Она изящно порхала на танцполе среди других танцующих. Порхала, как и положено лёгкой сорокавосьмилетней и семидесятикилограммовой малышке, с больными коленями и острым ринитом на почве грибной аллергии. Юноша же, купив бутылку и вправду недорогого шампанского, уселся за один из столов возле бара, как раз освободившийся, так как кавалер с дамой пришли к консенсусу и стали, о чём-то болтая, подниматься по лестнице к номерам.

А народ всё прибывал в клуб. И всё больше людей двигались на танцполе, нагревая помещение и вызывая в нём духоту. Нина-Жанна вовсе не забывала про юношу, который сидел за столом и любовался ею. Во-первых, она пресекала все попытки всяких иных и не очень трезвых кавалеров с их забавными и не всегда скоординированными телодвижениями пристроиться к ней в танце, а во-вторых, она то и дело посылала ему воздушные поцелуи, которые должны были показать ему: я про вас не забыла! Наконец, то ли от жары и духоты, то ли из-за острого отёка носоглотки, она, жадно дыша вышла из массы танцующих и направилась к столу в ритме звучащего танца. А подойдя к столу, Нина-Жанна, кинулась ко вставшему ей навстречу юноше. Но что-то пошло не так… И юноша, несмотря на свою тренированность не среагировал, как следует, да и она сам не рассчитала своих физическим кондиций, в общем дама с размаху хлобыстнулась перед Свиньиным на пол, задев при этом край стола своим дамским лицом.

«Убилась, к хренам! Что я теперь Сурмию скажу?» — перепугался шиноби, пока, в первую секунду после падения, Нина ни одним своим членом не подвала признаков жизни. Так и лежала в позе задремавшего барсуленя. И никто, никто в суматохе танцзала и не заметил «потери бойца». Свиньин же так оторопел от случившегося, что просто стоял столбом над нею. Но тут дама зашевелилась, стала подниматься и оглядываться… Причём взгляд её огромных зрачков не фокусировался на чём либо, а просто блуждал по клубу и её выражение лица гласило: "где это я"? Но уже через несколько секунд она пришла в себя и собрала сознание в кучку, кажется, что-то вспомнила, потом, чуть размашисто вытерла лицо ладонью, и прошамкала с упрёком разбитыми о стол губами:

— Да ёпсель-мопсель, мальчик, ну ловить же даму надо! Чуть зубы не повылетали, об этот стол долбаный. — Она качает головой в недоумении. — Что, блин, за кавалеры пошли, ну в самом-то деле! — И уже после этого рухнула на стул и произнесла, беря со стола бутылку шампанского. — Срань азазелева, надо охладиться.

Потом молодой человек заворожённо смотрел, как на его глазах Нина-Жанна продемонстрировала ему редкое умение: она открыла бутылку шампанского, не прибегая к помощи рук, лишь губами и весьма подвижной челюстью. Причём делала это женщина ярко, театрально, напоказ, удивляя при этом не только Свиньина, но и людей, сидящих за соседними столами. Все видевшие пришли в полный восторг, когда пробка задорно хлопнула этой необыкновенной женщине в ротовую полость, после чего была элегантно выплюнута Ниной прямо на пол. Дальше Нина-Жанна легко и непринуждённо присосалась к горлышку и не проливая ни капли шампанского из болотного тростника, несмотря на всю его бурную природу, опустошила половину бутылки. И под аплодисменты из-за соседних столов, поставив бутылку на стол, она спросила у юноши:

— Ну… вы ещё сомневаетесь, что Жанна обозначает сад наслаждений?

Вопрос, казалось бы, такой простой, застал Свиньина врасплох, он не помнил, что высказывал на сей счёт какие-то сомнения, и посему молодой человек не нашёлся, что ответить. И он подумал: «Во всяком случае, бухгалтеру зевать от скуки не придётся с нею». Но после, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, он всё-таки распрощался с нею.

И вот когда Свиньин уже покидал танцевальный зал, в темноте лестницы его окликнул знакомый голос:

— Ну, и какое впечатление на вас произвела кандидатка на место пассии бухгалтера?

Ратибор не стал кривить душой, и сказал честно:

— Неоднозначное.

