— И лучше расскажите мне, как вы с телегами хотели прошмыгнуть из Кобринского на торговый тракт? Как собирались миновать кордоны, где властвуют подручные Рудольфа? Неужто вам, мой друг, известны тропы, что проведут вас через злые топи, в обход бандитов кровожадных здешних, которые мечтают вас поймать?
— Да ничего мне не известно, — понурив голову отвечает Кубинский. — Я просто думал, вдруг как-нибудь проеду… Вдруг они забыли про меня, или не заметят… Ну, там… Или договорюсь…
«Незнание наивное порою, жизнь некоторым людям облегчает. Невежество весь мир им наполняет, событиями, что не объяснимы, которые невежды с придыханьем, обычно именуют чудесами. И вот один такой, во всей своей красе, торчит перед моим коттеджем. На что рассчитывал, о чём он только думал, когда намеревался проскочить с обозом городские перекрёстки, забитые подручными Рудольфа? Что было б с ним, когда б его схватили, и Якову свирепому отдали. Готов поспорить, что костей торговца, никто бы не сыскал в окрестных топях».
Тут шиноби вздыхает, снимает свои зелёные очки и смотрит на владельца школы актёрского мастерства:
— Вы вправду думали, что это вам удастся?
— Да не знаю… А что делать? Вот как меня погрузят, что мне делать? Придётся ехать… — с полным смирением отвечает торговец половиками. — Тут-то вечно сидеть не будешь, тут деньги просто улетают, не успеваешь пересчитывать.
— А что ответил вам Дери-Чичётко? Вы с ним установили связь? — интересуется юноша.
— Да какую связь… — раздосадованно отвечает Кубинский. — Я ему написал, что дело есть, он написал мне, что вызов будет стоить сорок монет, сказал, что ждёт предоплаты. Ну, я написал про вас, что вы тут и без предоплаты всё сделаете. Сказал ему, что обойдусь без него, ну он больше и не написал с тех пор ничего.
— О, Господи, ему вы написали про меня? — Удивился Свиньин. — Зачем же вы так поступили? Что вам полезного могло сулить такое?
— Да не знаю я, — опять удручённо признаётся торговец половиками. И тут же находит себе оправдание. — А что он такие цены заламывает, да ещё и предоплату просит? — И торговец опять начинает раздражаться: — Может он жулик какой, знаю я таких уродов… Ага, денежки ему переводи. Пусть держит карман шире, нашёл дурака, чёртов гой.
А шиноби тут ему напоминает:
— Дорог из Кобринского три всего, пусть даже у ворот поместья вас не схватят, но вот куда с телегами вам деться, когда вас ждут на каждом перекрёстке?
Кубинский тут ещё больше опечалился и спрашивает с разрывающим сердце трагизмом и прикладывая руки к груди:
— Синоби, ну скажите, умоляю, у меня есть шансы увидеть свою жену? Вообще, выжить в этой ужасной ситуации?
— Мне это интересно самому! Немного подождём и будет видно, — отвечает ему юноша так, чтобы этот глупый человек, наконец понял, всю серьёзность ситуации.
А потом Свиньин всё-таки спрашивает:
— Скажите, господин торговец, какою суммой вы пожертвовать готовы, чтобы живым из города убраться?
— Пять шекелей! — сразу отвечает Кубинский. И в нём просыпается надежда. С которой тут же расправляется шиноби, причём быстро и весьма безжалостно.
— Ну, что ж, приемлемая сумма, отдать за жизнь пять шекелей не жалко, — рассуждает юноша, и тут же на оживающего под благостным дыханием надежды купца он выливает ушат ледяной воды, — но думается мне, что вы хотите, отсюда выбраться с товаром вместе.
— Так, конечно же, с товаром. Я ж вам говорил, что у меня жена… Мне без товара, ну никак… — чуть растерянно отвечает торговец придверными ковриками, — а что, за пять шекелей только без товара?
