На болоте яростно захихикал бобр. Свиньин сразу понял, что это было мелкое, молодое животное, не опасное. И откуда-то издалека отозвался другой, этот был уже басовитый, взрослеющий. Но они почти не представляли опасности. Просто ночь была их временем.

— Бобр-курва… Орёт… Что-то тут… Темновато, — бурчал еретик, влезая в лужи грязи своими дырявыми и бесформенными башмаками. Он даже остановился чтобы послушать бобров, а потом кинулся догонять шиноби. А юноша шёл дальше, не обращая на его недовольство внимания. И тогда Бенишу продолжал: — Ну и вонища тут… А вы знаете, что сероводород это яд? Знаете?

— То мне известно, как и всем другим, — теперь Ратибору приходилось отвечать.

— Известно? — он молчит, но всего несколько секунд и снова бурчит недовольно: — Не уходите от меня, а то я вас потеряю. А тут мрачновато.

— Ну, кто ж возьмётся с этим спорить. Места тут неприятные — согласен, — без всяких эмоций констатирует юноша.

— А вы меня здесь… — тут Бенишу задал вопрос, который, кажется, волновал его сейчас больше всего. — Не зарежете?

И тогда шиноби остановился:

— Послушайте, а вправду ль вы учёный? Неужто вы про логику слыхали? Или, по-вашему, звучит вполне логично, что я вас вытащил из заточенья, что, кстати, мне не дёшево далось, кормил и одевал лишь для того, чтоб на болоте вас потом прирезать?

— Согласен, согласен, — произнёс Бенишу, видимо, успокаиваясь, — ваши доводы убедительны. Но согласитесь и вы со мной, что здешняя атмосфера, да ещё этот сероводород, снижают возможности анализа… Эта темнотища…

— Мы уже близко, видите фонарь? Терпите, нам чуть-чуть осталось.

— Ну, ладно, пойдёмте, а кто там нас ждёт?

— Вы всё узнаете, как только доберёмся, — отвечал ему юноша.

— Вы поймите меня правильно, — волновался в темноте учёный, — для меня такие ночные прогулки по жутким местам в новинку. А вот для вас, кажется, это дело вполне естественное, оно и понятно… Как говорится, кто на что учился. Если бы я был профессиональным убийцей, я бы, может быть, тоже темных мест, всяких неприятных, не избегал бы, а чувствовал себя как вы, как кальмар в болотной жиже.

Так он и не умолкал, пока они, наконец, не добрались до единственного светлого места во всей округе — крыльца, над которым горел небольшой фонарь.

— Благословен Бог наш, Бог отцов наших, спасающий, защищающий, оберегающий, — начал негромко бормотать Бенишу, когда оказался в круге света, и посему темнота вокруг стала казаться ему абсолютно непроглядной, — ты Царь небесный, ты щит Авраама. Убереги меня от смерти сегодня… Пожалуйста…

И тогда юноша поглядел на него с некоторым скепсисом: неужели этот олух и вправду учёный? А еретик, увидав его взгляд, вдруг и говорит, словно оправдываясь:

— А что вы на меня так смотрите? Тут страшно, тут мертвецами воняет. Вы что, не чувствуете?

— То запах сероводорода, то мёртвый дух, что так присущ болотам. — Ответил ему юноша, а после уверенно постучал в дверь, чуть подождал и ещё раз постучал. И уже через несколько секунд из-за двери послышался стук деревянных башмаков, а потом и голос полный угрозы:

— Хальт! Чего ломишься, чего ломишься, швайн?! Имейте ввиду, у меня целая банка крабьей кислоты, открою окошко, плесну, и твоя ди хаут (шкура) в момент слезет, а плескать буду в морду, заодно и твои швайнеауген (свиные зенки) сразу сварятся… Предупреждаю, кислота свежая…

— Плескать в нас кислотой не нужно, — громко говорит юноша. — Фриц Моисеевич, то я, знакомец ваш.

— Какой ещё знакомец? — интересуется Моргенштерн уже не так свирепо. — Вер бист ду (ты, собственно, кто)?

