— Ну, а ты, конечно, ничего про этого Дери-Чичётко не знаешь? — интересуется дядя Фалик.

— Откуда же мне знать, — пожимает плечами юноша. — Я здесь, а он в столице. И мы с ним только шапочно знакомы, с чего бы знать мне про его дела?

И тут Яшка, поигрывая золотой цепочкой от часов, говорит с подчёркнутым пренебрежением:

— Да и хрен с ним, подумаешь, мокрушник залётный, первый раз что ли… Приедет — найдём его, да кончим.

Но Рудик смотрит на своего помощника как-то без восторга, а ещё один серьёзный мужчина, что до сих пор молчал, тут решил узнать у юноши:

— Слышь, пацан, а как он выглядит, этот твой знакомый?

— Как выглядит? Я даже… Не скажу… Каким я его помню — то неважно. Когда появится Дери-Чичётко здесь, иметь он будет вид такой, какой вы и не ждёте. Он может выглядеть возницей потным, что у телеги трудится изрядно, или купцом богатым, что приехал узнать расценки здешние на устриц, иль лекарем, иль бородатым ребе, а может выглядеть отцом семейства, что пять детей имеет и жену… Вам остаётся только лишь гадать, в каком обличии он перед вами встанет.

— Поставим охрану, — говорит Шломо, который был с цепью на руке, — хорошую, наберём пацанов, молодых, стремящихся, раздадим нормальное оружие. Рудик, все рады будут постараться ради тебя.

И тут снова заговорил старейший из присутствующих:

— Охрана это хорошо, но тебе, Рудольф, лучше уехать отсюда на время. В деревню… На месяц или два… Там заныкаться, отлежаться, а мы пока этого столичного гицеля (живодёра) поищем… А как найдём, так ты сразу и вернёшься.

— В деревню? — Рудик смотрит на родственника с презрением. Ему явно не хочется уезжать. — Заныкаться? Дядя, я не жаба, чтобы ныкаться в грязи, когда приближается бобёр или цапля… Сбежать? Спрятаться? Как я после этого буду людям в их «рейбаны» смотреть. За кого они будут меня держать?

— Ай, Рудольф, — дядя машет на него рукой. — Оставь ты эти понты для уличных поцев. Главное выжить, главное сберечь семью, а там будет видно, кто, кому и как будет заглядывать в эти ваши «рейбаны». — И тут он снова поднимает глаза на юношу: — Слушай, пацан, а как он обычно работает? Есть у него любимый метод?

— Да, — поддерживает вопрос Яшка, — чем он любит работать?

— Опять я должен повторить вам, Дери-Чичётко вовсе мне не друг. Я методов его не знаю, и лишь предположить могу, в случае таком, довольно сложном, — тут он указал на Рудольфа, — работать лучше тонким ядом. Опасный сюрикен, кинжал, игла из трубки — для этого всего приблизиться придётся. А в данном случае опасно это очень и посему, яд будет нанесён… К примеру… На дверную ручку, или может в еду попасть, что с виду безопасна… Я даже затрудняюсь всё предугадать, на что фантазия распространиться может, того, кто в нашем ремесле так долго.

— Рудольф, — говорит дядя Рафаил уже тоном, не допускающим возражений, — тебе нужно уезжать. Месяца на три.

— Да ладно вам, Рафаил, — не соглашается Яков, он язвительно усмехается, и повторяет слова дяди Рафаила с сарказмом: — «надо уезжать», «надо уезжать». И главное, теперь он советует ухать уже на три месяца. На три! — Он смотрит на дядю нехорошим взглядом. — А уедет он, так вы с Симоном и со своим хитрым Додиком сразу начнёте подгребать все гешефты Рудика под себя. Ага, начнёте, начнёте… Очень красиво всё для вас, Рафаил, вырисовывается.

— Ай! — резко восклицает умудрённый жизнью Рафаил. Он в возмущении машет рукой в сторону Якова: — Яша, придави ты свой тахат (низ, зад) к стулу и не подпрыгивай здесь больше. Хотя бы до тех пор, пока отсюда не уйдут приличные люди. — И тут же он обращается к племяннику: — Ой-вэй, Рудольф, ты когда-нибудь уже заткнёшь этот фонтан вселенской мудрости, который всех приличных людей давно, невозможно, как раздражает?

Но Яшка и не думает умолкать, он склоняется к своему боссу и начинает с жаром говорить:

— Рудик, послушай меня, послушай, надо просто кончить Кубинского. Кончим этого бен зона (ублюдка) и всё… Всё! Дело закрыто. Да, да… Я понимаю, резать всяких козлов в доме у мамы, это очень некошерно, но мы всё объясним Бляхеру, скажем, что речь шла о жизни и смерти, а потом зашлём маме какой-нибудь сладкий цимес и весь хипеш (кипиш, ненужная, неприятная суета) как-нибудь утрясётся.

