Полицейские не появлялись. Ушли — и как в воду канули. А времечко-то шло… Можно было и дальше стучать по столу, можно было ходить из угла в угол, можно было даже начать делать полезные для тела и нужные для успокоения упражнения, вот только время своего бега не остановило бы. И юноша первый раз в жизни чувствовал, почти физически, как оно утекает. То есть чувствовал кожей каждую улетающую минутку.

Прождав некоторое время, наверное, полчаса, он решает снова стучать в дверь. Но тут в коридоре слышатся шаги, какой-то грохот и зычные крики полицейского:

— Жратва, жулики проклятые, жратва!

— О, — зашевелился тип со шконки; он встал и потянулся. — Пора кашки поесть, — и обращается к юноше: — Слышь, гой, а у тебя случайно грибков вкусовых нет? А то эти сволочи даже на соли тут экономят.

— Нет у меня грибов или других иных приправ, — холодно ответил шиноби.

— Ну ладно… И так поедим, — согласился сиделец, и тут как раз дверь отворилась.

На пороге были полицейские с баком на колёсах, грудой деревянных тарелок и каких-то палок, похожих на ложки.

— Ну, жулики! Где вы там? Идите жрать или сейчас уйдём, — припугнули сидельцев стражники, накладывая еду в тарелки. Добавляя после: — И если хоть одна обезьяна заикнётся мне тут о кашруте (правила правильного питания), то получит по хлебалу вот этой вот чумичкой.

Эту шутку они повторяют у двери каждой камеры, и всякий раз она вызывает у полицейских весёлые, но недобрые ухмылки и волны поднимающегося настроения.

Им всем выдали по не отмытой от прежней еды тарелке, накидали туда едва тёплой каши из толчёного водного каштана и дали по палке: ну, жрите!

Приняв свою шлёмку с кашей последним, шиноби не стал уходить, а оборотился к полицейскому:

— Я вас просил уведомить судью, что я задержан по ошибке, что жду давно высвобождения, и этот произвол пора закончить.

— Да передал, передал, — отвечал ему полицейский, добавляя: — Ты давай трескай иди, а то скоро пойду обратно шлёмки собирать. Не пожрёшь — ждать не буду.

Но вопрос о еде сейчас совсем не волновал Свиньина, и он продолжал:

— Что отвечал на просьбу на мою судья?

— Сказал, перед тем как уйти на обед, что сегодня рассмотрит твоё дело, тянуть с ним не будет.

— Но когда? Когда? — не отставал от него юноша. — Я на совет раввинов приглашён, а тот совет на шесть назначен.

— А ещё судья сказал, что если ты будешь требовать чего-то там или, там, ногами, к примеру, топать… — продолжает полицейский и сам при том начинает смеяться потихонечку.

— Что? Что в случае таком советовал судья? — наивно и с надеждой интересуется молодой человек.

— Слать тебя к хренам собачьим! — чуть ли не орёт полицейский радостно, после чего начинает заразительно хохотать и повторять: — Хаа-хаа-ха… Так и сказал, шли этого гоя к хренам собачьим!

А тут и второй полицейский стал смеяться, и даже тот мужик со шконки стал похохатывать, и даже еретик, сев к своей стене, и тот тряс, удивляясь, головой: ну дают, держиморды. Вот юморные какие люди тут работают.

А дверь перед носом юноши так и захлопнулась с грохотом. И он остался возле неё, обескураженный, растерянный и не знающий, что теперь делать. Двое его сокамерников ели кашу, которая даже на вид была отвратительной, тем более для человека, который недавно так вкусно поел, и тогда юноша подошёл к еретику и протянул ему свою шлёмку: можете и мою съесть. На что мужик со шконки заметил с непониманием:

— Зачем кашу-то переводить? Этого со дня на день всё равно сожгут, какая ему разница, тощим гореть или упитанным? Еретика кормить — без толку; как говорят гои, не в козлолося корм. Лучше бы мне кашу отдал…

— Да заткнись ты, сволочуга, — огрызнулся приговорённый к сожжению и принял от шиноби кашу с благодарностью.

И тут человек со шконки перестаёт есть кашу и смеётся:

— Обиделся, что ли, а, уголёк?

