Не кипой, ни пеотом судья свою удивительную голову не украшал. У его головы вообще не было никаких украшений. Максимальный, так сказать, физиономический минимализм. Ни волос, ни щетины, ни бровей у него на голове не было. Кожа его была бледна, а глаза невыразительны и водянисты. Губы на лице его отсутствовали, даже нос его абсолютно не выделялся на простой его физиономии. Сидел он за столом, а стол был на небольшом постаменте, и посему судья возвышался над подсудимыми и смотрел на подсудимых сверху. Как, впрочем, и положено судье.

Шиноби посчитал почему-то, что Фурдону, к его постному лицу, хорошо пошли бы усы какие-нибудь. По принципу: ну хоть что-то. Но юноша сам себе признавался, что, конечно, это дело вкуса. Сам же Дмитро Фурдон, чья табличка была прибита к высокому столу, чтобы стоявший перед судьей грамотный человек не мог забыть, с кем разговаривает, цену себе знал и без всяких усов. Взлетевший в самые высшие слои Кобринского общества торговец лечебными пирамидками был уверен, что чело украшают не какие-то там дурацкие усы, а его подавляющая всех вокруг врождённая культурность и неоспоримый интеллект, и этого ему было вполне достаточно. Его породистое, как морда козлолося, вытянутое и немного серое лицо выражало его интеллектуальное превосходство над всеми окружающими.

Полицейский подвёл шиноби к белой линии на полу и сказал тихо:

— Тут стой… — а потом и пояснил всё так же негромко: — И не спорь с ним. Жди, когда вопросы начнёт, сам к нему не лезь. Он этого очень не любит.

Тишина висела в зале заседаний. Роскошная безрогая Лилит-секретарь суда, глядя в маленькое зеркальце, тщательно подкрашивала губы. Худой до нездоровья писарь гойского вида замер с пером за своей конторкой, стреляя глазами и уже готовый делать записи.

Полицейский окаменел истуканом за спиной юноши, а тот покорно ждал, когда же наконец судья начнёт. Ведь время-то шло, шло… Впрочем, шиноби уже понял, что к шести часам в поместье он не успеет, и посему волноваться и не думал, а дожидался молча, пока судья начнёт наконец судить. А тот всё рассматривал и рассматривал какие-то бумаги на столе перед собой, не поднимая своего постного лица на юношу.

И наконец, отложив очередную бумагу, уставился на молодого человека водянистыми глазами и задал тому прямо, что называется, в лоб короткий, но необыкновенно емкий вопрос:

— Ну?

И всё.

«Ну? Что «ну»? На это как-то должен я ответить? И что ответить должен я на это? Поистине, таким вопросом первым он подсудимых вводит в ступор, вгоняя в страх и вводя в недоуменье. Не зря мне говорили про судью, что неокрепший мозг он может подавить. Как мне в тот раз сказали: выжечь. С ним осторожным нужно быть. Поэтому скажу ему вот это…».

И тут шиноби с коротким поклоном отвечает судье:

— Несомненно, ваше превосходительство.

Эта, казалось бы, простая фраза вызвала у судьи некоторое недоумение; он, не отрывая своих рыбьих глаз от молодого человека, решает уточнить:

— Чего несомненно-то?

— Помощницей прекрасной вашей мне было велено вам не перечить, и посему, чтоб не прослыть невежей, я буду с вами часто соглашаться. Так часто, как то вреда не станет причинять тому заданию, с которым я приехал.

— А-а… Значит, соглашаться будешь? — с некоторым оживлением переспросил судья. — Значит, ты признаёшься, что грабил дом хозяйки пивоварни госпожи Шульман? И при этом насиловал её в извращённой форме.

— Нет, не признаю, — тут же отвечает шиноби с улыбкой.

— Да как же так? — продолжает удивляться судья. — Сначала ты говоришь, что не будешь мне перечить, и тут же перечишь?

— Вы знаете, в семантике всё дело; я обещал вам не перечить часто, но я не обещал всё признавать, — пояснил ему шиноби. — Зачем мне признаваться в том, что я не делал? Вот и не признаюсь, хотя по-прежнему перечить не решусь вам.

