После подписания нужной бумаги шиноби распрощался с домоуправом и покинул дворец Эндельманов. Надо признаться, его немного удивило поведение Бляхера, ведь тот, по большому счёту, все их переговоры имел несколько кислый вид, но сразу ожил, едва юноша поставил подпись на уверении, что он сам, по своему желанию, отправляется в двухдневное путешествие за тараканьим мёдом. Но молодой человек был не склонен слишком долго размышлять на эту тему. А поспешил на менталограф, чтобы передать заказчику информацию. И тут юноша не пожалел денег, чтобы отразить в полной мере складывающуюся картину. Свиньин во всех деталях описал ситуацию, в том числе упомянул свою инициативу, по его мнению, ускоряющую процесс. Понятное дело, помимо кучи денег, на эту менталлограмму ушло ещё и много времени. И когда отчёт в центр был закончен, и он уже рассчитывался с грубой Татьяной, ментал Дуня, закатив свои белые глаза кверху и устало буровившая что-то в бескрайний астрал, вдруг встрепенулась и заговорила:

— Посланнику Свиньину. Менталлограмма.

Ратибор уставился на неё в удивлении и замер: "да, я слушаю".

И тогда Дуня стала читать слова, приходящие из пустоты, из бесконечного, фиолетового варпа:

— «Посланник Свиньин. Вашу инициативу считаю обоснованной. Прошу максимально ускорить процесс доставки тела усопшего на родину. Ахмед Кокосов».

О! Это было не просто одобрение. Это была похвала. Да-да, именно похвала. В центре не просто одобрили принятое юношей решение, там его признали правильным. Он, даже приосанился после полученного сообщения и вздохнул глубоким вздохом удовлетворения.

— Тебе, олуху, вербального оглашения будет достаточно, или зафиксировать полученную менталлограмму на бумаге? — устало интересовалась рыхлая кассирша Татьяна, которой ничего, после обеда, делать конечно же не хотелось.

На бумаге! Естественно, он хотел получить осязаемое подтверждение своей правоты. И шиноби сказал:

— Обязательно зафиксируйте это послание на бумаге.

— Двадцать агор с тебя, — бурчит толстуха и берёт в руки карандаш.

Адская сумма. Кажется, она специально назвала эту цифру, причём взяв её откуда-то из своей сальной головы. А у него, между прочим, осталось уже не так и много денег, но ради этой бумажки юноша без разговоров достаёт монеты и кладёт их перед кассиршей: вот, держите. И уже через минуту покидает помещение менталографа с этой дорогой, для него, бумаженцией.

Это бумага ещё и придала ему энергии, она по-настоящему окрылила шиноби. И первым делом, он, выйдя из поместья, нашёл местную библиотеку, куда его правда не очень-то хотели пускать, по причине его вопиющего гойства, объясняя ему, что истинные люди не захотят находиться в заведении, где толкутся всякие гои-бродяги, и ему опять пришлось тратить деньги. Деньги — да, они умели открывать двери даже для неправильных людей. Тем более, что в библиотеке почти не было посетителей, так, пара каких-то школяров-студентов, которые хоть и косились на него неодобрительно, но вслух не возмущались. Там он попросил для себя весьма потрёпанный атлас владений Эндельман и стал изучать нужное ему направление. Хоть карты были и стары, но общее представление об окрестных топях он получил. И понял, что ферма тараканья Бораша Бумберга, находится не так уж и далеко, и правда одна часть пути, та, что ближе к ферме, пролегает через неприятные хляби. Но до середины пути, до одного хутора с трогательным названием «Дохлые красавцы», можно будет без труда добраться на извозчике. А значит и неплохо подсократить время в пути. Другое дело, во сколько ему обойдётся это комфортное путешествие… Тут всё нужно было взвесить…

