И тогда шиноби и говорит ему:

— Как хорошо, что вы о том спросили. Я думал всё, как к делу подступиться. Но раз уж разговор зашёл, то я начну, а там уж как пойдёт, как повернётся… Есть просьба у меня одна, она для вас совсем пустяшной будет. Вот только… — Свиньин со значением оглядел всех присутствующих: — Та просьба тайная, и не для всех ушей.

Тут Рудольф поглядел в одну сторону, на дядю Рафаила, потом на Соломона, а те, не понимая, что он ответит шиноби, всем видом показывали удивление: "да что этот гой себе позволяет? Рудик, ты что, будешь говорить с ним без нас?" И босс решил, что будет, так как ему вдруг стало интересно, что там нужно этому пацану. И он произнёс:

— Ну, ладно… Господа, дайте нам поговорить с ним.

Никто с Рудольфом спорить и не подумал, уважаемые люди стали подниматься со своих мест, и бросая нехорошие взгляды на молодого человека, отходили в другую часть зала. А вот бешеный Яшка и не подумал убраться подальше, он как сидел невдалеке от своего начальника, так и сидел с кислой мордой. Хотя «голоса» и не подавал. И когда шиноби сделал шаг к столу, за которым остался один Рудольф, он зло рявкнул:

— Э, поц! Куда… На месте стой!

Он даже привстал со стула, но Рудольф лишь махнул на него рукой: "Яша, Яша. Сиди спокойно". И тогда Свиньин, подойдя ближе к главарю бандитов, и чуть наклонившись вперед, заговорил тихо:

— Здесь на СИЗО, у вашего папаши, есть человек, что чалится напрасно. Я с ним слегка знаком и мне б хотелось, — тут шиноби сделал недвусмысленный знак рукой, — с нар вытащить его, без всяких адвокатов.

— Чалится напрасно? — Рудольф хмыкнул. — На тюрьме, кого не спроси, все чалятся напрасно. А по какой статье его приняли?

Тут шиноби, понимая, всю деликатность вопроса, немного выждал, прежде чем ответить:

— Он еретик. Судом приговорённый.

— О-о, — Рудик махнул рукой. — Я с этим и связываться не хочу, на хрен мне такой шахер-махер не сдался, хочешь какого другого вытащу, а этого… — Он качает головой: "нет".

Но Свиньин предвидел такой ответ и оступаться не сбирается:

— Он осуждён не в Кобринском суде. Он к здешнему суду касательств не имеет. Раввинам местным неизвестен даже, о ереси его никто не знает здесь. И после приговора где-то там, палач, чтоб топлива не тратить понапрасну, продал его бродячему купцу, а тот усиленно возил его по свету, желая деньги заработать на сожженье, я с ним и познакомился в дороге. А здесь купчишку кто-то сдал властям, и еретик тут чалится на нарах до выяснения судебных обстоятельств дурацкого и путанного дела. Он человек приличный, но горячий, из богоизбранных, но слишком образован. — Юноша говорит так, как его учили, и, кажется, слова находят свою цель. — Помочь ему, то честная затея, что всякому помощнику зачтётся.

Рудольф слушает его внимательно и от скепсиса, возникшего у него в начале разговора, уже ничего не осталось. Тем не менее он всё ещё сомневается:

— Приличный! Ой, вэй, приличный… Ты ещё совсем молодой, ты того не знаешь, глупый гой, — бандит смотрит на шиноби и качает в сомнении головой. — что приличный человек никогда на суд раввинам не попадёт. — Тут он погрозил шиноби пальцем и добавил многозначительно: — А вот образованный…