И тогда шиноби ему и говорит поучительно:

— Я не шутил бы так на вашем месте. Опасные то шуточки, поверьте. Иной слова обиды злой хранит в своей душе тревожной, как будто то подарок ценный. Их бережёт, лелеет долго, живёт с обидой вечной в сердце. И путеводною звездою ему мечты о мести служат. Так и живёт до нужного момента, натуры страстной так и не проявит…

— Чего? — мужик продолжает смеяться и снова начинает есть кашу. — Ой, да ладно… Какая там ещё натура страстная… Подумаешь, цаца залётная. Фигня это всё…

— Ну да, ну да… И я бы думал так, усевшись у себя за крепкой дверью, но мы-то все сидим в одном пространстве, — Ратибор кивает на еретика, который даже перестал есть кашу и внимательно слушал этот разговор, а шиноби и продолжал: — А он уже к костру приговорён, чего ему терять с такою перспективой… И, честно говоря, на месте вашем я б, спать ложась, ещё подумал крепко, а спит ли там приговорённый иль, может, притворяется, что спит…?

Тут мужчина со шконки перестал выковыривать кашу из шлёмки, сначала поглядел на Свиньина, потом на приговорённого к сожжению, а потом сказал:

— Слышь, гой… Ты давай не нагнетай тут. Понял? Я здесь лицо известное, я судью, между прочим, знаю. А ты, — теперь он обращался к еретику, — даже и не думай насчёт всякого такого… Я, как увижу что, — сразу стражу позову… Денег, если нужно, им дам, тебе не поздоровится. Имей ввиду. Ага… Я тебя предупредил…

Говорил он уверенно, но юноше показалось, что аппетита у него поубавилось.

А еретик ему ничего не ответил, а лишь снова начал есть кашу, но шиноби показалось, что он вроде как улыбается, хотя кто там мог разобрать улыбку в его-то бородище.

А Свиньин сел снова к столу. Его учили не придавать значения пустым словам, и грубость полиции его не трогала. Но… Он хоть и знал кучу техник, которые возвращали ему раньше самообладание и позволяли легче переносить невзгоды и неудачи, но теперь Ратибор их применить и не пытался. И это всё потому, что кожей ощущал, как улетают драгоценные минуты. И ни на секунду не мог о том позабыть.

Он умел угадывать время с точностью до десяти минут, и теперь, то и дело подходя к окну и пытаясь через грязь разглядеть в нём небо, отмечал для себя: скоро уже три.

«За час я без усилий до поместья доберусь».

Потом снова садился и ждал, потом снова вставал и подходил к окну: четвёртый час уже пошёл.

«Сию минуту ежли отведут меня к судье, и сам судья тянуть с расспросами не станет, то к названому часу я поспею. Пока что время есть!».

Но минуло четыре часа, пошёл пятый, а полицейский за ним так и не приходил. И тогда молодой человек снова подошёл к двери и снова принялся стучать по ней деревянной сандалией. Стук выходил дерзким, настойчивым и, конечно, громким, и не услышать его было невозможно. И, разумеется, скоро за дверью послышались шаги и слова:

— Ну, чего? Чего ты не угомонишься… Говорю же, судья на обеде. Не стучи, тебе говорю!

— Обедает у вас он третий час, как много пищи можно съесть за это время?! — с вызовом прокричал шиноби.

— Не тебе, дураку, решать, сколько судье обедать! — донеслось из-за двери. — Сказано тебе сидеть, вот и сиди! Чего тебе не сидится, дурошлёпу? Поел кашки — сиди себе, переваривай. Нет, он тарабанит всё, тарабанит… Эх, не велено тебя вразумлять… А жаль!

— Передайте судье, что я буду вынужден жаловаться на его произвол! — кричал Свиньин, переходя на простой слог и изображая возмущение. — Он не имеет права удерживать меня, я представляю здесь фамилию Гурвиц! Идите и передайте это своему судье!

— Ладно, передам, а ты не тарабань в дверь, а то ты этим других сидельцев по камерам будоражишь, а это плохо… Они будут ещё думать, что тоже могут молотить в двери… А нам потом придётся вколачивать им в бошки, что они таких прав не имеют…

Полицейский уходит, а шиноби, когда идёт к окну, ловит на себе взгляды сокамерников; они явно удивлены его поведением. Уважают его.

Но прошло ещё не менее половины часа, пока полицейский вернулся за ним. Ратибор, уже выходя из камеры, сказал приговорённому к сожжению:

— Надейтесь, быть может, вам и повезёт ещё!

— Спасибо за тёплые слова, друг, — невесело отвечал сиделец. — Если молитесь… помолитесь за меня Богу, вдруг он вас услышит, мои молитвы до него не долетают, меня зовут Габриэль Бенишу.

— Моя фамилия Свиньин, за вас молиться буду непременно, — почти не соврал ему юноша и вышел из камеры.

