Солнце уже встало, и даже успело развеять утренний туман. А он всё ещё лежал и лежал в кровати, хоть и без одеяла. Этим утром Ратибор никуда не торопился, у него вообще могло бы быть прекрасное настроение, если бы… Если бы не вчерашний конфуз. Во-первых, юноша всё ещё переживал за резидента, и очень надеялся, что за прошедшую ночь за ним не пришли крепкие люди из поместья. А вторым поводом к расстройству, были мысли о том, что его ловко… Провели. Что им банально манипулировали несмотря на то, что юноша десятки часов потратил на изучение психологических приёмов, и считал, что неплохо владеет ими. И как ему с такими знаниями не удалось разглядеть такой простой приём? Впрочем, он утешал себя мыслью, что теория всегда пасует перед практикой. И что «опыт — сын ошибок трудных». Но валяться в постели часами, и горевать насчёт допущенных ошибок он не собирался. Это было всё равно что расковыривать рану.

Он сел на кровати, и поглядев на «глаз», висевший под потолком, п разбудил Муми, а сам принялся за комплекс утренних упражнений. Несмотря на то, в домике было ещё жарко от печи, его вещи, особенно армяк, до конца не просохли. Но это не смущало юного шиноби, и заспанная, непричёсанная и неумытая ассистентка помогла ему помыться, а потом стала подавать одежду, в общем помогла ему собраться:

— Скажите Муми мне, как рано, столовая работу начинает?

— Так вы собрались в столовую? Рили? — Удивилась ассистентка, подавая ему ещё чуть влажную рубашку. — Ну, наша столовая начинает работу в шесть, господская в восемь. Но в восемь там только цикорий и чай с булками подают, а завтраки господам, слава демократии, начинают подавать к девяти.

— Ещё там и цикорий подают? — Удивился и обрадовала юноша.

— Оф, коз, все господа ту дринк по утрам цикорий, — сообщила ему ассистентка, подавая чистые онучи.

«Ну, что ж попробуем цикорий здешний, быть может, будет он не хуже того, что в «Трёх селёдках» подают!»

Через минуту шиноби был одет как положено полномочному посланнику, после чего он достал из-под подушки пакет с бумагами и спрятал его на груди под армяком и расправил пояс. Молодой человек сделал это так, как будто пакет представлял для него большую ценность, и он очень не хотел его потерять или просто выронить в какую-нибудь лужу. После чего он отдал Муми некоторые распоряжения и покинул своё жильё.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Ещё не было смысла подниматься на второй административный этаж. Конечно, в столь ранний час в приёмной Бляхера не было даже самых младших его секретарей. И посему он сразу отправился в столовую, в которой уже завтракал народ. Было его не много, едва треть столов была занята, но тем не менее. Тут пахло цикорием и свежими булками из дорогой пшеницы. Признаться, почувствовал юноша себя тут не очень уютно, так как стал объектом изучения десятков глаз. Обладатели самых разнообразных меховых шапок, шапочек, шляп и просто кип на затылках, с нехорошим интересом изучали чужака, вдруг появившегося в местах их исконного обитания и забравшего себе с подноса одну из их булок.

Но Свиньина недобрыми взглядами было не испугать, он ещё подошёл к большому самовару и налил себе до краёв чашку коричневого цикория. Потом этот чужак, на глазах у всех обладателей прекрасных пейсов, с вызывающим нахальством уселся за свободный стол и стал нагло жрать булку, запивая её свежесваренным напитком. Конечно, среди десятков истинных людей это вызывало негодование и возмущённый шёпот, но никто не осмелился высказать шиноби своих претензий вслух. Тем более что один из присутствующих в столовой местных, оказался секретарём домоуправа, и на вопрос совсем юного представителя местной элиты:

— Что здесь делает эта свинья?

сообщил:

— Я знаю этого гоя. Это вонючий посланник вонючих Гурвицев, — и добавил с сожалением, — так что придётся его тут терпеть.

Но и юноше приходилось терпеть. Он, выпив чашку, честно говоря, довольно средненького цикория, пошёл и налил себе ещё одну и, несмотря на все косые взгляды продолжал оставаться в столовой. А завтрак тем временем неумолимо приближался. И народа в зале становилось всё больше. Приходившие завтракать молодые, старые богоизбранные и богоизбранные средних возрастов нехорошо удивлялись, увидав юношу, и даже начинали негодовать. А наиболее экзальтированные господа воздевали руки к потолку и говорили что-нибудь подобное:

— Хас ве шалом! (Господи помилуй). Разве я думал, что доживу до такого?! Да пусть ослепнут мои глаза. Как же теперь тут есть, после гоя?