— Наивный человек, я вижу, — мягко говорит ему шиноби, — до вас всё не дойдёт никак, печаль той ситуации в которой, вы прибываете уже всё это время.
— Да я вижу печаль! Вижу! Я всё понимаю, я просто…
— Так сколько денег есть у вас для вашего спасенья? — Перебил его молодой человек. — И говорите честно, без утайки, в виду имейте, речь сейчас идёт, и о товарах, и о жизни в целом.
— Ну… — Тут Кубинский вздохнул. — У меня есть сорок один шекель шестьдесят три агоры. — Он поглядел на молодого человека. — Вы всё, что ли, хотите забрать?
— Давайте сорок шекелей, надеюсь, — юноша протягивает руку, — того нам хватит, чтобы откупиться. Цена не велика, уж мне поверьте, иначе заберут они у вас, товары ваши, вместе с вашей жизнью, и шекели, что в кошельке у вас.
— Так-то да… Но сорок шекелей… Это же очень много, — сомневается торговец половиками.
— Товар ваш стоит двести, — напоминает ему молодой человек. — Продав его, удвоите вы сумму. Хоть ваша жизнь дана вам и бесплатно, но ведь для вас она имеет тоже ценность, всё это заберут у вас, поверьте…
— А вдруг не заберут? Вдруг удастся мне проскочить? Ну, как-то там, может вы как-то там сможете договориться…
На что шиноби лишь качает своей шляпой: "Господи, они же абсолютно необучаемые".
— Зачем? Зачем вы ежедневно, приходите ко мне стонать и плакать? — произносит Свиньин с недоумением. — И в тот момент, когда я соглашаюсь, вы начинаете канючить, торговаться, и сомневаться в здравых алгоритмах, в моих усилиях, что я вам предлагаю.
— Ну, просто сорок шекелей… — морщится Кубинский. — Так их жалко, так жалко, — он качает головою, — вы гой, вы даже не можете себе представить, как тяжело благородному человеку расставаться с деньгами. — Он немного нервно хихикает. — Хе-хе, сорок шекелей.
— Ну, что ж, тогда я умываю руки, — говорит шиноби, он думает, что владельцу студией актёрского мастера нужно немного дозреть. Подумать и смириться с этой гигантской утратой. — Господь, надеюсь, сохранить поможет вам и товар, и сорок шекелей и жизнь, которой вы не очень дорожите. Прощайте, мой попутчик безрассудный.
Юноша поворочается и идёт к своему домику, уже думая о том, что нужно будет сказать бандиту Рудольфу завтра утром. Но торговец окликает его:
— Послушайте, синоби, а может вы утрясёте дело… Как-нибудь подешевле?
На что юноша, не оборачиваясь и не останавливаясь, лишь поднимает указательный палец кверху, как будто грозит им кому-то: даже и не начинайте. И продолжает своё движение. И тут же получает в спину:
— Да чтоб ты сдох, свинья, гойская собака. — У Кубинского, на почве обострения жадности, начался очередной приступ. — Пёс, пёс, собака паршивая…
— А вы напрасно оскорбить хотите, меня сравнением с животным этим чудным, — откликался юноша, не замедляя шага.
И тогда Кубинский пошёл за ним, сменив тон:
— Убийца, да подождите вы, послушайте… Ну, подождите… — И так как юноша не собирался останавливаться, он крикнул. — Да, нате… Слышите? Возьмите деньги… Чтоб вас распёрло! Сволочь! Забирайте, жрите, мои кровные… А я знаю, что вы можете сбежать с моими шекелями… Знаю! Ну, стойте же…
Только тут юноша и остановился, повернулся к спешившему к нему торговцу: ну? И увидал, как тот догоняет его, на ходу вытаскивая из внутреннего кармана лапсердака кошелёк. Кошелёк этот знатный, он, как говорится, видал виды, но на нём алеет красная вышитая литера «К». Видимо первая литера хозяина. И при этом сам хозяин подвывал от своих действий, как от чего-то болезненного.
