Не желая продолжения этой конфронтации и во избежание столкновений, шиноби тут пытается перевести разговор на другие темы:
— А этот господин достопочтенный какое преступленье совершил?
— Да-а, — небрежно машет рукой приговорённый к сожжению. — Бытовуха… Проломил череп своему клиенту.
— Чего ты несёшь? — возмущается господин со шконки. — Сефардская морда! Эй, гой, не слушай его… Мой клиент сдох от почечных колик, а уже потом упал и ударился головой о мою кувалду для работы по дому, что случайно оказалась на кровати в спальне. У меня есть заключение судмедэксперта. Да я судью знаю хорошо, он ко мне заходит иногда… Так что меня отсюда выпустят завтра… или послезавтра… а ты через недельку сгоришь, тупой сефард!
— Ну да… Ну да… — едко соглашается еретик. — «Случайно ударился о кувалду…». А потом случайно умерший от колик клиент случайно саморасчленился о случайно разбросанные по комнатам пилы и тесаки, а потом ещё случайно самовывез себя и самоскинулся в болото за городом. Оставив свои ценные вещи у тебя дома. И тоже всё абсолютно случайно.
— Заткнись, — в ярости произнёс лежащий на шконке господин, снова поднимаясь на локте. — Заткнись уже, сефардская свинья, иначе я встану, и тебе будет очень плохо, очень… Так плохо, что ты будешь ждать своего костра с нетерпением. А ещё я сейчас позову стражу и скажу, что ты при мне возводил хулу на Первого Учёного вселенной, на самого Альберта Эйнштейна!
А шиноби подумал о своём собеседнике-еретике:
«Джордано Бруно был неугомонен, и этот лезет на рожон без цели. Без цели и нужды. Уже в застенках в этих мрачных сидя, угомониться даже и не думал. И болтовнёй обидной лишь усугублял свою судьбу, без выгоды и смысла. Держаться нужно от таких подальше. Хотя они кажутся занятными людьми».
А приговорённый к сожжению, понизив голос, продолжает разговор:
— Ты глянь, какая ушастая образина, тихо говорю, а он всё слышит. Эх, как дать бы ему по башке табуреткой, чтобы уши обвисли, как у вислоухой свиньи, чтобы не прислушивался… — Ратибор с опаской взглянул на табурет, стоящий у стола: слава Богу, он был прикручен к полу. А его собеседник продолжал: — Ладно, будем говорить потише. Тут утром у него был адвокат и я слышал их разговор, — он перешёл почти на шёпот. — Этот тип… Зовут его Орлов, он владелец притона для педофилов. А товарец у него старый, заезженный, так он своим клиентам показывал упитанных детишек, что брал на прокат и только для показа, а потом приносил посетителям грибы: и синие, и другие, такие крепкие, что мозг почти отключается; и когда те пьянели, подсовывал им всякое старьё пятнадцати и шестнадцати лет. А этот, ну, которого он прикончил, был очень крепок насчёт употребления всяких пьянящих средств, и когда к нему привели не ребёночка, а здоровую уже девку — ну, или пацана, не знаю, какие там были у клиента пристрастия, — клиент, будучи не до конца пьяным, взъерепенился, драться, дурак, полез, а этот его укокошил кувалдой, обобрал, порезал его на куски и вывез за город. Но, будучи тупым, стал разбрасывать куски трупа у пейзан на полях, а те сразу их и нашли поутру. Кальмары не всё сожрали. А этот дурень ещё и потерял, там в грязи, свой башмак. По нему его и вычислили. Скажи, гой, ну не дурак ли? — косматый и бородатый еретик ждёт ответа на свой вопрос, но шиноби не собирается никого осуждать и молчит. И тогда приговорённый к сожжению продолжает: — Вот такая история, а утром приходил его адвокат — с портфельчиком, в белой рубашечке и туфельках чистых. Настоящий адвокат, этакая скользкая мразь, сразу видно, успешный и дорогой… Вот и принёс этому дураку заключение патологоанатома, что клиент сдох не от проломленного темени, а от почечной недостаточности… Оно и понятно: когда тебя расчленят, а твои кишки раскидают по полям, у тебя, очень даже возможно, не будет доставать почек в организме.
На всё это шиноби не нашёлся, что ответить; молодой человек смотрел на еретика и напряжённо думал: «Это он так шутит про почки, или у него от переживаний, тяжкой ситуации, от сидения в таком некомфортабельном месте потихоньку начинает отказывать рассудок».