А совсем молодые, проходя мимо, даже толкали его стол, якобы не умышленно, и тут же извинялись ядовито, иной раз даже просто кривляясь:

— Ой, прости меня гой, я тебя не заметил.

Но на всё это Свиньин даже не отвечал. Он тут сидел не для того, чтобы обращать внимание на всякие колкости. Юноша мужественно терпел всё это… Потому что Сурмий просил его пересчитать количество людей, что приходят на завтрак. Вот так он посидел со всей положенной шиноби стойкостью, пока выдача блюд не закрылась. И к концу завтрака насчитал двести семьдесят шесть представителей избранного народа. Причём это всё был люд самый что ни на есть мелкий — чиновнички низших и средних рангов, ещё неблизкие родственники мамаши. Эти выделялись золотыми значками, что демонстрировали всем количество чистой крови. Никого из высшей номенклатуры. Такие люди как Бляхер, или даже не такой уж важный Пудрицкий, на завтраке не появились. В общем, никто из ближайшего окружения мамы Томы Эндельман, из её детей и мужей, в эту столовую сегодня на завтрак не зашёл. Видимо для первых персон существовали отдельные помещения. Но первые данные о численности благородных в поместье были получены. После этого он поднялся на второй этаж в канцелярию, и пошёл к приёмной Бляхера, где снова увидел его секретарей, один из которых, самый важный, сообщил ему, что господин домоуправ его сейчас принять не может, так как занят.

Но Свиньину нужно было согласовать дату, когда тело будет готовиться к транспортировке. Он как официальное лицо должен был присоветовать при этом, лично заверить факт заливки трупа мёдом и опломбировать колоду, в которой покойный отправится на родину. В приёмной он просидел часа четыре, до тех пор, пока секретарь его оттуда не попросил, сказав, что ему нужно на обед. Но после обеда молодой человек снова был в приёмной, и сидел там, пока опять всё тот же старший секретарь из свиты Бляхера не вернулся из столовой и сытно отдуваясь не сообщил ему надменно, что господина домоуправа сегодня уже не будет, так как у него — дела-с.

Но прежде, чем уйти, Свиньин попросил объевшегося секретаря:

— Прошу вас передать домоуправу, что завтра я опять приду с рассветом. Ведь дело скорбное, что мы с ним обсуждали, не терпит промедлений и задержек.

— Ладно, ладно, — лениво вздыхает старший секретарь, — я всё передам домоуправу.

На этом шиноби откланялся.

Утомительный был день, тем не менее он сделал шажок вперед. Завтра, возможно, ему снова придётся сидеть в приёмной с этими неприятными секретарями в напомаженных пейсах и нелепых головных уборах. Но, поделать тут он ничего не мог, пребывание в агрессивной среде было непосредственной частью его задания, к тому же юноша надеялся, что два дня подряд Бляхер не сможет его просто так держать в приёмной. Это будет уже чересчур.

Так размышляя, он двинулся по песчаной дорожке к главным воротам и вскоре оказался в обычной сутолоке десятков телег, злых возниц и деловитых купцов. Привычным взглядом окидывая собравшихся на въезде людей, он нашёл шпика. Шиноби уже знал его, это был тот унылый мужичок, что таскался с ним на окраину города, когда Ратибор и Левитан ходили к Моргенштерну.

«Ну, что ж, ступай за мной, мой молчаливый спутник».

И пошёл Свиньин обедать.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Время как раз позволяло позднему обеду плавно перетечь в ранний ужин, чем юноша не постеснялся воспользоваться. Он отлично поел, а потом и зашёл в «Три селёдки», выпить пару чашек цикория, и только после этого отправился к себе. Мысленно Ратибор уже планировал завтрашний день, встречу с домоуправом и речь, которою он собирался произносить. Но ближе к ночи юноша восхотел посетить танцевальный клуб. Он просто не переставал думать о Сурмие и о том, что по своей глупости подверг старшего товарища опасности. Свиньину нужно было убедиться, что с резидентом всё в порядке. Но провидению было угодно немного изменить его планы. Об этом он понял, едва подойдя к воротам поместья и увидав там, на стоянке, уже знакомую ему роскошную коляску с роскошным скакуном. Только на этот раз приехал за ним не нервный Яков, а один из тех молодых бандитов, что встречали его на входе в логово главаря. Юноша подошёл к коляске и поздоровался как положено, на что бандос кивнул ему и сказал:

— Шалом, шалом… Садись, тебя ждёт Рудик.