— Ы-ы… Ы… Как всё это плохо, как всё мне это не нравится…
Он высыпает деньги на ладонь, и начинает считать их, и потом протягивает юноше горсть серебра:
— Вот, десятка и шесть пятёрок, держите… — И едва шиноби принимает деньги, торговец, спохватившись, и как будто одумавшись, пытается выхватить монеты из руки молодого человека, но тут уже сжал кулак. И тогда Кубинский схватив юношу за кисть пытается разогнуть ему пальцы, сам при том говорит сквозь зубы от усилия:
— Какой хитрый гой, гляньте как захапал деньжата, попробуй ещё отбери их у него. У-у… — он пыхтит, — Свинья какая… Крепкая…
— Кубинский, вам должно быть стыдно, — к удивлению торговца, этот ещё совсем молодой человек, демонстрируя хорошие навыки борьбы дзюдо, легко, одним простым движением освобождается от его хватки. И слегка отталкивает торговца. — Со стороны вы кажетесь смешным и жалким.
При этом денег он торговцу не отдал, а спрятал их к себе под армяк.
— Ну, подождите, — захныкал владелец студии актёрского мастерства. Он снова стал цепляться за одежду шиноби, хотя уже и не так агрессивно. — Я прошу вас, друг, прошу вас… Поклянитесь своими гойским богами, что вы не присвоите моих деньжат. Я как подумаю об этом, о том, что какой-то гой заберёт себе мои денежки, так сердце у меня разрывается.
И юноша говорит ему довольно холодно:
— Кубинский, я вам обещаю, что, если это серебро, как откупные Рудик не возьмёт, его я вам верну и дальше вы сами думайте, как выбраться отсюда. Искать ли тропы потайные иль чрез кордоны пробиваться с боем.
— Точно? Вы клянётесь? — не унимался торговец половиками.
— Да, точно, я клянусь! — Ответил ему молодой человек и повернувшись, пошёл к своему дому.
⠀⠀
Этот шаббат оказался не такой уж и простой для юноши. Один напряжённый разговор следовал за другим, а всякий человек, который ведёт переговоры со сложными партнёрами, знает, как это бывает нелегко. В общем он ускорил шаг, чтобы побыстрее отделаться от торговца, что тащился за ним и то ныл, то просил вернуть ему его дорогие денежки, и с радостью скрылся у себя в домике. Но торговец не угомонился, и стал, было, царапаться в дверь и что-то ныть, про то, как у него разрывается сердце, но тут уже ситуацию взяла в руки Муми:
— Хэй мэн, а ну отойди от двери, — сказала она, зло запирая дверь на засов. — Гэт аут, хулигэн, и побыстрее.
— Мне нужно с ним повторить, откройте! — донеслось из-за двери, а за криком последовал и удар. — Прошу вас! Откройте!
— Чего ломишься! Отстань от посланника! Отойди от двери! — резко и с угрозой почти кричала в ответ Муми. — А ну гэт аут отсюда и побыстрее, а то я секьюрити вызову, они тебя успокоят сразу! Ван момент вылетишь из поместья и больше тебя сюда не пустят, ты глянь как дверь ломает, а ещё из богоизбранных… А сам хулиганит! Шеймфулли (стыдно) должно вам быть.
То ли воззвание к стыду, то ли угроза вызвать охрану, в общем ассистентка нашла способ утихомирить торговца, он взвыл, на прощанье пнул дверь и медленно ушёл прочь, а Муми, выглядывая в окошко, произнесла удовлетворённо:
— Ну, вот, убрался, наконец. А то топчется тут эври дэй, пока вас нету, сам с собой разговаривает, а ещё бьёт кого-то воображаемого, а я его боюсь — как бы ножом не пырнул, у нас тоже был один такой… Уж я-то знаю.
Шиноби и рад был бы её успокоить, но вот поручиться за этого нервного и жадного человека он, конечно же, не мог. Пусть лучше Муми его опасается — целее будет.
⠀⠀