И, видно, его взгляд передал еретику его насторожённость, и тот ему тогда и говорит:
— Э, гой, да ты так на меня не смотри, я же не арс и не убийца какой-то, я тут случайно, а скорее всего, оттого, что я сефард, а эти чёртовы ашкеназы, они же все расисты, все поголовно. Кичатся, подлюки, что у них кожа белее, чем у нас, ещё и дочерей своих за нас не отдают, — он сделал паузу, из которой шиноби понял, что несчастного переполняет настоящая обида, — они нас арабами обзывают. Понимаешь? Арабами!
— Печально это, несомненно, — согласился юноша, хотя не очень хорошо понимал всю глубину оскорбления, так как ни одного настоящего араба в своей жизни не видел. — Такого вы не заслужили точно.
Поняв, что молодой человек продолжает его слушать, сефард торопливо продолжал:
— А Альберта Эйнштейна я ж разве хулил? Нет, — он помахал пальцем. — Я его очень даже уважаю, очень. Великий, великий человек был… Каких высот добился в науке, какой славы, как шикарно всех провёл! Как всем носы утёр, просто любо-дорого посмотреть. Раз — и нобелевский лауреат. Ну, на самом деле не «раз», конечно. Одиннадцать раз — одиннадцать! — вся эта гойская сволочь из нобелевского комитета отказывала ему: мол, математическое обоснование вашей теории некорректно. Оно так и есть! Ну и что? — шептал еретик, всё более возбуждаясь от собственных рассказов. — А как ему быть корректным, если сам Альбертушка в математике разбирался, как барсулень в апельсинах. И всю математическую работу за него делала жена. Понимаете, жена? И если бы она была просто жена, просто женщина, ну, ведь всякие женщины бывают, бывают некоторые, у которых мозгов и побольше, чем у саламандры-несушки… Но его-то жена была ещё и гойкой. Как вам это? Вот подумайте своей юной головой сами… Как какая-то гойка могла сделать правильную математику для его великой теории?
Свиньин не мог ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. Но он начинал понимать, что весь этот разговор потихонечку сползает в попахивающую неприятным дымком ересь. И, не получив от него ответа, приговорённый к сожжению продолжал с тем же жаром:
— Да никак! Ну да ладно, ладно… Он всё равно пролез в нобелевские лауреаты, по другой теме, так как был на удивление упорным человеком. Но я-то его не осуждаю, наоборот, я очень, очень его уважаю. Я просто пришёл к выводу, что его теория — это пшик… Пшик. Всё дело в том, что Е=МС в квадрате… Эта формула, — тут он сделал торжественную паузу и даже подмигнул молодому человеку, — не-вер-на… Да-да… Неверна, неверна… Я только это и хотел объяснить своим тупоголовым ученикам, которые, чтобы не учить уроки, тупые животные, накатали на меня донос. И не подумайте, что я присваиваю себе чужие лавры, я вовсе не был первым, кто подметил, что эта формула неверна. Это выяснил ещё великий и непогрешимый, с точки зрения математики, Юлиан Пуанкаре. А я только повторил его вычисления…
И тут шиноби понял, что пора заканчивать этот научный разговор; конечно, еретик говорил тихо, почти шептал, но тот тип, что лежал на шконке… уж больно тихо он на ней лежал. Не шевелился и, кажется, не дышал. И поэтому он стал думать, как бы заткнуть этот научный фонтан, треть слов из которого Свиньин даже не понимал. А приговорённый к сожжению, не чувствуя насторожённости слушателя, продолжал:
— А тупые последователи Альбертушки, ещё в древние времена, тоже это поняли и решили всё исправить… Недоумки, они взяли его генеральную теорию и разбили её на две теории, надеясь, что смогут таким образом запудрить людям мозги; и, признаться, им это удалось… Завуалировали противоречие… Но всё дело в том, что главный математический аспект, главную ошибку они так и не исправили… И теперь две теории — Общая теория относительности и Специальная теория относительности… — тут он опять сделал торжественную паузу, — с математической точки зрения… противоречат друг другу! Или даже нет, не противоречат, а взаимоисключают друг друга. Понимаете?