Не задавая лишних вопросов, юноша сел в коляску, а уже минут через десять, они были у красивого ресторана «Слеза Давида». Конечно же шпик, дежуривший у ворот в поместье, коляской не обладал, а посему сразу остался, как говорят моряки, «далеко за кормой».

Юноша, едва вошёл в ресторан… Сразу-таки всё понял. На отдельном стульчике, прямо на входе, видно, чтобы не портить приличную мебель и не пачкать белоснежные скатерти, восседал ни кто иной, как Габриэль Бенишу. Был он неимоверно грязен, космат и бородат, но юноша узнал приговорённого еретика сразу. И едва кинув взгляд, он прошёл дальше, к столу, за которым на сей раз восседал один лишь дядя Фалик. Он кушал какую-то рыбку под маринадом и увидав юношу, отложил вилку и сказал:

— Ты извини, парень, но я с гоями не кушаю, поэтому ничего тебе не предложу. Да и некогда тебе тут рассиживаться, Рудольф приказал побыстрее убрать отсюда этого араба, — Рафаил кивнул на еретика, — а то с него вши сыпятся, а тут у нас, сам понимаешь, заведение приличное. После него стул мыть придётся и ковёр чистить. В общем… Кубинский из города свалил, сефарда вон он сидит… Рудольф сказал, что он часть своей сделки выполнил, а ты теперь выполняй свою, если этот твой гицель (живодёр) столичный приедет, ты уж там сам с ним всё порешай. Объясни ему, что нам его гастроли на хрен тут не нужны. Кстати… — Тут он сделал паузу и выразительно посмотрел на молодого человека. — Ты за этого гастролёра теперь сам ответ держать будешь. Имей ввиду, пацан.

— Прошу я вас Рудольфу передать, чтоб больше ни о чём не волновался, — тут юноша даже прижал ладони рук к сердцу, — я очень рад, что к обоюдной пользе, знакомство наше быстрое случилось.

— Ладно, ладно… — Рафаил махнул рукой: заканчивай свою болтовню. — Уводи этого вшивого отсюда, теперь он твой.

Юноша поклонился, и пошёл к выходу, а два молодых бандита, что торчали в зале, сразу оживились и стали поддевать Габриэля Бенишу:

— Давай уже, вставая и убирайся, вшивый еретик. Твой хозяин за тобой пришёл.

— Это что?! — Бенишу уставился на юного шиноби. — Что? — воскликнул возмущённо учёный, наконец поняв, что происходит. Он стал озираться по сторонам словно ища участия у кого-то, но в это время в ресторане почти никого ни было. И он, воздевая руки вверх надрывно продолжал. — Это и есть мой хозяин? Гой!? Вы меня отдаёте гою? Братья… Братья… Одумайтесь! Меня… Благородного человека — в рабство… Гою!?

— Ты слышал, — посмеиваясь говорил один молодой бандит другому: — Этот сефард тебя братом назвал.

— Это он тебя имел ввиду, — отвечал второй, морщась как от чего-то противного. И добавляет. — Фу-у… Эй ты, араб, давай проваливай отсюда, а то весь зал провонял.

— О, это какой-то позор… Это какой-то плен египетский! — воет учёный, но со стула встаёт. — Отдать благородного человека в рабство гою… Господь от вас отвернётся, негодяи…

— Да катись ты уже… Азазелев араб! — Злится один из юных бандитов.

— Наш раввин сказал, что всё с Господом урегулирует, — добавляет второй вынося из подсобного помещения швабру, и этой шваброй «подбадривает» учёного в спину. — А ты… Давай-давай… Тут тебе не подадут. Убирайся отсюда. А то расселся тут как на ём кипуре (на празднике), ждёт пока поднесут.

— Кишен мерен тухес, мамзеры (поцелуйте меня в зад, ублюдки) проклятые, — шипит еретик, когда его шваброй гонят к выходу и выталкивают из приличного заведения.

— Вали уже, — кричат ему вслед молодые бандиты, и один из них добавляет учёному пинка, это дураку за «мамзеров», — не рассыпай здесь своих вшей, урло арабское, — они смеются ему в спину.

— Ну? — С вызовом говорит Габриэль Бенишу оглядываясь вокруг. — И где этот мой новый палач?

Юноша, дождавшись учёного у входа, оглядывает его с ног до головы, и когда их взгляды встречаются, молодой человек жестом предвосхищает попытку учёного заныть, и произносит:

— Я не палач вам, даже не хозяин, я человек, что спас вас от костра. И потому, что вы меня просили, что бы о вас подумал на досуге.

