Нет, это ему не показалось. Он даже не успел закрыть глаз, как под потолком, в том самом месте, на которое он уже обращал внимание, всего на мгновение мелькнул, вспыхнул и погас жёлтый огонёк. Ну, теперь-то он не мог это игнорировать. Свиньин снова прибавил света, взял лампу, вытащил из ножен вакидзаси, подошёл к тому месту, где, по его мнению, мелькнул жёлтый свет. Там был стык кусков кожи. Вот только шов был неровный. Везде относительно ровный, а там словно дрогнула рука скорняка. Пять-шесть сантиметров кривого шва и выпуклость под ним. Нет, он не мог оставить это без внимания. У входа по-прежнему стояла стремянка Муми, и Ратибор взял её и аккуратно, чтобы не разбудить притихшую после лекарств ассистентку, поставил лестницу как раз под кривым швом. После влез на лестницу и, подсвечивая себе лампой, стал рассматривать неровность. Он прикоснулся ко шву рукой, и…
Тот вдруг разошёлся… Края кожи отодвинулись в стороны, и из-за неё, словно из-за век, на шиноби уставился… настоящий живой глаз. Жёлтый и глубокий, как у кота или собаки, что смотрят на тебя из темноты. Вот только величиной он был с глаз хорошего козлолося. Признаться, юноша такого не ожидал, он отдёрнул руку и от неожиданности едва не выронил лампу.
«Вот азазель!».
И так как к коже он больше не прикасался, «веки» глаза сначала «моргнули», а потом и сомкнулись. Всё, зрачка больше не было видно. Типа: не лезь, я сплю.
Ратибор не спешил слезать вниз. Он снова поднёс лампу и рассматривал складку кожи. Свиньин прекрасно знал и биологию, и анатомию. Ему было очевидно, что сам по себе глаз существовать не мог, к нему должны были подходить «питание и управление» — сосуды, нервы. Нет-нет, домов с глазами не бывает. Его кто-то установил тут, значит, где-то должен быть и мозг, который воспринимает сигнал от этого крупного органа. И выяснять, где находится принимающий орган, он, конечно, не стал.
«Следят — и пусть следят, на то имеют право, для них я человек чужой и быть могу враждебен. Их наблюденье мне не повредит, но об уменьях новых, о новых техниках, что тут я обнаружил, сенсею непременно напишу. Ему то будет любопытно».
Он ещё раз осмотрел «веко» на потолке и стал спускаться вниз.
⠀⠀
Едва рассвело, он встал и, выполнив полный комплекс утренних упражнений, сам — так как Муми была слаба и еле разговаривала, — сходил за водой и стал мыться. Даже завтракать не стал. Помывшись, оделся и пошёл в резиденцию мамаши Эндельман, где попытался добиться встречи с домоуправом Бляхером. Но один из секретарей домоуправа, тот, что носил меховую шапку в виде шайбы, зевая, заметил ему высокомерно, что господин Бляхер так рано никого не принимает, и порекомендовал зайти часа через три.
После этого шиноби выяснил, где в поместье находится менталограф, и отправился туда, чтобы отправить менталограмму своему нанимателю.
Тихая будка на холме, стены, поросшие болотным мхом почти до малюсеньких окон, дверь, распухшая от вечной влаги, а над будкой — стеклянная, метров пять в высоту, ментальная мачта и дым из трубы. Вывеска рядом с дверью гласила: «Менталограф: моментальная связь с любой точкой планеты». И приписка мелкими буквами: «Но не дальше трёх сотен км».
Три сотни километров? Это больше, чем шиноби было нужно. И он, открыв тяжёлую дверь, вошёл внутрь.
А там в тусклом свете, что падал из окошек, сидели за широким столом две женщины. Их в подобных заведениях всегда две. Ментал и кассир-оператор. Обе своими могучими телами в совокупности уверенно переваливали за два центнера. А покрыта вся эта телесная прелесть у обеих была каким-то равноцветным тряпьём свободного кроя, в котором легко угадывалась претензия на элитарность. Богемности и утончённости их виду добавляли дешёвые, видно самодельные, браслетики и фенечки, а также крупные бусы, точённые из разных пород деревьев. В общем, даже неискушённому наблюдателю было видно, что перед ним дамы высококультурные и занимающиеся исключительно высокоинтеллектуальной деятельностью.
Женщины, обжигаясь, пили из блюдец слегка дурманящий свежий грибной отвар. Отвар был необычайно ароматный и крепкий, скорее всего грибы были недавно собранные, а не сушёные, как у всякой голытьбы. У одной из них глаза были белыми и чуть навыкате, она ими почти ничего не видела, а прямо во лбу у женщины, по центру, чернело отверстие, круглое, диаметром в сантиметр. По глазам и дыре в голове любой мог без подсказок догадаться, что перед ним ментал. Или, как было принято говорить у пытмарков, менталка.
— Татьяна, кого принесло-то? — спросила она, перестав дуть на жидкость в блюдце.