Тут Фурдон берёт в руку деревянный молоток, потом некоторое время таращится на Свиньина и, несмотря на то что тот молчит и внимательно слушает судью, стучит молотком по столу и прикрикивает:

— Молчать!

— Как пожелаете. Я буду нем как рыба, — обещает Ратибор.

— Молча-ать, молчать, я сказал! — он снова стучит молотком. Потом кладёт его и снова смотрит на юношу. — Ты же гой… Откуда ты знаешь вот это вот… — тут судья щёлкает пальцами, стараясь что-то вспомнить. — Вот это вот слово… Ну, ты только что сказал его…

— Вы о семантике, — догадывается шиноби, — науке слов и смыслов.

— Да. Да… Семантика, — нехотя соглашается с ним судья и продолжает немного возмущённо: — Ты же типичная гойская свинья, ты бродяга и убийца, откуда ты можешь знать такие красивые словечки?

— Мне очень жаль, но так уж получилось, — как бы извиняется шиноби за свою образованность. — Всё детство я провёл в библиотеке, а развлечений было там немного.

— Чёртовы образованные гои, таскаются тут, продыху от них нет, — бурчит себе под нос судья. — Ладно, сейчас мы тебя проверим!

Тут Фурдон тычет пальцем в сторону Свиньина и начинает говорить низким голосом, и причём такими басовитыми тембрами, что пробирают до глубины души всякого, кто их слышит. При этом он ещё и гипнотизирует молодого человека водянистыми немигающими глазами, словно пытаясь заморозить его своим рыбьим взглядом:

— Вы-ы, гои-и, все поголовно тупые и ленивые, вы пьяницы и бездельники, ваш мозг не похож на человеческий, вы недалеко ушли от свиньи или обезьяны, у вас никогда ничего не было: ни государства, ни экономики, ни общественного устройства, ни науки, ни процентных ставок — всё это вам придумали мы! Мы! Те, кого называют истинный народ. То есть кровные! Только под руководством кровных господ ваше общество ленивых, тупых, жадных, завистливых и изворотливых рабов пришло к современному благополучию и благоустройству. До нас вас вообще не было!

«Ты погляди, как наседает рьяно, он «горлом» пробирает до печёнок, — невольно восхитился услышанным шиноби. Его обдавало фразами, словно волнами. А голос судьи докатывался до юноши, как тяжёлая и мрачная музыка, накрывавшая его с головой. — И вправду, неокрепшему рассудку волну такую не перенести. Моим учителям я должен поклониться, что с молодых ногтей вбивали мне, иной раз, может, даже через слёзы, как нужно выносить ментальную атаку, как отразить психический наскок».

А тут судья ещё и встал во весь рост из-за стола и продолжал реветь, нагнетая низкие вибрации:

— Только мы несём вам, тупым обезьянам, свет просвещения! Хотя на кой хрен он вам сдался, этот свет, при вашем-то сволочном и неуважительном характере, мне до сих пор непонятно! Только нас можно считать образованными. Только кровные имеют право употреблять такие слова, как «семантика» или, к примеру, «проктология», да и все прочие умные словечки тоже. Ты согласен со мной, беспросветный ты дурак?

В зале повисла удивительная тишина, такая тишина, что юноше стало слышно, как за его спиной сопит полицейский; секретарша-Лилит вся раскраснелась и буквально поедала судью глазами, а судебный писарь и вовсе превратился в манекен с остекленевшими глазами. Да, манера судьи вести беседу производила впечатление, и, оценив её, шиноби заговорил:

— Тут к сказанному нечего добавить, во всём вы правы безусловно. Не смею вам противоречить, все ваши тезисы бесспорны, и глупо было бы искать ошибки в них, — согласился Свиньин сразу, даже и не думая что-то опровергать.

А сам думал при том: «Теперь-то ясно, как Фурдон прехитрый с успехом продавал болезным пирамидки, что вылечить не могут никого. Вот так он заревёт, трубой иерихонской, гортанным рыком, басом этим низким, тут и здоровый купит пирамидку, для профилактики на всякий грустный случай».