У Свиньина все эти теории, все эти значимые или даже великие открытия уже смешались в голове. Но больше всего он волновался о том, что тип на шконке всё-таки слышит их… В общем, нужно было с этим заканчивать. И так как вопрос был задан, он решил ответить, а ещё он был озабочен и, видно оттого, позабыл про стихотворные нормы разговора, коими обычно изъяснялся:
— Вы знаете, уважаемый, я почти ничего не понимаю из того, что вы мне говорите.
— А, не понимаете?! — тут еретик даже обрадовался. — А у вас, может быть, есть с собою карандаш? Если есть, я вам сейчас вкратце, так сказать, концептуально набросаю суть вещей.
И вот это уже было последней каплей, переполнившей чашу допустимого риска, тут шиноби даже поднял ладонь: стоп, уважаемый, стоп, остановитесь.
— Не нужно мне тут ничего концептуально набрасывать, — строго произнёс юноша. — Вы знаете… — он покачал головой. — Вы уже «набросали» себе на костёр, хотите ещё и мне «набросать»?
Как будто ударил математика, тот после упоминания костра моментально сник. А шиноби, от греха подальше, встал и уселся за стол, на свободный табурет.
И едва Ратибор уселся на табурет, как только стал успокаиваться после разговора с еретиком, так сразу в голову пришла мысль, от которой юноше немного поплохело:
«Вот азазель, ведь мне к шести быть у раввинов нужно! А полдень миновал уже. И сколько здесь меня ещё продержат, пока к судье не позовут на разговор?!».
И от одной такой мысли юноша, что всегда держал себя спокойно, теперь вскочил и кинулся к двери, не стесняясь свой суетливости и не скрывая своей озабоченности, стал колотить в железную дверь.
— Любезный друг мой, я прошу, откройте, мне очень нужно говорить с судьёй!
После этого он прислушался и, поняв, что за дверью ничего не происходит, стал стучать снова, на сей раз своими деревянными сандалиями.
— Э… Э… Гой, а вот это ты зря… — поднял голову со шконки неизвестный мужик и предупредил: — Они этого не любят, могут и вломить… А бьют они сильно…
И еретик его поддержал:
— Друг, не надо, полицейские и вправду очень не любят, когда их отвлекают от сидения на стуле.
Но юноша лишь взглянул на него и снова стал стучать ногой в дверь. И тогда мужик на шконке лишь махнул на него рукой и добавил:
— А-а… Разве гою что объяснишь?
И сразу после этого в коридоре послышались шаги, звон ключей и многообещающая фраза, сказанная довольно громко:
— Ну, собаки глупые… Сейчас! Подождите-подождите, уже идём!
И тут же раздался механический лязг и проворот ключа в двери.
Оба сокамерника с интересом глядели на юношу, ожидая чего-то… нехорошего, но смешного. Из коридора в камеру упал свет… И сидельцы камеры смертников были немало удивлены тому, что полицейские, увидав молодого человека, стоявшего у двери, не принялись тут же крутить ему руки, или бить дубинками по голове, или вытворять нечто подобное, а один из них, как раз тот, что обыскивал Свиньина по прибытии, лишь спросил его, хоть и не очень-то вежливо, но ещё и не так чтобы грубо:
— Ну и чего тебе не сидится спокойно, душегуб?
И мужчина со шконки, и еретик разинули рты от такой неожиданной вежливости со стороны полицейских, и ещё больше удивились они тому вызывающему тону, которым молодой человек заговорил с полицейскими:
— Удерживать меня здесь против всяких правил, я требую от вас немедленно судью оповестить, я здесь велением великого семейства Гурвиц и на совете у раввинов должен вскоре быть. Об беззаконном инциденте я непременно извещу семейство Гурвиц, а Бляхеру-домоуправу, как только появлюсь в поместье, я ноту заявлю, и в самой резкой форме, о том судье немедля сообщите.
Это было сказано с такой важностью, с таким пафосом, что на секунду опытные полицейские, повидавшие всяких сидельцев, и те опешили, а потом тот, что обыскивал его, уточнил:
— Это… Так мы не поняли… Чего судье-то сказать надо?
Когда полицейские закрыли дверь и камера снова погрузилась в полумрак, Свиньин вернулся на свою табуретку за стол. Сел и в задумчивости стал тарабанить пальцами по столу. А мужик со шконки, да и еретик от стены молча наблюдали за ним, хоть и с непониманием, но с уважением.
⠀⠀