Да, неоднозначное. Хотя юноша и отдавал должное этой женщине. Несомненно, Нина была яркой и запоминающейся личностью. Но сам бы, будь Ратибор на месте Аарона Куна, вместо пламенного ча-ча-ча предпочёл бы что-то изящное, что-то в стиле менуэта или лёгких пьес Моцарта. Тут шиноби опять вспомнил Лею. Впрочем, в данном вопросе он полагался на опыт Сурмия, Свиньин был уверен: резидент знает, что делает. И посему, ложась спать у себя в домике, он уже думал о сложном, важном и несомненно опасном деле, которое предстояло ему завтра.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Конечно, его уже ждали. Коляска у ворот поместья была та же самая, вот только нервного Якова в ней не было. А сидел там один из людей, что в прошлый раз был на разговоре, но так как он не принимал участие в беседе, Свиньин его имени не знал. Не узнал он его и сейчас, а посему просто поприветствовал:

— Шалом, хорошего вам утра.

Встречающий только и буркнул:

— Садись, поехали.

И тот самый кучер, что вёз его к бандитам в прошлый раз, сидел на козлах и сейчас. И уже вскоре шиноби был в дорогом ресторане.

— Шалом вам всем, лихие люди. — вежливо поздоровался юноша, встав перед столом, за которым сидел Рудольф и ещё пара важных господ. То были Соломон (Шломо) и Рафаил (дядя Фалик). Хмурый Яков сидел отдельно, оттащив стул от стола подальше. Рубаха на груди расстёгнута, в руке стакан. Другие люди были тут же.

— Слышь, гой, — без всяких приветствий начал огромный Соломон. — Этот твой Дери-Чичётко не объявился ещё?

— Ну, если он позавчера уехал из столицы, сюда к сегодняшнему дню, он вряд ли доберётся. — рассуждал юноша. — Рискованной дорогой через топи? Кому охота по грязи тащиться?

— Но если поедет через хляби, то сегодня должен быть тут, — прикидывал умудрённый опытом Рафаил.

Юноша подумал и ответил:

— Не раньше, чем после обеда, ну а скорее, даже, позже. Не думаю, что после всех дождей последних, ему покажется дорога лёгкой.

Пока разговор шёл в том русле, который был выгоден юноше. И он не собирался убеждать собравшихся бандитов в том, что опасности не существует.

— Ну, а ты сам узнал что-нибудь про него? — снова спрашивает дядя.

— С Кубинским я имел беседу, и та беседа не была короткой, — сообщает молодой человек.

— И что этот мамзер думает? — продолжает Рафаил.

— Сейчас он думать ни о чём не может, как только о спасении своём, несчастный загнан в угол, удручён, он только о жене своей мечтает, волнуется о том, что более её не повидает.

— Да пусть он сдохнет! — замечает Яшка и делает глоток из стакана. Тут шиноби понимает, что бандит не очень хорошо себя чувствует. Видно, ночь у него была весёлой. И вдруг он оживает от какой-то идеи и продолжает, с ухмылкой: — А знаешь, что, пацан… Ты ему скажи, когда жена приедет за его трупом, уж мы её здесь приголубим… Всем коллективом. — Он смеётся. — Да! Точно! Так ему и скажи. Скажи, что ей понравится. Очень.

Шиноби лишь кивает ему в ответ, и почему-то слова этого отморозка не кажутся юноше пустым бахвальством. Он почти уверен, что такой тип как Яшка, запросто устроит подобное. Но слово тут берёт сам Рудольф.

— Так, когда Кубинский ждёт этого мокрушника из столицы?

— О том доподлинно мне не известно, — отвечает юноша и начинает свою игру. — Но вот, что я подумал… — он замолкает.

— Ну, чего ты там подумал-то? — не терпится узнать Якову.

И тогда шиноби продолжает:

— Я у купчишки деньги заберу, те сорок шекелей, что у него остались. Отдам их вам, Рудольф, и это будет вам возмещение морального ущерба.

— Ты чего, гой, охренел что ли? — сразу обозлился Яшка. — Сорок монет? Всего? А эту выхухоль… Ты думаешь выкупить за сорок монет? И он отсюда уедет спокойно?