Но сказанная им тирада почему-то немного насторожила судью, и он, не садясь в своё судейское кресло с высокой спинкой, а чуть наклонившись через стол, по-прежнему не сводя глаз с молодого человека, неожиданно для Ратибора спросил у него:

— А как ты себя чувствуешь? А ну-ка отвечай, подлая собака.

— Признаться, чувствую себя я точно так, как должен чувствовать себя в тюрьме сидящий или представший пред судьёй непогрешимым, — с некоторым удивлением отвечал юноша.

А судья смотрел на него, не отводя глаз, и продолжал спрашивать:

— И что же, у тебя, подонка, даже брюхо не свело, неужели ты вдруг спонтанно не захотел только что в сортир?

И, к удивлению Свиньина, из-за его спины заговорил полицейский:

— Господин судья, у меня что-то прихватило… Прямо весь кишечник скрутило. Аж в пот шибануло…

— Да заткнись ты, в пот его шибануло… — Фурдон раздражённо машет на полицейского рукой, как на что-то незначительное, и ждёт ответа от Ратибора.

— Признаться, ничего такого, — Свиньин на секунду прислушался к своим внутренним ощущениям. — Естественных процессов цикл течёт согласно ожиданьям.

— Согласно ожиданьям? — кажется, судья немного обиделся, ну, или разочаровался таким ответом шиноби. И он бурчит себе под нос: — Чёртовы бродяги. Таскаются тут, и ничем их не проймёшь. Согласно ожиданьям у него всё.

И тут снова в их диалог влезает полицейский и голосом, потерявшим всю свою мужественность, сообщает:

— А у меня так и вовсе не согласно ожиданиям… — дальше он просит: — Господин судья, дозвольте покинуть заседание. В связи с неожиданными обстоятельствами, как говорят адвокаты, непреодолимой силы.

У Фурдона и так было настроение не очень, а тут ещё этот лезет со своими просьбами, и посему он, забыв про молоток, лупит по столу ладонью:

— Да замолчи ты, олух! Чего ты всё время влезаешь в разговор?!

— Но, господин судья… — начинает стонать полицейский.

Однако Фурдона не остановить, он хватает молоток и лупит им по столу, крича в зал, так что от крика у него вылезают глаза из орбит:

— Молчать! Молчать, я сказал, насекомые! Всем… Мол-ча-ать!

И когда в зале повисает абсолютная, можно сказать, гробовая тишина, он наконец кидает молоток на стол и говорит юноше:

— Ну а ты… — он снова указывает на Свиньина пальцем. — Ты… Раз у тебя, свинская собака, с кишечником всё так хорошо, отправляйся-ка в камеру и посиди там ещё недельку-другую. И посиди…

Но шиноби даже не стал судью слушать, а, перебив его, заговорил:

— Нет, это произвол, сие недопустимо. Хочу вас сразу я, судья, предупредить: я, Ратибор Свиньин, здесь представляю известную семью, я представляю интересы рода Гурвиц. И вам о том известно, несомненно. Ведь документ о полномочиях моих изъял ваш человек сегодня утром. И, как посланник славного семейства, предупредить желаю вас, судья, что сообщать о всяческих препонах, творимых мне в местах прекрасных ваших, своим работодателям я должен. При этом также сообщать я должен все имена всех тех господ беспечных, что отнеслись ко мне с неуваженьем. Ведь, относясь ко мне с неуваженьем, они плюют в известное семейство. И если задержание моё списать возможно на досадную ошибку, то отправление посланника в темницу — уж не ошибка то, а злая чья-то воля. И, безусловно, будет любопытно семейству старому и славному к тому же, кто их посланника, нарушив все законы, отчаянным судебным произволом на нары бросил в смрадные темницы. О том я вас, судья, прошу не забывать!