— Вы только послушайте, что несёт этот мастуль (укуренный, обдолбанный, неадекват), — возмущается дядя Рафаил. — Он собирается осквернить кровью дом нашей матери! Рудольф, ну ты же понимаешь, что его нельзя слушать, он просто азазелев арс (чёртов гопник), — Рафаил сокрушённо качает головой. — Как так можно? Как так можно?

— Мамаша может и осерчать, — поддерживает его ещё один из присутствующих.

— Может и осерчать, — соглашается Яшка. — Но с этими гицелями (живодёрами), — он кивает на юношу, — лучше не шутить. Они же пипец, какие упоротые. Лучше всё закончить до того, как началось. — Тут его даже передёргивает от злости, "ох, как я буду кромсать этого шлимазла, ох, как буду лить его кровь".

Все смотрят на него и понимают, что Яша не шутит, и конечно спорить никто не берётся. И это радует Свиньина. Во-первых, он горд за свой цех, который даже на отъявленных головорезов производит должное впечатление, а во-вторых, рад тому, что всё пока идёт так, как он и предполагал. Бандосы и раздражены, и обеспокоены.

— Не кошерненько, конечно, — говорит тут крепкий Шломо, — но если нет другого выхода, можно его, этого выхухоля Кубинского, там, в поместье, не мочить, а просто упаковать в какой-нибудь сидор, и перекинуть через стену живым, а уж тут… — Он машет рукой: — Вон Яша, проводит выхухоля до хлябей, до бобров и кальмаров, и всё, дело сделано.

— Ой, мазл тов, Соломон! Ой, мазл тов! (ой, как нам повезло) — С поддельной радостью поздравляет его дядя Рафаил. Он даже привстаёт со своего места, и слегка кланяется крепкому Шломе. — Как хорошо, что ты есть у нас… Не зря твои родители, пусть будут они благословенны, прозвали тебя Соломоном. Ты такой умный, что иной раз я думаю, что ты умнее, — тут он кивает на яростного Якова, — самого умного Яши.

— Да что тебе всё не нравится, Рафаил? — С кислой миной интересуется Шломо.

И тогда Рафаил начинает объяснить:

— А мне то не нравится, Шломо, что потом, когда всплывёт, что мы у мамы со двора её барыг в мешках выносим… Мы потом с Бляхером не расплатимся. Устанем ему шекели носить, а уж он-то такой гвалт нам организует, что мы будем все дружно икать, как от самой плохой изжоги, что бывает от прокисших улиток. Уж вы мне поверьте. Бляхер своего не упустит, он и так на папу Рудольфа, на моего дорогого брата, смотрит косо и всё копает под него, и копает, а тут мы с этим выхухолем дохлым, ему ещё такую хорошую лопату дадим в руки. Бляхер нам всем спасибо за этого Кубинского скажет и споёт «хава нагилу». — И тут он поворачивается к Рудольфу. — Дорогой племянник, тебе нужно уехать. На время, Рудольф, на время. Пока мы не найдём этого гоя-мокрушника, что сюда едет.

А Рудик поглядев на него, переводит взгляд на Свиньина и потом спрашивает:

— Слушай, шкет, видишь, как всё не просто образуется: там, в поместье, эту крысу трогать… — он постучал вилкой по столу. — Как сказал мой друг Шломо, некошерно, а дождаться пока сюда приедет твой знакомый мокрушник и встретится с Кубинским, так себе перспективка… Тут у нас остаётся не так уж много вариантов… И посему возникает вопрос к тебе: а ты сможешь вытащить этого урода Кубинского, сюда, за ворота? Самому тебе его, даже, трогать не придётся, нужно только вытащить крысу за ограду. Уговорить как-то…

Ратибор застыл, он просто смотрит на главного бандита Кобринского, и ничего ему не отвечает, и тогда тот добавляет:

— Можем поговорить о деньгах. Какие там у вас расценки?

И вот тут шиноби понял, что его опасная игра, достигла, наконец, нужной ему точки. Рудик был готов сделать ему предложение. Вот только деньги не интересовали юного шиноби. Интерес у него был в этом деле иной. И тогда он вздыхает и говорит бандиту:

— От вас мне даже шекеля не нужно, и к делу этому быть сопричастным, нет у меня желанья никакого. Хотел бы мимо вас я тенью проскользнуть, но видимо Господь пути иные, мне уготовил в кару иль в науку.

Он делает паузу. И убедившись, что все собравшиеся, даже нервный Яков слушают его внимательно, продолжил:

— Я попытаюсь дело разрулить, чтобы вы, Рудольф, ничем не беспокоясь, не потеряв ни в прибылях, ни в чести, закрыли эту трудную страницу.