— Посланник Гурвицев при доме вашей мамы, — поясняет молодой человек. — Я был у вас в гостях совсем недавно, а представлял меня доносчик Левитан.

— А, это вы, посланник! — донеслось из-за двери и в ней отворилось маленькое окошко. Пару секунд Моргенштерну понадобилось, чтобы разобраться в ситуации: — Так, это… Посланник! Вы, я вижу, здесь не один! А что это за биндюжник с вами? Я новую мебель или какую другую перевозку не заказывал, лас ес роллен (пусть катится отсюда) нахрен…

Шиноби поворачивается к еретику и быстро оглядывает того. Да… Признаться, тот и вправду, благодаря своей свободной одежде был похож на человека, который, несмотря на свою худобу, занимается трудом скорее тяжёлым, чем умственным. Но юношу это не смущает, и он говорит:

— Позвольте, друг мой, я представлю вам того, кто нам полезен будет. В том деле, что мы с вами затеваем. Знакомьтесь, это истинный учёный, он за учёность даже пострадал.

— Учёный? — не верит Моргенштерн. — Этот? — Он всё ещё разглядывает еретика через окошко. И штаны, и особенно ботинки Бенишу никак его не убеждают. — А, ну-ка, пусть скажет что-нибудь умное! Что-нибудь учёное…

— И что мне этому дураку сказать такого учёного, чтобы он при этом ещё это и понял? — тихо спрашивает Бенишу и смотрит на Свиньина вопросительно.

— Не знаю, право, — размышляет Свиньин. — К примеру расскажите, как будет выглядеть на графике… М-м… К примеру, игрек равен икс квадрат.

— Ну, как будет на графике выглядеть эта функция? Конечно, как парабола, — почти сразу отвечает учёный.

И тогда юноша указывает на него, и его жест означает: ну вот вам учёные слова, как вы и заказывали.

— Их хабе нихт ферштадн (я ни хрена не понял), — говорит Моргенштерн, — хотя и закончил университет. Но ладно… Заходите.

Лязгают засовы. И он наконец открывает дверь. Юноша входит первым, учёный идёт за ним. И едва он появляется в помещении, Фриц Моисеевич, закрывая за ним дверь, грозно кричит:

— Хальт!

Оба гостя замирают и тогда хозяин поясняет: указывая на шиноби он говорит:

— У него обувь чистая, — указывая на учёного. — У тебя — нет. — Потом также он указывает в угол, где стоит ведро с водой и веник. — Тебе нужно шуэ вашен (помыть ботинки). Я не потерплю грязи в доме. Шнель!

— Чего хочет это припадочный? — Тихо интересуется Бенишу у юноши.

— Рискну предположить, желает он, чтобы обувь вы свою слегка обмыли, пред тем, как в дом его пройдёте дальше.

— А-а… — понимает еретик и берёт в руки веник. И всё так же тихо спрашивает: — А он всегда такой?

— Частенько, — так же тихо отвечает юноша, и так как Моргенштерн предлагает жестом ему пройти, идёт к столу. Но едва шиноби делает пару шагов по комнате, как у стены, той самой стены возле которой было приклеено к полу блюдце, он видит… лежащего на полу человека, причём лежит тот лицом к стене, отвернувшись, так сказать от всего ужасного мира, что его окружал. Юноше было достаточно одного взгляда на одежду и обувь этого человека, чтобы понять кто это. Это был конечно же… доносчик Левитан.

А тут и Бенишу заметил лежащего у стены и он, держа в руках веник и подняв одну ногу, произнёс с гробовым фатализмом:

— Одного уже пришили! Я так и думал!

— О, майн Гот, чего вы несёте?! — Моргенштерн засмеялся. — Никто его не пришиб, этот членистоногий уже родился пришибленным, а тут он… Просто прилёг пострадать немного. По своей привычке. Он вообще большой любитель этого дела. Страдание его хобби. А на публике ему страдать нравится больше, вот он и таскается ко мне.

На всякий случай юноша сделал в сторону лежащего у стены человека пару шагов и спросил:

— Друг мой, скажите, что случилось с вами?