Суд находился на самом верху, на третьем этаже здания; туда они с полицейским поднялись по порядком потёртым ступеням и оказались в коридоре, заполненным разными людьми. Тут были и люди кровные, и всякие гои. У кровных был особый угол, там на полу лежало какое-то подобие ковра и вдоль стен стояли стулья, ну а гои ютились как-то так. Тут полицейский, приведший шиноби в приёмную суда, и растерялся. Стал и стоял, вертя головой налево и направо. Он не знал, куда определить своего подконвойного. И полицейского можно понять: с одной стороны, этот сопляк — какая-то важная птица, которую и дубинкой отходить нельзя, даже если он лупит в дверь ногами, но с другой — самый что ни на есть гой. Вот и куда его девать?

Слава Богу, юноша сам нашёл для себя место; он просто стал к стене между дверями и замер, лишь поглядывая на часы. А на часах-то была уже половина пятого.

«Вот азазелло! — молодой человек опять не мог успокоиться. Он снова чувствовал, как утекает время. — Теперь, если судья меня задержит, придётся мне бежать. И на совет раввинов я явлюсь, естественно, в одежде грязной».

Он смотрит на полицейского, смотрит пристально, и тот правильно истолковывает его взгляд и нехотя говорит:

— Ладно, пойду доложу!

И, действительно, уходит в какую-то дверь, бросив своего подконвойного. Оставив подконвойного одного! Слыханно ли такое дело? И тут до юноши вдруг доходит… что полицейский знает: Свиньин настоящий посланник, поэтому никуда не сбежит. А значит, и шериф, забиравший у него документы, да и сам судья тоже знают, что документы его настоящие и никакую хозяйки пивоварни он не насиловал… Но тогда зачем? Зачем его задержали? Зачем и дальше продолжают задерживать? И вот оно:

«Пазлик-то и сложился!».

И вся суть действий правоохранителей проистекала из самого вопроса. «Зачем его задержали? Да для того, чтобы… ЗАДЕРЖАТЬ!».

И снова юноша глядит на часы, что висят на стене под потолком: без пятнадцати пять. Ещё он простоит в ожидании какое-то время, судья его опять же задержит, и выйдет он отсюда уже в половине шестого, не раньше. И тогда даже бегом он не успеет добежать до поместья, а ведь и само поместье немаленькое, от ворот до усадьбы мамаши ещё пару километров.

И как только он всё это понял… так сразу и успокоился… Совета раввинов ему сегодня не видать. Но с некоторым злорадством меж тем подумал:

«Об этом обо всём подробно, о том, что власти чинят мне препоны, работодателю, конечно, сообщу и в красках распишу в менталограмме. Пока же буду ждать спокойно, и пусть случится то, чего не миновать».

И тут к нему подходит «его» полицейский и сообщает:

— Секретарь суда сказала, что судья сейчас закончит дело и следующего тебя позовёт.

На что ему шиноби только кивнул в ответ.

У Первого судьи города Кобринское была хорошая вывеска на дверях кабинета, хорошая приёмная и очень даже неплохой секретарь суда в виде грудастой брюнетки, которая, исходя из важности момента, даже встала из-за стола, чтобы предстать перед юным шиноби, так сказать, во всей красе.

Полицейский, стоя за спиной Ратибора, слушал её, чуть приоткрыв рот и заворожённо глядя то на яркие губы этой молодой женщины, то на её аппетитный стан, обтянутый всякими красивыми тканями. Вообще-то в представлении Свиньина эта женщина не совсем соответствовала строгости такого заведения, как суд, уж слишком она была яркой для этого серого помещения, но её поставленная речь, строгий голос и высокомерные интонации на неокрепшие умы, вроде того, что таился где-то в черепной коробке полицейского, безусловно производили впечатление.

— Гои должны кланяться господину судье первыми, до того как он соизволит их заметить, — безапелляционно сообщала она пришедшим. — Все гои должны говорить судье «кровный господин», как и положено от времён мошиаха. Или при обращении к судье нужно говорить ему «ваше превосходительство». Нельзя перечить господину судье и пререкаться с ним. Гоям запрещено отказываться или отпираться от выдвинутых господином судьёй обвинений. Это имеет право делать только кровный адвокат, если на такого у гоя найдутся деньги. Гой, тебе всё понятно, или рассказать тебе правила ещё раз?

— Мне всё понятно, дорогая госпожа, — шиноби поклонился ей и услышал, как за его спиной полицейский выдохнул, как после длительного и глубокого вздоха, и произнёс едва слышно и с придыханием:

— О-о… Прям голова от неё кругом… Просто Лилит-соблазнительница… Только без рогов.

⠀⠀