— Да, я согласен: он слегка горяч и ко всему чрезмерно образован. Суждений умных сдерживать не в силах, вот тем и не понравился раввинам. Все те — кто с молодых ногтей, кто юность проживал кастет в кармане пряча, они-то понимают по-любому, что за базар ответ держать придётся. Но те, кто получил образованье, кто папины просиживал деньжата в аудиториях престижных самых вузов, тому про жизнь немногое известно. Вот и болтает этот пустомеля, подобно женщине, которая к полудню, уже закинулась бутылочкой просекко, и удержу не знает в разговорах. Но в принципе, он человек хороший, который лишь от глупости страдает, к тому же, как и вы, из благородных, из богоизбранных и истинных людей. Спасти его — благое дело. Уверен я, оно зачтётся вам, — тут юноша показал пальцем на «небо». — Спасение души невинной, от смерти лютой плюс огромный к карме. Ну, а уж я, поверьте, вас избавлю от всех хлопот, что вам принёс Кубинский. Я всё устрою так, что мой коллега, свой гнев направит против идиота, который ради нескольких монет, затеял эти глупые разборки, и донимал интригами людей, столь уважаемых в округе вашей.

Свиньин замолчал. В общем, он был удовлетворён тем, как вел дело. Рудольф слушал его внимательно, не отвлекаясь. А значит смысл сказанного шиноби и интонации, доходили до бандита. И теперь тот обдумывал всё, что услышал. Молодой человек уже начал думать, что ему придётся ещё что-то добавить к сказанному, но тут Рудик у него спросил:

— А что там про шекели, пацан?

— Вам деньги будут переданы сразу, едва вы обещание дадите, что дурачок Кубинский без угрозы поместье Эндельман покинуть может, и что учёного, который зря страдает, вы скоро вытяните с грязных нар тюремных, — тут же отвечал ему шиноби.

— Значит, доверяешь мне деньги, гой? Аванс кладёшь? — усмехнулся Рудольф.

— Ну, есть поверие, среди простых людей, что богоизбранный так просто врать не будет, — простодушно отвечал юноша, доставая при этом деньги и выкладывая их на белую скатерть перед бандитом.

— Ну, раз доверяешь, то… Ладно, пусть Кубинский сваливает. А насчёт этого твоего сидельца… Я выясню, можно ли его с нар вытащить или нет, — говорит Рудольф, когда деньги были выложены все без остатка. Говорит он как бы нехотя, как будто делает юноше одолжение. Но на того этот тон не произвёл впечатления.

В принципе, Ратибор был уверен, что Рудольф его не обманет. Хотел бы, конечно, представитель истинного народа, объегорить гоя, но был для тупого и наглого кидняка глава бандитов слишком умным. Да и сорок шекелей не та сумма, чтобы наживать себе проблемы. В общем, пахан местных жуликов не стал бы рисковать, переползая, что называется, из огня да в полымя, начиная неприятную игру сразу с двумя шиноби раздражёнными, один из которых, несмотря на удивительную молодость, был уже обличён большим доверием очень влиятельной семьи. Так что юноша разумно полагал, что ничем не рискует. Впрочем, он не потерял бы ничего, если Рудольф просто забрал бы деньги. Тут проигравшим был бы Кубинский, а шиноби, всего навсего, пришлось бы поискать другой способ вытащить учёного из тюрьмы. Поэтому он преспокойно выложил чужие деньги перед бандитом. Рудик не стал их брать, серебро тут же сгрёб подошедший к столу Яков. А главарь бандитов лишь спросил:

— Как этого твоего лишенца кличут?

— Несчастного зовут Бенишу Габриэль. Он в камере для смертников сидит.

— Шломо, — окликнул Рудик. И сделал знак здоровяку приблизиться. — Шломо, слетай до тюрьмы. Там сидит какой-то залётный крендель по фамилии Бенишу. Спроси у наших за него: за что чалится, кого знает, как себя ведёт, с кем сидит? Ну, в общем всё как обычно, потом давай ко мне.

— Ага, я понял Рудик, всё выясню. Значит, Бенишу.

— Габриэль, — на всякий случай добавил шиноби.

— Угу, — кивнул здоровяк и пошёл к выходу.