— Дунь, да вот, припёрся какой-то, — отвечала менталу кассир, внимательно оглядывая шиноби и делая вывод: — Пришёл какой-то… не пойми кто, как говорили великие классики, мои предки, — хрен с горы.
— Не коммерсант? — уточняет Дуня.
— Да какой там, — отвечает Татьяна с явным пренебрежением. — Шаромыжник, бродяга какой-то.
— А он не рыжий? — с надеждой интересуется Дуня-ментал. А шиноби между тем подходит к столу и останавливается. Кланяется.
— Да хрен его поймёшь, он в шляпе и, кажется, мальчишка совсем, — и тут Татьяна-кассир, его разглядев, сообщает. — Да нет, не рыжий. Серый, обычный, как и все гои.
— Эх, уныние, — вздыхает ментал, закатывая свои белые глаза к потолку, с прихлёбом отпивает из блюдца и произносит с некоторой горечью: — А я так люблю рыжих, особенно статных… Чтобы был такой… такой…
— Да знаю я, знаю, — перебивает её Татьяна, — ты любишь рыжих, статных и очень богатых. Как говорил классик, чтобы был «весь из себя».
— Рыжий и весь из себя… Я его прям вижу… Богатый… Чтобы не работать больше… Да-а-а… — тянет ментал Дуня мечтательно, потом отпивает пьянящего отвара и снова тянет, теперь ещё и томно: — Ой, как за-амуж охота-а… Ой, как охота-а-а…
— Дунька… Вот прям бесишь… одно и то же… одно и то же, целыми днями, — обрывает её мечтания Татьяна-кассир. — Угомонись ты уже… Замуж ей охота… Прям как у Островского… Между прочим, всем охота, а все сидят и терпят… Работают… Пей вон грибы, и отпустит тебя, — тут она наконец обращается к Свиньину: — Ну, чего тебе, бродяга?
— Простите, что отвлёк вас от мечтаний и от испития приятного отвара, — отвечает молодой человек. — Мне нужно сообщение отправить.
— Конечно, сообщение, тут у нас менталограф, а не огород, — хмыкает кассир; она безусловно умная женщина, умеющая выдавать сарказм. — Не за редиской же ты сюда явился, балбесина.
— Ой, за редиской! Ха-ха… — засмеялась Дуня-ментал и качнула своим центнером, усаживаясь поудобнее. — Ну, Танюша, ты прямо выдаёшь сегодня. За редиской… Остроумная ты, что ни говори.
Татьяна явно довольна похвалой товарки и теперь уже снисходительно интересуется у юноши:
— Куда сообщение-то посылаем, номер говори, если помнишь, конечно, идиотина.
— Тринадцать тридцать шесть, — сразу отвечает шиноби. Он по-прежнему учтив. — Я времени у вас не отниму, мне нужно передать совсем немного.
Но Татьяна лишь махнула на него рукой: помолчи. Сам же достала откуда-то из-под стола нечто похожее на верёвку с наконечником и пока Дуня в очередной раз отпивала из блюдца отвар, бесцеремонно, едва ли не с размаха и со шлепком, воткнула этот наконечник Дуне в дыру на лбу, прибавив:
— А на-ка, хрясь! — и заметила: — Да как же я люблю свою работу. Это лучше, чем книжки писать! Клянусь люлькой Тараса.
— Ой, ой-а… — заорала Дуня, откидывая голову назад и бросая блюдце с недопитым отваром на стол. — Ой, Таня, едрит твою библиотеку. Таня! Ты так меня убьёшь, как Онегин Ленского. Не за хрен, а только ради форса. Ну сколько раз просила тебя не делать так, Таня! Чтоб тебя распёрло… Чтобы ты больше букв не увидела.
— Ну ладно, ладно, чего ты разоралась-то, как чайка у Чехова в третьем акте, — примирительно говорит Татьяна, а сама берёт брошенное блюдце и ставит его к кастрюле с отваром, — ты давай настраивайся, настраивайся… Ищи волну.
— Ищи волну! — зло орёт Дуня. — Ты так мне треснула, что у меня все настройки слетели, теперь вот по новой всё настраивать! — тут она начинает издавать звук «О». Звук идёт почти из носа, а белые глаза ментала Дуни подняты к потолку: — О-о-о-о-о… — потом она поправляет штекер во лбу и трясёт головой: — Ой… Погода, что ли, плохая, буря, что ли, как у Горького в песне про буревестника… — и она снова гундосит: — О-о-о-о-о-о-о… Центральная, центральная… О-о-о-о-о-о-о…
А Татьяна тут глядит на шиноби и, отпивая из блюдца, комментирует:
— Подожди, босяк, ментал ищет нужные течения в эфире.
Свиньин только кивает ей в ответ: я всё понимаю.