— А-а-а-а-а-а… — заревел лежащий куда-то в стену.

— Ну, вот… — развёл руками Фриц Моисеевич, — говорю же вам — живой, подонок, и главное, здоровый, сволочь… Несмотря ни на что.

Тогда учёный, чуть подождав, продолжил чистку своей обуви, хотя, всё ещё поглядывая с опаской на всё происходящее, и поинтересовался негромко:

— А кто этот несчастный человек?

— То тип довольно неприятный, известный всем доносчик Левитан. Не вздумайте сказать, что вы сидели, как можно меньше слов на эту тему, иначе тотчас он донос напишет, и вам, увы, придётся возвратиться на нары грязные к приятелям тюремным.

— Спаси меня Господь! — пробормотал учёный.

А лежащий у стены доносчик вдруг протяжно заныл, не поворачивая головы:

— Уби-и-йца, это вы-ы?

— Да, это я, что с вами, Левитан? — поинтересовался юноша.

— Я умираю, убийца! — продолжал стонать доносчик. — Этот подонок… Он изнасиловал мою мечту.

— О, — снова насторожился Бенишу и замер. — Тут ещё и насилуют. Вот так местечко.

— Я умираю, убийца-а-а… Моя мечта осквернена скотским насилием, — продолжает стонать Левитан. — Я умираю, моё сердце лопнуло пополам…

— Ага… Прямо по шву, — добавляет Моргенштерн, и стуча своими деревяшками, подходит к лежащему на полу и заносит ногу в деревянном башмаке, при этом зло говоря:

— У-у… Как дал бы… Думмес фи (тупая скотина), — но бить не бьёт, а лишь говорит. — Зачем же ты врёшь швайн, что я кого-то насиловал…

— Ты насиловал, — истерично орёт Левитан и даже приподнимает голову от пола, — насиловал! Подонок! Ты подонок, Моргенштерн…

— Она же сама раздевалась, это же происходило у тебя на глазах!

Тут Фриц Моисеевич снова начинает посмеиваться. И даже подмигивает молодому человеку: "ну, ты видал, что он творит!?"

— Зачем ты врёшь, собака криволапая? У тебя… У тебя… — тут он слегка пинает несчастного в спину. — У тебя на глазах она сама сняла юбки!

— Ы-ы-ы-ы… — воет доносчик. — Будь ты проклят, Моргенштерн, будь ты проклят! — орёт Левитан по-прежнему в стену. — Или ты не Моргенштерн, а какой-то там Захаренко, а? Да я про тебя всё знаю, ты Моргенштерн — никакой не Моргенштерн… Потому что ты… Потому что ты Захаренко, Моргенштерн! За-ха-рен-ко!

— Между прочим она сама сюда пришла, — продолжает Фридрих Моисеевич, не обращая внимания на столь тяжкие оскорбления. И тут он говорит, темнея лицом, уже со злостью и свирепостью в голосе: — И в следующий раз, когда она придёт ко мне, я разобью тебе сердце, ещё раз, причём самым, что ни на есть оскорбительным и извращённым способом. Я разобью тебе сердце, Левитан, не только обычным способом, но ещё способом анальным, и сдаётся мне, поганый ты моллюск, этот способ ей тоже понравится!

— А-а-а-а… — заорал со всех сил своих лёгких и голосовых связок доносчик: — А-а-а-а-а… Скажите ему, чтобы он так не говорил про неё, чтобы не смел! Не смел… О, я не вынесу этой боли… Моя душа сгорает… Сгорает нахрен… Одни угли… Одни головёшки…

— Адонай, Адонай, — качал головой учёный, видя и слыша всю эту трагедию. — Что за ужас тут у них происходит? Они анально разрушают друг другу сердца. Боже ж ты мой! — Говорить старался он всё это тихо. — Хуже гоев они. Хуже гоев! Видишь, Господь, вот это и есть твои ашкеназы.

Но кажется кто-то эти его слова расслышал… Кто-то. А этим кем-то был ни кто иной, как Фриц Моисеевич.