— Ну, а теперь, раз мы договорились… — продолжает юноша. — Я поспешу Кубинскому сказать, чтоб на заре, едва его загрузят, летел отсюда со своим товаром. И побыстрей, чтобы не ждал приезда того, кого сюда он вызвал не подумав. А если мой появится коллега, ему я быстро объясню в чём дело. Скажу, что убежал уже Кубинский, и пусть его он ловит на дороге. — И когда Рудик, несмотря на все гримасы и негодование нервного Яшки на эти слова, согласно кивнул, юноша продолжил: — Ну, а насчёт несчастного сидельца… Я завтра к вечеру приду и справлюсь. А вы мне скажете, как дело протекает.

— Хорошо, — ответил ему глава местной бандитской группировки. — Приходи завтра.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Ну, что ж, дело потихоньку, помаленьку складывалось. Теперь ему оставалось лишь оповестить владельца студии актёрского мастерства, что у того есть шанс целым и с имуществом покинуть Кобринский. И он, купив первую попавшуюся на дороге шаверму, и поедая её на «бегу», поспешил в поместье. И конечно же торговец бродил понурый возле его дома. Ещё издали шиноби помахал ему рукой, но тот был не весел, и никак не отреагировал на приветствие.

— Унынье прочь, я с добрыми вестями. — Говорит ему юноша, приближаясь.

— Ну? Чего? — мрачно интересуется Кубинский.

Он уже серьёзно зарос щетиной, его одежда далека от чистоты и свежести. В общем всё подстать его настроению.

— Грузитесь завтра же как можно раньше, — продолжает шиноби.

— Я первый на погрузку, — бурчит торговец половиками. — Мои телеги уже у ворот склада. Как только склад начнёт работу…

— Вот и прекрасно, значит поутру, едва загрузитесь, езжайте из поместья, — объясняет ему ситуацию молодой человек, — с бандитами договорился я, езжайте смело, вас они не тронут. Из города скорее выбирайтесь, а там и затеряетесь в дороге.

— Ты думаешь я дурак? Да? — Неожиданно спрашивает у Свиньина торговец половиками.

— Простите? — не понял юноша.

— Никуда я не поеду, — весьма решительно заявляет Кубинский. И продолжает зло: — Я всё понял, я тебя, негодяя, сразу раскусил! Денежки ты мои… Мои сорок шекелей ты, подонок, присвоил, а меня на растерзание бандитам выдаёшь… Это же как белый день… Деньжата при тебе, а мне эти сволочи, как и обещали, повторную брит-милу (обрезание) сделают, а товары отберут. Короче я в канаве у болота истекаю кровью, ты остаёшься тут с сорока шекелями, мамзер Рудик с моим товаром, а мой сосед Семах с моей женой… И все счастливы, свиньи вонючие, все счастливы и хором поют «Хаву нагилу», глядя как меня на приливе под эту прекрасную песню радостно кушают голодные кальмары. И вы думаете я не понимаю…

— Кубинский, хватит! — довольно резко прерывает его шиноби. У него уже сложилась комбинация, а этот олигофрен теперь начинал её разрушать. И посему Ратибор решает быть с этим несчастным пожёстче: — Больше не желаю, подобное нытьё я дальше слушать.

Коль вам не надобны мои советы, и хлопоты мои вам боле не нужны, в подобном случае катитесь к азазелю и возле дома моего не отирайтесь. — Тут он погрозил торговцу придверными ковриками пальцем. — А если вдруг ещё увижу вас, я тут же у властей прошу защиты, и управдому лично сообщу, что вы меня третируете злобно. И уверяю вас, что в тот же час, вы из поместья вылетите птицей. Той птицей, что округу будоражит, безумным криком, пролетая низко.

Тут Кубинский растерялся немного, он помолчал, глядя в негодующее лицо молодого человека, а потом произнёс:

— Ну, скажите, господин убийца… Прошу вас, скажите, меня завтра не убьют?

— Вас не убьют, когда без промедленья, покинете поместье завтра утром, вас не убьют и не ограбят даже, когда вы в городе не вздумаете мешкать, — сообщает ему Свиньин.