И он, не теряя времени, покинул библиотеку и направился к ближайшей стоянке извозчиков. Оглядев несколько бричек, что там были, оглядев впряжённых в них козлолосей, выбрал то, что ему понравилось, и заговорил с бородатым обладателем крепкой тележки и сильного скакуна. Заговорил насчёт стоимости поездки до хутора Дохлых красавцев, и тот ему ответил:

— Барин, так сейчас уже поздно будет, эдак, если тронемся нонче же, так в ночь как раз посерёдке дороги и угодим. А ночью… Ну её к хренам там кататься. Там и днём-то не спокойно, а ночью… — он машет рукой. — А ежели с утра надумаете, с раненького, так за шекель вас до хутора, аккурат после полудня доставлю.

Да, всю опасность ночного путешествия через хляби юноша и сам прекрасно осознавал, тем более что готовился к пребыванию в болотах годами. И посему он согласился и спросил у возницы:

— Так значит, сможем мы договориться на ранний час, на завтрашнее утро?

— Так чего же не договориться, — согласился бородач. — Ну, тогдась… Говорите, где вас ждать? Только уж давайте на рассвете, чтобы у меня ещё засветло обернуться получилось.

— Центральные ворота, что в поместье, за полчаса до солнечного света, я буду ждать вас там без опозданья, — ответил ему юноша.

— Ну, так и уговоримся, барин, а вы пока шекель готовьте, — сказал бородач.

— Уже готов, об этом не волнуйтесь, — заверил его юноша и пошёл по делам. Он, конечно же мог попросить этого же возницу довезти до края города, куда он и собирался, но вот финансы не позволяли ему роскошествовать, посему он, несмотря на начавшийся дождик, пошёл туда пешком.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Теперь у него было много дел. Во-первых, тут, в Кобринском, а во-вторых, ему нужно было подготовиться к путешествию, а это тоже требовало и времени, и усилий. Но для начала он как следует поел и заказал себе еды, что не портится. Жареные мидии с чесноком, лепёшки, подсушенную кашу из толчёного тростника. Не удержался и купил также два мандарина. Они были небольшие, и не самые спелые, и стоили недёшево, но шиноби их всё равно приобрёл, ещё он взял с собой двухлитровую тыкву-термос с чаем, причём просил, чтобы чай заварили при нём, а не лили старый из самовара. Короче, всё это ему упаковали в котомку, плетёную из нитей камыша. За которую, кстати, тоже пришлось заплатить. И уже с нею он поспешил на край города. Теперь он собрался заняться вопросами, которые касались его лично.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Дом у болота. Хороший дом на самом отшибе. Зачем его построили здесь — среди сырых и заплесневелых лачуг, рядом с камышом и в болотном сероводородном смраде? Шиноби так и не мог этого понять. А ещё он не мог понять кто к этому дому подъезжал поутру.

Да, моросил дождик, но следы на глинистой почве, колеи от тележных колёс и отпечатки новых подков всё ещё не были размыты водой. Один раз телега прошла в направлении дома, и второй раз обратно. Подойдя к дому ближе, шиноби увидел, что следы колёс сворачивают за угол дома.

«Здесь что-то происходит несомненно!»

Но выяснять что именно, Ратибор, естественно, не собирался. Во-первых, не нужно лезть в секреты тех людей, которые тебе необходимы. Это может испортить отношения с ними, а во-вторых, это было просто… не его дело. Поэтому он поднялся на ступеньку крыльца и прислушался. Странное дело, но юноша услышал, музыку. Да. За дверью кто-то играл на струнном музыкальном инструменте. Ну, на это он никак не рассчитывал. Свиньин полагал, что в доме должна поддерживаться рабочая обстановка, что Габриэль Бенишу должен работать, а хозяин дома должен создавать ему рабочую атмосферу. Но за дверью… Кажется ещё и пели. В общем, это была не та обстановка на которою Свиньин рассчитывал, он послушал немного и потом постучал. Музыка сразу стихла. И за дверью послышались шаги, человека, обутого в деревянную обувь. Окошко в двери открылось и оттуда пролился знакомый голос и знакомые, не очень-то приветливые, интонации:

— Вейхис швайн ист гекоммен? (какую ещё свинью сюда принесло?). — И тут же Фриц Моисеевич разобрался в ситуации: — А, это вы, посланник!? — И сразу после добавляет. — Нор ду хаст хей гефельт! (только тебя тут и не хватало).

