце которого собрались несколько недвусмысленных капель весьма убедительного вишнёвого цвета, и этот клинок так и вопрошает: ну что, юноша, хотите рискнуть?

Шауль, глядя на капли, так ярко алеющие на белом клинке, разинул рот и замер, немного ошеломлённый. А шиноби ему и говорит:

— На землю серп, прошу вас, опустите, — и кивает ему своей шляпой: давай, давай, — и мне и вам так поспокойней будет.

Шауль с этим доводом соглашается. Он, медленно кивнув шиноби: спасибо, я всё понял, кидает серп в грязь. Свиньин же вытирает о рукав замершего от ужаса мальчика свой меч, после чего спокойно прячет его в ножны. Шиноби оглядывается, он доволен тем, что видит. Ни у кого больше нет мыслей ему как-то навредить. Нет, все окружающие — ну, кроме Руфи — воют, плачут и ненавидят его, но наносят они ему вред ментально, про себя. Теперь даже сам патриарх молчит. Сидит, насупился, смотрит на шиноби зло. Понимает, что проиграл, но в душе с этим не смирился. И в этой ситуации только Руфь находит, что сказать. Да, и это была одна из любимых женских вариаций на тему: «А ведь я вам говорила».

— А я вам, ави, говорила, — начинает она с упрёком, — говорила же, что не нужно связываться с убийцами, говорила, что они опасные, сволочи, а вы мне, — тут дочь немного передразнивает отца: — Да все эти убийцы — одно пустое бахвальство!.. Гои есть гои! А десять шекелей на дороге не валяются! И вот вам итог, папаша! Вот вам и десять шекелей. Теперь у вас доктор Шмуль заберёт двадцать, чтобы всех наших дураков вылечить.

И вот эти её слова не хуже какого-нибудь копья пронзили фермерское сердце Бораша Бумберга, и он, закинув голову назад и глядя в небеса, завыл от тоски, уже подсчитывая в уме потери, которые нанёс ему молодой шиноби своим визитом:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!..

⠀⠀