— Ну, вы точно не прикарманили моих денежек? — со вздохом спрашивает Кубинский. И так как молодой человек ему отвечает лишь взглядом полным укоризны, поясняет: — Да любой бы порядочный человек прикарманил. Я сам бы прикарманил в этом случае, я же вам не брат и не сват… Вообще никто, чего же мне не шваркнуть как последнего гоя? Разве у вас не было желания… Деньги ведь немалые… На них очень даже можно пожить, месяц-другой, третий.

— Присвоить сорок шекелей, однако… — он качает головой. — И мысли даже не было такой, — отвечает ему Ратибор, вкладывая в свои слова тон самый нравоучительный, — средь большинства из нас, средь глупых гоев, с седых времён поверье прижилось. Гласит оно, что на чужом несчастье, устойчивого счастья не построить. Как на могилах дом не возвести, как кровью сад не напоить цветущий. И счастья никогда не принесут, те тридцать шекелей, что ты добыл доносом.^[10]

— Сорок! Сорок шекелей, — поправил юношу Кубинский и вдруг засмеялся. — Хе-хе-хе, ну и дураки же вы, гои. Сад какой-то там не напоить… Что за бред? Хе-хе… — И добавил важно: — Деньги, есть деньги, и уж вам-то, господин убийца, в силу вашего ремесла, это известно лучше, чем мне.

Шиноби и не собирался с ним спорить: ладно-ладно, будь по-вашему. Ратибор был рад тому, что у владельца студии актёрского мастерства сменился настрой:

«Вот до утра таким бы он остался!»

— Значит завтра я быстро гружусь, я там в очереди первый, и сразу выезжаю за ворота? — уточнил Кубинский.

— Всё так, — подтвердил Свиньин. — И тут же этот городок оставьте, вам медлить ни к чему, быстрее уезжайте.

— Послушайте, убийца, — начал тут торговец, вкрадчиво и очень дружелюбно, — а может вы со мной пойдёте утром, ну хоть до околицы проводите меня, мне так будет спокойнее…

— И рад бы, только это невозможно, — отвечает ему шиноби, демонстрируя искреннее сожаление, — до первых солнечных ещё лучей, мне нужно завтра, быть уже готовым к делу, к тому, ради которого я прибыл. Придётся вам справляться без меня, но думаю, что вам то будет просто, коль вы мои запомните советы. Ну, а на том… Позвольте мне проститься, не думаю, что встретимся мы снова. — Тут шиноби элегантно поклонился Кубинскому и пошёл к своему домику.

— Свинья, чтоб ты сдох! — полетело ему вдогонку. Хотя и негромкое. — Сорок шекелей забрал, а ещё и помогать не хочет. Дела у него, видите ли… Азазелев гой… Псина деловая…

«И всё-таки как скоры перемены, в эмоциях у этого торговца!» — думал юноша, надеясь, что никогда больше не встретится с импульсивным руководителем школы актёрского мастерства.

На этом его встречи в этот день не закончились; вечером, когда возвращался с ужина из города, он встретил президента местных пытмарков. Она-оно поспешила к нему, и начала, сразу едва поздоровавшись:

— Господин посланник, а я ещё стихи написала, может быть вы лисен ту ми? А то больше мне и почитать их некому, мои дебилы, если я им начинаю читать, сначала засыпают, а когда просыпаются, начинают меня расхваливать… Или рыдать. Дебилы же…

А Свиньин как раз нёс с собой пачку хороших устриц, лаваш и бутылку тростникового кваса, всё это он прихватил себе на завтрак, а собирался он уже вскоре лечь спать, так как следующий день был очень важным, и юноша хотел встать до рассвета. И поэтому шиноби не пригласил поэтессу на поэтический вечер, а сказал ей с радушною улыбкой:

— Ах, как прекрасно, что меня нашли вы нынче, я нашей встрече несказанно рад…

— Ну, да… А то я хожу к вам каждый день, да всё никак не могу вас поймать… — Лиля заулыбалась застенчиво. Она уже ждала, что Свиньин пригласит её, но у него на этот вечер планы были несколько иные:

— Но, к сожалению, дел круговорот, меня в себе вращает беспощадно, и завтра новый тяжкий день настанет, и мне к нему, готовым нужно быть. Уж не взыщите, дорогая Лиля, но ваших чудных рифм сегодня, навряд ли выйдет у меня послушать.