Дверь ещё не отворилась, но то ли по запаху из окошка в двери, то ли по голосу, но шиноби сразу понял, что Моргенштерн уже изрядно употребил. И когда дверь открылась, то молодой человек в этом убедился. Моргенштерн был весел и держал в руках укулеле. Источник музыки был определён. Следующим, едва Свиньин сделал шаг за порог, пред ним предстал Левитан. Вот только слово «предстал» не отражало позиции доносчика, так как он всё-таки лежал на полу, у стены, возле своего блюдца, как и в прошлый раз. Он оторвал голову от пола и чуть обернувшись спросил:

— А убийца, это вы? — И прежде, чем юноша ему ответил, он начал ныть: — Господи, за что мне эти муки? Вы же видите мой позор, господин убийца? Этот ублюдок меня здесь просто пытает!

— Азазелев головоногий! — со смехом отвечал ему Фриц Моисеевич. — Ты же всегда можешь убраться отсюда… Ну, штей ауф унд фершивинде! (вставай и убирайся отсюда!)

— Чёрта с два! — со слезами в голосе кричит ему в ответ Левитан. И продолжает с надрывом: — Я не уйду отсюда, когда дело уже на мази, когда осталось только чуть подождать и начинать собирать гешефты! Нет уж, подлая падла Моргенштерн, не дождёшься, теперь я точно не уйду! Тьфу… — Он даже плюнул от досады, кажется на стену перед собой.

— Ну, ладно, ладно, швайн, — Фриц, кажется, подобрел немного, он запер за молодым человеком дверь и потом взял со стола бутылку, и подойдя к Левитану налил в стоящее перед тем блюдце, немного самогона. — Вот, полакай немного, Люцик… Успокойся…

— Уйди отсюда! — истерично заорал на него доносчик. — Уйди, по-хорошему прошу, иначе я за себя не отвечаю.

И тогда Моргенштерн, посмеиваясь отошёл от него и сел на свой стул за столом. Только после этого юноша, наконец, обратил внимание на учёного. Тот сидел за столом с одной из тетрадей и листами бумаги перед собой. Когда Ратибор поздоровался с ним и сел рядом, тот тихо пожаловался:

— Это не дом, а какой-то ад! Тут практически отсутствует возможности работать! Я не могу сосредоточиться, мне приходится перечитывать текст по несколько раз! Эти двое… Они просто какие-то скоты…

— Признаться, нет большой охоты у меня, сидеть и обсуждать причуды благородных, но тут готов я с вами согласиться: да, эти двое… Не совсем обычны, — так же негромко соглашался с учёным молодой человек.

— Это ашкеназы, — он даже потряс рукой перед носом у юноши, чтобы тот это лучше понял, — аш-ке-на-зы, люди с изуродованной генетикой, понимаете? — с жаром продолжал еретик. — Они считают себя богоизбранными, но на самом деле они все, все отвратительные полукровки, они на половину или даже на три четверти гои, понимаете? Все, поголовно! Ашкеназы все почти гои, у многих из них светлая кожа, светлые глаза, они даже не стесняются этого, ходят такие важные со своими бледными рылами, а дикая гойская кровь в них всё равно пробивается, берёт верх над кровью праведной, и вот поэтому же и ведут себя так по-скотски. Они же пьют с утра! Как только мы пришли, так эти двое и начали откровенно бухать…

— Негодованье ваше мне понятно! — сразу согласился с ним юноша. — Пить с самого утра — дурное дело, вот только я просил бы вас хранить при всём при этом самообладанье.