— А ну-ка… — Фриц встал руки в боки. И эта поза была вполне себе угрожающей. — А ну-ка ком цу мир (подошёл ко мне)! Сюда, на свет, слышишь, ты! Бросил веник и цу мир! Шнелле (быстрее).

— Чего? — сразу насторожился учёный.

— Сюда, говорю, выйди на свет, чтобы я на тебя поглядел! Сюда! — наставил Моргенштерн.

И тогда Бенишу смотрит на юношу: эй, что мне делать? Он меня бить не будет? И Свиньин знаком показывает учёному: ой, да не волнуйтесь вы, выходите на свет, не бойтесь. И лишь после этого еретик ставит веник в угол, и делает пару шагов от прихожей к столу. И едва он их сделал, как Фриц Моисеевич почему-то обрадовался:

— Ну, конечно, а я-то ломаю голову, кто это тут у нас настоящий учёный! А это… Азазелев араб!

— Послушайте! Вы… — возмутился учёный, но своё возмущение он обращал не на хозяина дома, а на молодого человека. — Если бы я хотел слушать эти тупые оскорбления от ашкеназов, я бы остался в тюрьме.

— А-а… — обрадовался Моргенштерн, — так он ещё и уголовник. — Фриц улыбался. — Ну, а что ещё ожидать от сефардского мурла? — И он весело спел:

Тут даже страдающий Левитан приподнял голову и повернул своё лицо от стены, чтобы посмотреть на учёного, а потом он простонал:

— Ну, да… Ну, да… Только сефарда мне тут мне не хватало для полного счастья! И так душа вся сгорела… — И он всхлипнул и снова отвернулся к стене.

Эти слова крыть учёному было нечем, и он только насупился, а вот Фриц Моисеевич взбодрился от собственной песни:

— Теперь я понял, как сефард гоя облапошил, они, сефарды, очень на это способные. Рассказал нашему сопляку-посланнику какую-нибудь байку про свою опупенную учёность, а тот и послушал его, так он же гой, и ум у него гойский. Но мы-то этих сефардских сказок наслушались за последние две тысячи лет, мы этих проходимцев насквозь видим… А то, какого сефарда не возьми, вот какого не возьми, — тут Моргенштерн наотмашь рубит ладонью воздух, — всяк будет учёный. Ну просто первый встречный — и сразу профессор! И умный, и учёный, и мудрый, ещё набожный, как полоумный раввин, и вся эта их мудрость-учёность, имеет какие-то ужасно древние, буквально библейские корни… О которых, кстати, никто из нормальных людей и не слыхивал даже, а знают о том лишь, — тут он кривляется, — одни лишь жулики сефарды. Вот какие они молодцы.

А ситуация складывалась не очень хорошая, и чтобы она не перешла в откровенный конфликт, шиноби уже намеревался включиться в разговор, и начал было про себя уже формулировать первые строки, как вдруг Габриэль Бенишу, не глядя больше, на хозяина дома, проходит к стене и останавливается перед висящим на ней портретом, а потом и говорит с некоторой задумчивостью:

— М-м… Гиммлер. Ну, да… Генрих Луитпольд. Интересный персонаж.

— Луитпольд? — уточнил страдавший до этого на полу Левитан, которого, почему-то, заинтересовало это имя и он, подогреваемый интересом, даже привстал на локте: — Это имя такое?

— Луитпольд, это имя его отца, — подтвердил Габриэль Бенишу и показал на потрет.

— Очень красивое имя, — произнёс Левитан и снова улёгся на пол, чтобы продолжить страдания.

А у Моргенштерна застряло какое-то очередное, едкое слово в раскрытых устах, он был удивлён. И в тоже время таращил на учёного глаза. И в комнате, при этом, повисла ужасная тишина. Такая тишина, что страдающий на полу от выгорания души доносчик, не понимая, что случилось, снова поднимает голову и оборачивается: а чего вы там все притихли? И лишь после этого Фриц Моисеевич соглашается:

— Да, это Гиммлер, ты прав, сефард, по-моему, ты первый, кто его угадал.

⠀⠀