— А-а… — разочарованно произнесла она. — Ай эм андестенд.

— Я не расстраиваться вас прошу покорно, тем более что у меня для вас, одна есть потрясающая новость, и полагаю новость эту услышать будет вам особенно приятно.

— Да? Новость? И что это за новость? — оживилось президентка.

— Я тут на днях, отчёт один готовил, и после бесконечно скучных фраз, что надобно писать в таких отчётах, я отдохнуть, развеяться решил, и написал стишок, что вы мне прочитали, про пеликанов, что кричат в болотах. И вот отчёт тот отослав начальству, я ваш стишок, приятелю послал. А тот приятель мой, литературный критик, что в Купчинских газетах всем известен. И я не ожидал как быстро, вдруг из столицы мне ответ придёт. Читаю я ответ и что же в том ответе?

— Что? — с придыханием спрашивает президент. Шиноби сразу подмечает, что оно взволновано.

— Мне пишут, что в издательстве одном, пусть и не самом крупном, но известном, ваш стих буквально произвёл фурор, и восхитил редакторов бывалых. Ещё мне пишет мой приятель старый, что принято решение уже, к поэту, неизвестному пока что, послать скорее ловкого агента, и договор с поэтом подписать.

— Это со мной? — кажется Лиля не верила ему.

— Неужто вам ещё известны в Кобринском поэты? — посмеялся юноша. — Конечно с вами, ну а с кем ещё. Дня через три, а может и четыре, сюда агент прибудет из столиц, и чтобы не тянуть, на месте вашем, я б подготовил для него тетради.

— О, май Гот. Итс анрил какой-то! — Лиля схватила свои фиолетовые волосы на висках с такой силой, что шиноби подумал, что сейчас она их просто вырвет. А потом она всё-таки спросила у него: — А вы не врёте?

— Зачем же мне вам врать? — удивился в свою очередь юноша. Он был уверен: если резидент сказал, что операция центром одобрена, то, значит, делу дан ход. И шиноби только мог немного ошибиться со временем. — Готовьтесь, я думаю, агент приедет скоро.

— О, Господи… Скоро? Слава демократии! — она стала таращить глаза куда-то в даль, волноваться и снова принялась рвать на висках волосы. — Ой, а как же он меня найдёт? Его же не пустят в поместье, мне придётся к нему выходить!

— Решится это всё, пока же поспешите, к его приезду подготовить тексты, — напутствовал её молодой человек.

— Тексты? — Она была в смятении. — Ах, ну да… Оф коз… Тексты! — И тут уже президентка кинулась в сторону дворца. Бегом, и даже не попрощавшись с юношей. А Свиньин, поглядев ей вслед, пошёл к своему дому. А там его поджидала Муми, и помогая ему раздеться она спрашивала:

— Опять эта дура цеплялась фо ю?

— Надеюсь то был раз последний. — Отвечал ей юноша, отдавая ассистентке свой промокший армяк и усаживаясь в кресло.

— Отшили вы её? Итс э кулл, Лиля педовка! — Заявила Муми, забирая у него одежду и вывешивая её возле печи.

— Не отшивал её, но мне сдаётся, теперь найдётся дело у неё, и времени на частые визиты, уже не будет у неё отныне.

— А ещё этот нудный мэн приходил, — сообщила ему ассистентка, помогая разматывать онучи, — ну тот, припадочный. Опять что-то орал из зе скай и выл страшно.

«Кубинский», — сразу понял юноша. И сказал:

— Надеюсь, завтра он уже отъедет и больше беспокоить нас не будет.

— В каком смысле отъедет? — Муми замерла, ожидая ответа.

— В прямом. Он, загрузив товар, покинет этот город.

⠀⠀