Ратибор заглядывает в бумаги, что лежат перед Бенишу и отмечает для себя, что несколько листов уже исписаны заметками и все они пронумерованы. То есть учёный свою работу уже делает. И шиноби было нужно, чтобы он её продолжал. Посему юноша пытается его успокоить:

— Прошу вас помнить, что тетради эти принадлежат по праву Моргенштерну, и дом, в котором мы приют нашли — опять же собственность его же. Так что теории свои про ашкеназов, про кровь позорную и гойские замашки, до времени держите при себе. Прошу вас, сконцентрируйтесь на деле, и постарайтесь мне скорее дать рекомендации насчёт тетрадей этих. А уж потом, как будете свободны, любые споры смело затевайте. Ну а пока работайте усердно.

И тут Бенишу сообщает ему:

— У Моргенштерна вашего, — он кивает на дверь в комнаты, — там женщина пьяная.

— Женщина? — только и смог переспросить юноша.

— Она голая, — едва слышно добавляет еретик.

На этот факт юноша вообще слов не нашёл, он просто смотрел на учёного через зеленоватые стёкла своих очков. И тот пояснил ему:

— Не совсем голая, конечно… Она в неглиже. Но там у неё всякие кружева, которые мало что прикрывают. А я не видел женщин целый год… Вы же понимаете меня?

— В кулак всю волю соберите! — это было всё, что пришло юноше на ум.

— Да в какой, нахрен, кулак!? — заорал Бенишу, после чего Моргенштерн на него уставился: это чего ты там орёшь? И даже Левитан у стены зашевелился. И поняв, что он привлекает к себе лишнее внимание, еретик снова перешёл на шёпот: — В какой кулак? О чём вы? Она пьяная и почти голая, он выводит её сюда… — тут учёный сделал паузу, — нам напоказ. Ставит её здесь по-всякому, в разные позы, задирает ей последние кружева… — Тут учёному пришлось прервать рассказ и сделать пару больших вздохов. — Целует её в губы и лапает везде… Везде! Во всех местах. А она к тому ж и красавица. И ей весь этот балаган нравится. Она смеётся, когда Моргенштерн задирает ей последнюю одежду и лапает её во всех местах прилюдно. Левитан от всего этого неистово орёт и жалобно стонет, просит, чтобы ему выдавили глаза — идиот. Он два раза кидался на Моргенштерна драться, один раз даже с каким-то ножом. Но тот его беспощадно лупцует и пинками, и кулаками, а иногда и стеком лупит его, как возница лупит тупого козлолося, и тогда Левитан ползёт в свой угол рыдать и обещать самоубиться. А Моргенштерн смеётся и ведет женщину в комнату… А она там потом стонет… О, Господи, как она там стонет, я даже и придумать не могу, что он там с нею вытворяет… В общем, она стонет за дверью с той стороны, Левитан ревёт с этой… Знаете, что, дорогой убийца, — он качает головой, — я не могу работать в такой нервной обстановке. У меня всё время перед глазами, — он несколько раз помотал ладонью у себя перед лицом, — её изумительный зад, а в ушах мерзкие стоны Левитана…

Свиньин взглянул на Моргенштерна. А тот, кажется, пребывал в прекраснейшем расположении духа, и задорно подмигнул юноше: не боись, всё нормалёк!

Усмехающийся садист Моргенштерн. Валяющийся на полу доносчик. Напряжённый донельзя учёный, спящая за дверь пьяная и почти голая дама… Ну, что тут можно было сказать… Ситуация складывалась непростая. И юноше нужно было как-то разрядить напряжение, витавшее в местной атмосфере. И тогда он спрашивает учёного:

— Вы есть хотите, господин Бенишу?

— Конечно хочу! — оживился тот. — Эта старая карга, что берёт с вас за постой аж по четвертаку в сутки, обещала завтрак, а сама дала всего одну малюсенькую, — он даже показал размеры, — малюсенькую лепёшечку, и четыре мидии, которые скончались приблизительно год назад, и с тех пор усыхали где-то на адской жаре.