Бледное лицо судьи стало ещё бледнее. Этот чёртов гой очень, очень его раздражал, вот только всё, что он говорил… могло быть правдой. Ведь и вправду мамаша Гурвиц могла и осерчать на судью за вопиющее к ней неуважение. Да-да… Конечно, конечно, она сидела где-то там, в глубоких лабиринтах своего поместья, а судья сидел в крепком здании суда за многие километры от неё… Но ведь она могла не пожадничать и потратить пятьдесят-шестьдесят шекелей и нанять какого-нибудь ублюдка-шиноби, вроде того, который стоял сейчас перед ним. А с этими бродягами, всем известно, шутки плохи. Такой и в ресторане, и, не приведи Яхве, в туалете заколоть может, в самый, так сказать, неожиданный момент. И как ни хотелось Фурдону отправить этого сопливого наглеца в камеру, да чтобы там ему ещё и бока намяли, он не решался этого сделать. И, поднимая бумажку со своего стола, лишь произнёс не очень-то и уверенно:

— Мои люди уверяют, что это твоё удостоверение… оно фальшивое. Филькина грамота, как говорят у вас, у гоев. Так что никакой ты не посланник. Ты бродячая сволочь… Жулик и собака блохастая.

Да вот только выкладывал он все эти свои доводы без энтузиазма и скорее по инерции, чем обдуманно и обоснованно. В голосе судьи не слышалось уверенности. Нет, не было её. Фурдон знал, что удостоверение, которое он держит в руках, подлинное, но не знал, что ему делать дальше, и поэтому юноша решил его додавить, но аккуратно, так, чтобы не выставить его дураком перед подчинёнными и не обозлить ещё больше.

— Экспертами допущена ошибка, — шиноби машет рукой. — встречается такое повсеместно. Но если вы решите уточнить, то в канцелярии поместья вам расскажут, что я уже встречался с управдомом. Мои бумаги он прекрасно рассмотрел, ни на секунду в них не усомнившись. Я думаю, что досточтимый Бляхер вам может лично их удостоверить.

Честно говоря, юноша уже начал склоняться к мысли, что все его злоключения с полицией и судом организовал сам управдом, но об этих его мыслях судье, да и вообще кому бы то ни было, знать было не нужно. Поэтому Ратибор и сослался на Бляхера: мол, он-то знает, кто я, чего же вы-то тут… дурачитесь.

И тогда Дмитро Фурман небрежно кинул бумагу, удостоверяющую личность Свиньина, на стол и сказал:

— Убирайся отсюда, — и, пытаясь как-то себя успокоить, добавил: — Не дай тебе Бог ещё раз мне попасться на мои глаза. Сажать тебя нельзя, как я понял, но вот гнать тебя пинками до самой границы… Я тебе организую, собака глупая.

Юноша поклонился, потом подошёл к столу, взял с него свои документы, ещё раз поклонился и пошёл из зала заседаний прочь.

— Не гони, не гони… — полицейский спускался за ним по лестнице не спеша, он был хмур и сосредоточен. Смотрел себе под ноги и вздыхал. Юноша, едва выйдя из зала суда, сразу взглянул на часы в коридоре и понял, что он уже опоздал, а посему тоже не торопился. Так они дошли до первого этажа, где Свиньин напомнил ему про свои вещи, отобранные перед посадкой в камеру.

Вещи ему было возвращены другим, толстым полицейским, что дежурил у камер. Свиньин, получив от него узелок с деньгами, решил пересчитать их и, пересчитав, заявил:

— Двух шекелей здесь не хватает.

— Всё, что было, всё ты получил, — нагло заявил толстяк и нравоучительно закончил разговор: — У нас здесь не воруют.

И тогда шиноби повернулся к своему конвоиру:

— Как странно; но тогда… к судье придётся мне подняться снова.

И конвоировавший его полицейский — он по-прежнему хмур и сосредоточен на чём-то своём, невооружённым взглядом видно, что ему сейчас не до этих мелких дрязг и разбирательств, — вдруг и говорит сослуживцу строго:

— Верни ему всё.

У толстяка на лице возникает красноречивая гримаса: этакая смесь удивления и разочарования. Он явно не понимает, что тут происходит, но товарищу не перечит, достаёт из кармана деньги, берёт две монеты, кладёт их на стол перед Ратибором и говорит:

— А… Так вот они. Закатились случайно.

⠀⠀