— Центральная… — продолжает Дуня. — Центральная… О-о-о-о-о… Какая же ты, Танюха, паскуда, ты хуже Кабанихи из Грозы. Надо же… Штекер мне аж до самого гипоталамуса загнала, все контуры перепутала… Всё плывёт… У меня гипофиз сместился к хренам… Центральная… Нет, ничего не слышу… Нет связи… Татьяна, скажи этому, пусть завтра приходит… Сегодня релейка занята… Весь эфир всклокочен…
Ратибор смотрит на Татьяну: ну, мадам, и что делать будем? Но та неожиданно поднимает вверх ладонь, типа: не боись, сейчас мы всё разрулим, связь наладим, эфир успокоим. И поясняет:
— Ты, дубина, не волнуйся… Дунька — она… она как главный герой одноименного романа Гончарова. Нихрена делать не хочет. Не любит она всего этого, ей бы целый день грибы лакать да о рыжих миллиардерах мечтать…
Потом откуда-то из своих пышных и несвежих одежд достаёт длинную чёрную иглу с чёрной толстой ниткой. Заносит её за спину всё ещё глядящей в потолок и что-то бормочущей Дуне и… втыкает иглу той куда-то ниже спины.
— А-а-а-а… Таня! — взревела та, подпрыгнув на полметра от лавки и грузно плюхнувшись обратно. — Ты, Таня, свинья! Салтычиха! Ну нельзя же так, Таня, у меня хрупкое сердце, я вообще с тобой разговаривать скоро не буду, буду только мычать тебе, как Герасим барыне.
— Дуня, — строго говорит ей Татьяна. — Лови эфир! Не ори… Настраивайся… Лови эфир, Дуня. Сконцентрируйся… Лови эфир. Дыши, Дуня, дыши и лови эфир.
— А-а-а-а-а!.. — на этот раз Дуня уже не гундосит, а орёт низким грудным голосом. — Центральная… Таня, как ты меня заколебала… А-а-а-а-а!.. Центральная, я девяносто шестьдесят семь, дай релейку… Центральная… — и уже через секунду она спрашивает с надрывом и страданием: — А номер абонента кто мне подскажет? Или я должна его помнить, как Герман карты?
— Тринадцать тридцать шесть! — сразу откликается Свиньин.
— Тринадцать тридцать шесть, — повторяет за ним Татьяна, но ментал и без неё уже настраивает своё приёмно-передающее устройство и уже через несколько секунд говорит, почти выкрикивает:
— Текст! Читай текст!
— Прибыл вчера вечером! — немедля отвечает ей шиноби.
— Прибыл вчера вечером. Тчк, — повторяет Дуня. И сразу просит: — Дальше давай.
— Приняли достойно. Верительные письма передал домоуправу Бляхеру, — продолжает шиноби.
— Приняли достойно, зпт, верительные письма передал домоуправу Бляхеру. Тчк, — вторит ментал, не отводя белых глаз от потолка.
— В дом допуска не дали, жду совета раввинов, — продолжает Ратибор. — Бляхер обещал ускорить дело. Всё.
— В дом допуска не дали, зпт, жду совета раввинов. Тчк, — вторит ему Дуня. — Бляхер обещал ускорить дело. Тчк, — как только Дуня закончила текст, она застонала: — О-о-о-о… Как мне хреново, как Родиону у Порфирия Петровича.
— Всё… Успокойся, успокойся, — Татьяна вытаскивает из головы ментала штекер, наливает в блюдце новую порцию отвара и даёт его товарке, — вот, держи. Держи, говорю, ну… Хлебни… Хлебай давай, и успокой свою всклокоченную душу, попей-попей ещё… Скоро к тебе придёт твой рыжий, богатый, упитанный…
— Придёт? — с надеждой спрашивает ментал, поднимая блюдце и делая глоток.
— Придёт-придёт, и поедете вы с ним за границы, и будете кататься туда-сюда, туда-сюда, по всем самым лучшим местам, как Фонвизин по европам, — продолжает Татьяна и гладит Дуню по засаленным волосам, а сама потом глядит на шиноби и шепчет:
— Ну чего стал, стоеросина, чего на дверь косишься, деньги платить будешь или винтить собираешься? Слышь, граф Монтекристо, не вздумай бежать. Гони деньги по-хорошему. Как говорил Пьер Безухов: шекель двадцать на бочку, не то размотаю, как Долохова.
Не произнося ни слова, шиноби достал из кармана свой узелок, отсчитал требуемую сумму и с коротким поклоном положил деньги на стол перед Татьяной. Та сразу сгребла деньги, мельком глянула, не обманул ли он её, и попрощалась:
— Аревуар, очкарик.
— Мне кажется, но наша с вами встреча, боюсь вас огорчить, последней не была, — развёл руками юноша. — Со мною вам ещё увидеться придётся. Увы.
— Да? Ну тогда оревуар, идиотина, — небрежно отвечала Татьяна, размешивая в кастрюле грибной отвар деревянной ложкой, а потом с удовольствием облизывая её мощным языком. И под конец, этой же ложкой помахав молодому человеку, добавила: — Как говорила Анна Каренина: давай, до скорого!
⠀⠀