— И как ты это сделаешь? — сразу интересуется Яшка, и спрашивает с вызовом, как будто ему больше всех нужно, у юноши, даже, создаётся впечатление, что он сам хотел решить эту проблему и таким образом оказать значимую услугу своему боссу. А тут какой-то гой влезает, со своими рецептами.

— Сначала я поговорю с Кубинским, узнаю мысли, выведаю планы.

— А если он тебе ничего не скажет? — с «наездом» продолжает Яшка.

Свиньин равнодушно разводит руками:

— Что ж, может быть: не скажет — так не скажет. Тогда вернусь сюда, и смысл беседы той передам в подробностях Рудольфу, а там уж он пускай решает сам, как быть ему, как поступать с Кубинским.

Яшка не сдавался и хотел ещё что-то спросить у шиноби, но Рудик сделал ему знак: "Яша помолчи", а после сказал:

— Ладно, пацан, так и поступим, только ты не тяни, завтра я тебя жду прямо с утра. — И потом добавил. — Жду с решеньем вопроса.

— Уй, — воскликнул Яков, как от боли и даже зажмурился, а потом с силой хлопнул себя по ляшке, — ох и добрый ты Рудольф, ох и хороший ты человек, я бы так не смог! Вот погляди… — Он протягивает руку своем начальнику. — Погляди как меня трясёт от злости, ой-вэй, пусть мне только попадётся этот охреневший фраер, возомнивший о себе не пойми что, Кубинский, я его сам, — он сжимает кулаки, — сам буду на куски резать. Ой, как буду резать, на фаршмак порублю.

Свиньину показалось, что Яша совсем немного, но переигрывает. Хотя кто его знает, может он и вправду такой кровожадный и жестокий.

А Рудольф ему и говорит, чуть устало:

— Яша, Хасве шалом, (упаси Господь) так нервничать… Ты так себе инсульт раньше времени устроишь! — И потом он машет рукой Свиньину: "иди, иди… занимайся".

Юноша поклонился и пошёл к выходу. Он вышел из помещения ресторана и прежде, чем надеть шляпу, постоял под дождём несколько секунд, ему нужно было прийти в себя. Это только внешне он был спокоен и на удивление хладнокровен. На самом деле, напряжение не покидало юношу, пока он стоял перед всем бандитским цветом города Кобринского. Свиньин прекрасно понимал, с какими опасными типами имеет дело. Понимал. А ещё молодой человек понимал то, что не просто беседует с ними. Он их… Откровенно дурачит или обманывает. Или, как выражались сами бандиты: "разводит как лохов". Ну, а наказание, в случае если его разводка, ложь раскроется, могло быть только одно. И тут лишь дипломатическая неприкосновенность могла бы его спасти. Да и то, гарантий он сам себе бы не дал. Шиноби, наконец, надевает свою сугэгасу, опускает тесёмку под подбородок и быстром шагом направляется к знакомой ему харчевне, где он, несмотря на пропавший после беседы с бандитами аппетит, собирался позавтракать.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Он нашёл себе сносную еду, быстро поел и уже вскоре, под присмотром усердного и выносливого шпика, вернулся в поместье. Ещё возвращаясь Ратибор думал, где ему найти Кубинского, вот только искать его не пришлось, так как тот, подобно какому-то бесполому духу или зомби, торчал под моросящим дождём невдалеке от коттеджа Свиньина. И увидав юношу он поспешил к нему, а тот сразу спросил его:

— Шалом, а разве вы не грузитесь сегодня, вы говорили мне, что этим утром должны вам загрузить товар?

— А, — владелец курсов актёрского мастерства раздосадованно машет рукой куда-то вглубь поместья. — Дебилы… Был у них всего один гой-учётчик, так они выгнали его вчера для экономии, а те учётчики, что из истинных людей, сегодня работать не хотят, шабат же. Даже за двойную плату.

— И даже за двойную? — С притворным сочувствием удивляется молодой человек.

— Да. Я с одним прохиндеем пытался договориться, но он отказался сразу, говорит, ребе ему устроит потом. Он сказал, что тут ребе свирепее болотных бобров, обглодают как липку за то, что помолиться забыл, а уж если в шабат вздумаешь работать, так такими штрафами обложат, что и тройной тариф не окупится.

— М… Вот как, — кивает шиноби.

— Да-а, у них тут такие раввины, что с ними не забалуешь, — вздыхает Кубинский, — в общем грузиться мне теперь только в понедельник. Придётся тут ещё два дня сидеть, а думаете это дёшево? За койку плати, за каждый кусок хлеба плати в три дорога, новое полотенце попросишь и тут деньгу гони… Все время деньги и деньги, деньги и деньги… — И он хотел было снова потихонечку съехать в свой очередной припадок иступленного раздражения, но шиноби пресёк это на корню:

— Ныть прекратите, это раздражает.

⠀⠀