Ну, хоть это отвлекло еретика от аппетитного зада пьяной красавицы, и этому шиноби был рад. Он стал доставать из своей плетёной котомки еду и выкладывать её на стол, а Бенишу сразу стал хватать то, что ему было по нраву.

— О, мандаринчики! — Обрадовался Моргенштерн и схватил один.

— Вы что там, сволочи, жрёте? — поинтересовался Левитан, позабыв про страдания, и привстал на локте. Он разглядел, как юноша кладёт на стол съестное и сразу встал. — Я тоже, между прочим, жрать хочу, я уже давно не жрал.

А Бенишу уже откупоривал и тыкву с чаем:

— О, чаёк! — Он сделал большой глоток. — Сто лет не пил такого хорошего чая.

В общем со всей едой, что шиноби купил себе в дорогу, было беспощадно покончено. И молодому человеку оставалось только вздыхать. Но просто так вздыхать Ратибор не собирался, он серьёзно тратился, и понимал, что траты ещё не заканчиваются, а потому уже хотел некоторого понимания и ответа на главный вопрос:

«А не напрасно ли усилия мои, а не пусты ли будут траты?»

И посему он спрашивает у учёного, жадно жующего лепешку, на которую уложены мидии с чесноком:

— Мой друг, и что же в этом тексте? Набор пустых и пёстрых чисел, иль смыслы тайные, что логикой глубокой и алгеброй увязаны искусно?

Тут еретик качает головой и что-то мычит отрицательно, и пока у юноши не случился сердечный приступ, он прожевывает и заявляет:

— Ни в коем случае не набор… Это работа серьёзная, вот тут, — он мизинцем тычет в открытую тетрадь, — прямо с первых страниц идёт описание технологического цикла работ с прессом.

— Это с каким ещё прессом? — начинает интересоваться Моргенштерн. Оно и понятно, тетради-то его.

— Ну, я догадываюсь, с каким, — вслух размышляет Бенишу, — но пока точно марку назвать не могу. Вообще, тут описывается, как из килограмма обработанного, промытого биоматериала получить нужное количество первичного сырца.

— И что это за материал? — продолжает интересоваться Фриц Моисеевич.

— А вот об этом тут ни слова, — огорчает и его и юношу учёный. — Написано только, — он мизинцем листает страницы, — вот тут написано, что материал должен быть свежий и обязательно живой.

— Живой!? — удивляется и доносчик, прислушавшись к разговору.

А шиноби читает целый абзац текста в полстраницы, в котором нет ни формул, ни таблиц, и из прочитанного он узнаёт, как промывать в слабом растворе марганца материал, не допуская его гибели. Потом как его укладывать в посуду. И какую нагрузку давать на пресс. Чтобы получить чистый сырец в количестве сорока трёх грамм с килограмма исходного материала. Даже написано, что нельзя добывать большее количество сырца, так как он уже будет загрязнён и его придётся долго очищать от примесей при помощи сложного процесса дистилляции. Но прочитав пол страницы, шиноби так и не нашёл названия биоматериала необходимого для выжимки сырца.

— Возможно встретится нам дальше, название исходного продукта, — предположил он.

— Возможно встретится, — отвечал ему Бенишу, продолжая уничтожать мидий и лепёшки. — Но я бы большую ставку на это не делал. — И он успокаивает шиноби. Машет куском лепёшки. — Это ерунда, разберёмся с процессом — поймём и из чего всё делается.

— Вы думаете нам подвластно это? — подзуживает его юноша.

На что учёный лишь машет рукой:

— Никаких тут теорем Пуанкаре не предвидится, обычный прикладняк. Разберусь, как-нибудь… — и тут он вдруг добавляет, наклоняясь к юноше и шепча ему в ухо: — кстати, спасибо, что вытащили меня с нар. По-честному, спасибо…

⠀⠀