— Подумал на досуге, — передразнил его учёный. Но как-то уже без злости. — И что, я теперь могу послать тебя к азазелю и идти куда мне вздумается?

— Ну, в принципе, — тут юноша пожал плечами, — возможно и такое. Вот только далеко ли вы уйдёте? Ведь дело ваше вовсе не закрыто, и вы ещё всё тот же еретик.

— Ы-ы… — зарычал учёный, — я так и знал, что это всё твои гойские штучки, я мол, тебя не держу, иди куда хочешь, но если отойдёшь хоть на шаг, снова окажешься в кутузке… — тут он стал усиленно расчёсывать голову, приговаривая, — у-у… Чтобы все сдохли и вши, и гои, и ашкеназы… Подлые, подлые люди… И насекомые. Весь этот мир полон мерзости…

— Ну, будет вам ругать сей мир прекрасный, — спокойно советует ему шиноби, а сам внимательно разглядывает вшей, что ползают по рубахе еретика, — вам баня надобна, и чан воды горячей, и мыло, от которого подохнут, — тут он переводит взгляд выше, на шею и голову Бенишу, и даже указывает на что-то пальцем, — все те, кто вас прокормом полагают. Но перед этим, надо вам решить, как дальше быть, куда направить стопы, со мной до бани и воды горячей, или гордости испив, хмельную чашу, вернуться в хладный дом, на тюфяки, на нары.

— Чего? — учёный трясёт головой. А потом снова начинает чесаться. — Нет, нет… Хватит с меня, я уже натерпелся всякого, я больше в тюрьму не пойду. Я там до костра не доживу, меня насекомые съедят… Конечно, в баню… Но что я потом… Как я потом с тобой рассчитаюсь? Что ты с меня хочешь взять, за твои услуги? За баню, за то, что ты меня вытащил с нар… Имей ввиду, я всякие камни таскать не умею, грязь копать, мидий вылавливать тоже, у меня руки слабые, кисти… Видишь какие кривые? Да и кальмаров я очень боюсь…

— Ну, что за бред, какие ещё камни? И мидии тут вовсе не при чём! — Юноша смотрит на кривые и очень грязные кисти рук несчастного и морщится. — Вы просто мне поможете советом, или скорее мнением эксперта, как говорят услуга за услугу. Поможете и вот уже свободны.

— Мнением? А предмет экспертизы? — Сразу оживился еретик.

— М-м… — задумывается шиноби. — Вопрос тут не простой, так сразу и не скажешь, вот так вот с хода и не объяснишь, в чём суть проблемы, что меня волнует.

— Ну, отрасль какая? Что за вопрос? — не унимается Габриель Бенишу, продолжая почёсываться. — Ну, хоть что за наука?

— Я бы сказал, задача прикладная. Есть технология, описана подробно, но у меня, здесь не хватает знаний, чтоб до конца в вопросе разобраться, — признался юноша. — Суть — биохимия, и кое-что понятно, но слишком много терминов и формул, которые едва знакомы мне.

— А, биохимия? — с некоторым разочарованием произносит еретик. — Ну, а что в этом мире ещё может кого-то интересовать, ну не металлургия же? Ну, ладно, раз вопрос прикладной… Вспомню, что знаю. И что нужно выяснить?

— Технологический процесс описан в документах, мне нужно чётко знать, что это за процесс. С чего мы начинаем производство и что в конце желаем получить.

— А… — еретик чешет горло под бородой, — ну в принципе, если процесс описан подробно… Можно попробовать.

— Там много формул, графики, таблицы, всё что так любит всякий ум пытливый, и, если вы, мне растолкуете предмет, считайте, что со мною рассчитались.

— Уже хочу взглянуть! — оживает учёный. — Но сначала бы в баню. Где у них тут баня, мне помыться надо, — тут он неожиданно снова переходит на «вы», — побриться. У вас есть деньги на парикмахера? И одежду нужно прожарить от паразитов.

— Туда, — шиноби указывает направление. — Там банно-прачечный ближайший комбинат.

И они пошли в нужном направлении, причём юноша шёл, выдерживая от учёного некоторое расстояние. А сам Габриэль Бенишу, живо интересовался предстоящей научной задачей, и всё время пытался сократить расстояние до своего молодого собеседника. Отчего юноше приходилось всё время менять скорость движения. Так они и добрались до бани.

⠀⠀