Но на сей раз Свиньин даже не взглянул в его сторону, а сделал шаг к столу, за которым сидел Рудольф и продолжил, вкладывая в свои слова всю доступную убедительность:

— Не знаем мы когда сюда приедет, из Купчино коллега мой шиноби. Не знаем мы в каком обличье будет, и что замыслил этот хитроумный. О том вы, уважаемый Рудольф, узнаете в последнюю секунду. В последнюю секунду жизни вашей… Зачем же ситуацию простую, нам доводить до крайности последней? И сорок шекелей вам лишними не будут, и от опасности избавитесь вы с честью.

— С честью? — снова лезет в разговор Яшка. — Какая это, нахрен, честь, когда этот шлимазл уйдёт безнаказанно? Да над нами все будут потешаться. Все будут говорить, что Рудольфу можно безнаказанно угрожать! А эта выхухоль ещё хвалиться потом будет, что вела разборки с Рудольфом, и ничего ей за то не было.

Да, почти та же мысль, как показалось юноше, светилась в глазах и самого босса бандитов. Да и другие бандиты смотрели на подобный вариант, кажется, со скепсисом. Но у шиноби и на этот случай имелось социальное пояснение:

— Не так всё просто, господин Рудольф, — молодой человек качает головою, — я уверяю вас, что в деле есть нюансы. Ведь сорок шекелей, что приберёг купчишка, которые мы у него изымем, за вызов он уже отдать не сможет. И чем тогда он вздумает платить приехавшему вдруг Дери-Чичётко? Я уверяю вас, что мой коллега, претензию за ложный вызов, купцу предъявит с радостью великой. Удвоив стоимость такой услуги. Чтоб избежать подобных осложнений, я посоветую Кубинскому бежать. Бежать, едва товар ему отгрузят.

— Ну, а как выйдет… Мы его тут уже и возьмём, — с предвкушением согласился с этим планом Яшка. Он даже оскалился, представляя как будет хватать Кубинского и мучать его.

Но у шиноби на сей счёт были свои мысли, и он продолжил:

— Кубинский убежал, Дери-Чичётко за ним стремится, раздраженьем полон. И что он сделает с купцом, поймав его, возможно мы и не узнаем даже. Но нас это немало не заботит, ведь вы, Рудольф, остались при деньгах, стравив своих врагов непримиримых. Вы в выигрыше, господин Рудольф! Что будет с ними, пусть Господь рассудит.

— Ну, в принципе… — Это было произнесённое Соломоном в форме одобрения. — Если так…

— Да, — махал рукой дядя Фалик. — Решим так, это нормально. И покончим с этим делом.

И даже Яков был согласен:

— Ладно, пусть выползет из-за забора, а тут мы ещё поглядим, кто до него доберётся быстрее, мы, или этот хвалёный мокрушник из столицы.

И тогда Свиньин лишь взглянув на него, снова обращается к боссу бандитов:

— Всё дело это я готов устроить, лишь исключительно под слово ваше, что вы отпустите Кубинского живым, со всем его оплаченным товаром.

— Э! Ты чё, гой, условия нам тут ставишь, что ли! — оживился Яшка.

Но шиноби словно не слыша его, продолжал:

— Что цел и невредим, на этот раз, ваш славный город тот купец покинет. Лишь сорок шекелей оставив вам на память. И про Дери-Чичётко кстати, вы больше не услышите и слова. Коль нету серебра, то нет и дела, а «за бесплатно» кто ж работать будет? — И тут юноша поднимает палец, чтобы придать нужный акцент: — Но я уверен в глупости купца, он психопат, да и дебил, походу. И года не пройдёт, как он вернётся сюда за новой порцией товаров. Решив, что вы давно про всё забыли. И тут уже он в полной вашей власти… Трясите, обдирайте, режьте, и обрезанье делайте ему, второе или третье, как хотите, меня уже то больше не заботит… — Он тут сделал паузу, заканчивая речь: — Ну, а пока мне нужно ваше слово. Да или нет, ту би ар нот ту би…

И вот только теперь Рудольф произнёс неспеша, как бы размышляя:

— Ну, допустим… Допустим я дам тебе слово… Кубинский уедет отсюда, твой знакомый мокрушник свалит за ним вытрясать из него деньги за вызов, я получу сорок монет… И всё вроде красиво получается… Одного только я не пойму: твой-то гешефт в чём?

— Да, — словно обрадовался Рафаил. — Тебе-то что хлопотать? В чём твоя прибыль? Тебе что, Кубинский обещал что-то? Или вы с этим твоим Дери-Чичётко что-то хитрое мутите?

⠀⠀